Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

Тамм поднял на него глаза.

– Рыжая, как кошка! – ответил Тамм и растянулся в улыбке.

Смолин глазами показал ему на дверь.

– Что там? – тихо спросил Тамм.

– Посмотрите! – тихо ответил Смолин.

Заинтригованный, Тамм приоткрыл дверь и долго cмотрел в щелочку.

– Похожа, немножко, только моя Кристина выше, и талия у неё тоньше, хотя… похожа! Ищё моя Кристина рыжая, как медь, а этта золотая, как спелая рожь!

«Златые власы́!» – подумал Смолин. – А почему она стоит в коридоре?»

Тамм как будто бы услышал его немой вопрос.

– Она садилась вместе со мной и о чём-то шепталась с проводником, похоже, она без места…

В этот момент снова открылась дверь, вошёл проводник и положил на столик два лимона.

– Послушайте, любезный… – начал Смолин, но Тамм его перебил:

– Что эта дама? Она без места?

– Так точно, ваше степенство! Военное положение… я знаю, не положено, но так она просила… так просила. Она едет с фронта, в Петроград, потом в Оренбург… на фронте погиб её муж, или пропал без вести… она его искала и, как сказала, поиздержалась… У неё есть билет в третий класс… как вы справедливо изволили заметить – без места… В Петрограде у неё родственники, они помогут…

– Так сто зе вы? Прикласитте её к нам в купе, нам всё равно не спатть, во сколько поезд прибывает в Питтер?

– В час тридцать ночи…

– Тем полее, пускай с нами, хотя пы посититт!

Тамм опередил все мысли Смолина: «Чёрт бы его побрал!»

– Как пожелаете, ваше степенство, только если они согласятся!

– Конечно, конечно, люпезный, предложитте… что вы стоитте?.. Нам всё равно не спатть…

– Как пожелаете, сей секунд…

– Только не закрывайте тверрь… – добавил Тамм и посмотрел на Смолина, но тот махнул рукой, мол, пусть предложит при закрытой двери, мало ли, ей будет неловко, ещё спугнёт! Тамм его понял и тоже махнул рукой:

– Закрывайте…

Когда дверь закрылась, они оба потянулись – за пиджаком Тамм, а Смолин за кителем, и вдруг поручика как будто ударило: «Мошенники!» Он моментально вспомнил, что в кармане Тамма, будто бы невзначай, мелькнула колода карт, вспомнил, какой взгляд метнул на его карты на столе проводник… При всём при этом рядом оказалась молодая красивая женщина без места, у которой уже наверняка приготовлена слезливая история. Тамм попросит у проводника новую колоду, колода будет краплёной, выйдет так, что женщина примет предложение поиграть «по маленькой ради будущего долга», который пообещает отдать «при встрече»… Смолин слышал много таких историй от сослуживцев, в особенности тех, кто ездил в командировки с казёнными суммами по ремонту конского состава, и русская литература была полна этим. Он незаметно для соседа локтем дотронулся до портмоне на поясе, где у него были зашиты деньги, и решил, что ни с кем играть не будет и будет пить свой коньяк. Настроение испортилось, и он единым порывом проклял всех хамов, начиная с Жамина, досталось Лауме, и Тамму, и этой незнакомке, которая вот-вот войдёт.

Незнакомка вошла и встала, не зная, что ей делать. За её спиной маячил проводник, Смолин увидел, что тот держит саквояж, видимо незнакомки.

Смолин застегнул все пуговицы и снова незаметно дотронулся локтем до пояса. Тамм привстал и начал застёгивать пиджак.

– Присаживайтесь, прошу, вы, верно, устали…

– Мне неловко вас беспокоить, господа, – произнесла вошедшая и продолжала стоять.

Она была такая красивая, что Смолин забыл о своих тревожных мыслях и захотел, чтобы она на несколько минут села рядом с Таммом, чтобы лучше её рассмотреть. Она так и сделала и оказалась прямо перед поручиком.

«Они договорились!» – снова предательски мелькнуло у него.

– Тамм, гласный городской думы Ревеля, Тамм.

– Иванова, жена… подпоручика Иванова, – сказала вошедшая и вдруг побледнела, и у неё опустились плечи.

– Смолин, – представился последним поручик.

Тамм и Смолин, слышавшие предварительный рассказ проводника, украдкой глянули друг на друга и не знали, как продолжать разговор и уместно ли это.

«Так жена или вдова?» – возник вопрос у Смолина.

– Вы, господа, не обращайте на меня внимания, я тут в уголочке посижу, мне очень неловко, что я позволила себе вас обеспокоить…

Смолин украдкой её разглядывал, и ему показалось, что гостья очень уставшая, можно сказать, измождённая. «А что же её в другие купе никто не пригласил, наверняка в других купе едут дамы?..» – задался вопросом поручик, но ответ был только у проводника, а его просто так не спросишь, ввиду того, что они могут оказаться заодно.

– Вы устали, вам, наверное, трудно пришлось? Извините, может быть, я спрашиваю лишнее?

– Ничего страшного, вы вправе, я приехала искать мужа, мне помогал Красный Крест…

– Нашли? – спросил Тамм, он наклонился и сбоку заглядывал ей в глаза.

– Пока нет, но направили в Германию письмо, запрос, может быть, мой муж попал в плен…

– Навернякаа, – уверенно, как будто бы на том участке фронта, где пропал подпоручик Иванов, Тамм служил немецким комендантом. – Я таких историй слышал мноко!!!

Женщина глянула на него и вытащила из-за манжеты платок, в её глазах дрожали слезинки. Смолин подумал, что если эта история, которую она рассказывает, – враньё, то она прекрасная актриса. Однако он уже два года на войне и знает, кто и как на ней выглядит, гостья выглядела, прямо сказать, неважнецки: её потёртый саквояж, её дорожный костюм, который производил впечатление, как будто бы она его много дней не меняла.

– Как прикажете вас величать, прошу, извинитте… – Тамм продолжал заглядывать ей в глаза, и это стало раздражать.

«Старый хрен, лезет с любезностями! Или изображает?..»

Гостья посмотрела на Тамма, потом перевела взгляд на фотографическую карточку на столе.

– Ах, это моя жена, Кристина, – кинулся Тамм, – я етту по делам в Петербург, а потом в Хельсингфорс.

Смолин приподнялся.

– Михаил Юрьевич, с вашего позволения, извините, забыл представиться…

– Фы поразили нас своей красотой, поэтому мы все всё позапыыли…

– Варвара Степановна, – сказала гостья, точнее, пролепетала, настолько у неё был слабый голос.

«Да нет, не похоже, чтобы они были одной шайкой!» – эта мысль несколько успокоила Смолина.

– А в каком полку служил ваш муж?

– Да я как раз хотела спросить, может, вы с ним где-то встречались, фамилия у нас очень распространённая…

– Да, я помню, подпоручик Иванов…

– Он из са́мого Оренбурга вёл свою маршировочную роту и писал мне из каждого города, последний раз из Риги и даже прислал открытку…

– Маршевую… – подсказал Смолин.

– Маршевую, – поправилась Варвара Степановна. – Я в военных делах совсем-совсем не понимаю…

– Таа! Я тоозе не понимаю, а вот вы угосяйтесь, тут сыр и лимоны, я их ссяс нарежу колечками, и тогда их можно будет взять вашими нежными пальчиками. И коньяк! – многозначительно уставился Тамм.

Смолин, когда услышал про «нежные пальчики», готов был ударить попутчика… Или принять это скептически? Главное – не выдать себя!

– Не желаете? – Тамм уже расставил три стопки и ловчился налить так, чтобы не пролить.

– Что вы! – в испуге пролепетала Варвара Степановна. – Я совсем не употребляю спиртного.

– Я сейчас попрошу у проводника чаю, – произнёс Смолин и стал подниматься. Идея с чаем пришла к нему вовремя, можно будет осторожненько задать проводнику тот самый вопрос…

В этот момент постучали, и проводник, придерживая дверь левым локтем, втиснулся в купе.

– Простите великодушно, вы когда попросили лимон, я, грешным делом, подумал, что чай вам будет в самый раз… превосходный чай, рекомендую, колониальный, по тридцати рублей за фунт…

«Заговор! – всё больше и больше уверялся Смолин. – Конечно, они обо всём договорились!» А Тамм уже налил коньяк и поднял свою стопку.

– Я предлакаю выпить за наше такое случайное и замечательное знакомство, а моя чудесная супруга Кристина мне этот маленький крехх проститт… – Он выпил и взялся за сыр. – М-м-м! – промычал он. – Угосяйтесь, сыр превосходный, у нас делают сыры не хуже француусов.

Варвара Степановна взяла кусочек и поднесла ко рту, и Смолин увидел, что её нежные пальчики давно не знали настоящего ухода.

«Да нет же, – он даже повёл головой, – не может быть, чтобы всё было так подстроено – и слёзы настоящие, и пальцы, как будто она ими полгода пряла!..»

– А где вы искали вашего мужа? – осторожно спросил он.

– Его полк стоял на болоте… Тирольском или как-то так, я не очень разобралась, мне так послышалось…

– Тырульское… это болото в Курляндии называется «Тырульское», оно самое большое в этой местности… – поправил Тамм.

– Да, – произнесла она, – я могла ошибиться!

По тому, как гостья съела сыр и поглядывала на другие куски, Смолину показалось, что она натурально голодна. Он был не голоден и решил, что будет угощаться только для приличия, а сам посмотрит, что будет дальше.

– А у вас имя-отчество прямо как у поэта Михаила Юрьевича Лермонтова, – неожиданно произнесла Варвара Степановна, и Смолин посмотрел на неё. Варвара Степановна улыбалась. Смолин удивился, но сердце у него как-то так – дрогнуло, однако он скрепил его… Она улыбалась глазами и чуть-чуть уголком рта, так тепло и уютно, что Смолин потерялся, но надо было что-то отвечать.

– Это была фантазия моей матушки…

– А вы, случайно, не сочиняете? – спросила его Варвара Степановна.

– Та, торогой сосетт, может, фы сочиняете? Если та, так может скраситте наше путешествие?..

Смолин не знал, что думать, однако внутренне зарделся, конечно, он сочиняет, но нельзя же было… кроме того, это неловко, ведь он это делал только для себя и Эсмеральды.

Варвара Степановна зашевелилась.

– Я на секундочку вас оставлю, господа… я на секундочку! – Она поднялась и оказалась очень близко от Смолина, почти вплотную, он даже отодвинулся. И случилась ещё одна странность – он вдруг почувствовал себя как в ранней юности, когда, обучаясь бальным танцам, первый раз дотронулся до талии девочки-подростка, такой же, как и он. Это было очень волнительно, только потом были женщины, зрелые и опытные.

Варвара Степановна вышла, там, где она только что стояла, остался аромат, это были не духи, чего можно было ожидать, это был аромат чистоты и совсем немножко духов.

– Фы не теряйтесь, – зашептал ему Тамм, он склонился к Смолину так близко, что тот ещё отодвинулся. – Я челофек уже старый и дважды женатый, а фы…

Он ещё что-то говорил, очень тихо, но напористо, и поглядывал на дверь, но за шумом колёс и собственных мыслей и ощущений поручик ничего не разобрал.

Варвара Степановна вернулась через несколько минут и села на то же место против Смолина. В ней что-то изменилось, как будто она омылась живой водой или вышла из живой воды, из морской пены, как Венера из раковины… златые власы́… как с полотна Боттичелли… Она сошла прямо к нему в купе… к ним в купе, и Смолин вдруг стал мучиться, ему стало жалко, что в купе он оказался не один, вот если бы… ах, если бы он в купе оказался один, тогда не могло бы и в помине быть никаких сомнений в том…

Он вспомнил боттичеллиевскую Венеру в деталях, так он помнил её, глядя на Эсмеральду, вспоминая и мечтая об Эсмеральде и любуясь образом античной богини, обнаженной, с подхваченными тёплым средиземноморским ветром золотыми волосами, перевязанными голубой лентой… Она вышла из воды нагая, но целомудренная, дева, скорее мать, чем предмет звериного мужского вожделения…

Варвара Степановна была похожа на Венеру, и Эсмеральда-Евдокия была похожа на Венеру. Особенно когда Смолин писал свои вирши про рыцаря Мигеля. Тогда он видел именно Эсмеральду, а сейчас он был уверен – писал эти стихи для Варвары Степановны. В его сознании они заместились. Однако, скорее всего, именно Эсмеральда как раз пришлась бы на роль поездной мошенницы и напарницы такого проходимца, как попутчик Тамм… То есть писал Эсмеральде, а попал в Варвару Степановну?.. Всё это было бы удивительно и не укладывалось в голове, если бы не одна мудрость. «Хороший удар даром не пропадает, – вспомнил он старую поговорку при игре на бильярде, когда от сильного удара в лузу закатывался случайный шар. – Но читать я им ничего не буду, разве только ей, когда представится случай! Представится случай!» – повторил он про себя, а вслух ответил:

– Баловался в детстве, в юности, наверное, как все, но уже ничего не помню…

– В тетстве все паловались, таже я, только я сочинял по-эстонски, я помню, но вы ведь не знаете эстонского…

Тамм говорил то чисто по-русски, то со своим странным, приятным акцентом и этим вносил в общение немного экзотики, это представляло его неопасным, почти домашним, прощало разговорчивость и способность высказаться вместо собеседника, опередив того на одну секунду.

– И я писала, согласна, все писали, но я уже тоже ничего не помню…

Поручика Смолина мучили сомнения.

Варвара Степановна только что выходила и вошла, но уже другая: сейчас перед ним сидела молодая, замечательно красивая женщина, в то же самое одетая, с теми же руками, но за несколько минут из уставшей и голодной превратившаяся в оживлённую, почти весёлую.

– Как же вам должно быть страшно на войне… я там была… – произнесла она таким голосом, с такой заботой и состраданием, что Смолин был почти готов броситься перед нею на колени. – А что это у вас за нашивка на рукаве?

– Я тоже был в плену… – Он намеренно сказал «тоже», очень желая понравиться Варваре Степановне.

– И вам удалось убежать? – изумлённо спросила она и, не дождавшись ответа, тут же спросила ещё: – Как вам это удалось? Расскажите, умоляю!

«Нет, всё-таки муж в плену – это, скорее всего, не выдумка! Сколько переживаний!»

Смолин, сначала смущаясь и как бы нехотя, а потом стал увлекаться и рассказал, что был с офицерским разъездом в разведке, попали под артиллерийский обстрел, что его конь понёс прямо к немцам и Смолин вылетел из седла и сильно расшибся, дальше он не помнил, только очнулся в немецком расположении. Потом с другими пленными русскими офицерами их перевозили всё дальше и дальше в тыл, пока он не решился на побег. Когда дошла очередь до его встречи с бежавшими так же, как и он, из плена нижними чинами, он хотел закончить, но Тамм его вдруг спросил:

– А не страшно, не опасно было переходитть к сфоим? – Тамм, видимо, слушал с таким интересом, что забыл, что рядом сидит женщина, у которой, чёрт побери, муж, этого нельзя было исключить, тоже в германском плену.

Смолин уже хотел рассказать про схватку на линии фронта, когда переходили ночью, но Варвара Степановна зажала рот и ждала этого рассказа с таким напряжением, что он просто сказал:

– А никого не встретили…

– И что? – спросила она.

– К утру добрались к нашим драгунам, а к вечеру меня уже отправили в лазарет подлечиться… Вот и всё!

– Фам, можно сказать… – начал Тамм.

– Повезло!.. – назло закончил за него Смолин.

– Вам повезло, – задумчиво повторила его слова Варвара Степановна, она опустила глаза, и Смолин увидел на её щеках мокрые дорожки.

На одну секунду он почувствовал себя так, будто он целый день без перерыва скакал и запалил не только лошадь, но и себя. Он взял стопку с давно налитым коньяком, выпил и вытащил часы, было десять и три четверти, и за окном почти стемнело. И Смолин с облегчением понял, что до карт сегодня уже, скорее всего, не дойдёт.

Варвара Степановна подняла глаза, и он увидел, что сейчас перед ним сидит снова другая женщина: вошла одна, вышла и вернулась другая, а сейчас на него смотрит третья.

Варвара Степановна смотрела прямо, на её лице не было и тени улыбки, Тамм попытался снизу заглянуть ей в глаза, но она повела бровью так, что он заёрзал и сел с прямой спиной.

– Может быть, мне… не повезло… может быть! – стала говорить Варвара Степановна, она смотрела в пол. – Их было двое Ивановых – Сергей Никанорович Иванов-«весёлый» и мой муж, Владимир Никифорович Иванов-«хмурый», их так различали, хотя мой Володя не был хмурым, он был… – она помолчала, – просто вдумчивый и немного неразговорчивый.

– Тва Ивановых, этто польше чем отин… – Тамм, видимо, хотел немного расшевелить компанию, пошутить, но Варвара Степановна сказала:

– «Весёлый» Иванов погиб в полдень, после того как они пришли со своими…

– Маршевыми… – по ходу подсказал ей Смолин.

– Маршевыми… благодарю… ротами на это самое болото…

Тамм смутился, но это увидел только Смолин. Тамм смутился так сильно, что Смолину даже стало его жалко, надо было бы ему налить, но Варвара Степановна продолжала:

– Сергей Никанорович Иванов-«весёлый» на следующий день, как они пришли, высунулся из окопа, и ему одна пуля попала прямо в голову… он умер не сразу, его увезли в госпиталь, и он там умер, а мой Володя ночью пошёл в разведку и не вернулся.

– Он пошёл один? – почему-то задал вопрос Смолин.

– Нет, с ним ещё пошли несколько солдат, они вернулись под утро, они сначала заблудились и сказали, что подпоручик пропал в лесу, то есть на этом, на болоте, и они его не нашли…

– А потом ходили искать?

– Командир полка сказал, что ходили три ночи, но так и не нашли… Мне Володя писал, что они встретились и познакомились под Москвой и дальше шли со своими… – Варвара Степановна запнулась, Смолин хотел подсказать, но Варвара Степановна справилась: – …маршевыми ротами и друг другу всё рассказывали, а ещё их сближало то, что оба были такие разные, но оба Ивановы, и Володя писал, что, когда кончится война, он меня с ним обязательно познакомит, у меня есть очень красивые подруги, мы женим Серёжу и будем дружить семьями…

Смолин хотел спросить, откуда появился этот второй Иванов, почему-то он хотел сформулировать вопрос именно так – «появился», а даже лучше «взялся», но ему показалось, что это было бы слишком, на самом деле его интересовала только Варвара Степановна, одна Варвара Степановна, он это сейчас осознал и не хотел её обидеть. Он даже перестал думать о её муже-офицере, пропавшем без вести или попавшем в плен подпоручике Иванове, а может, и погибшем. Из всех, кого Варвара Степановна вместе с собой привела в это купе, Смолина интересовала только она одна.

– А вы сейчас в Петроград?

– Да…

– Там у вас…

– Дальние родственники, тётки…

– Они…

– Помогут добраться до Оренбурга, я…

– А я могу вам чем-нибудь помочь? – Смолин видел Тамма краем глаза, но точно знал, что сейчас Тамм болеет и переживает за него, он даже угадывал мину на его толстой круглой физиономии, он на секунду глянул – Тамм сидел с открытым ртом и ловил каждое их между собою слово.

– Я, право… – Варвара Степановна потерялась, она не знала, что сказать. – Я не знаю…

– Тогда позвольте… когда мы приедем в Питер… Петроград, я возьму извозчика, я вас… провожу к вашим родственникам… позвольте мне оказать вам эту маленькую услугу…

– Соклашайтесь, Фарфара Степановна, соклашайтесь, – живо заговорил Тамм, – мы приеттем очень поздно, мне надо сразу на трукой вокзал, а поручик вас доставитт в полной пезопасности, я вам за него ручаюсь…

Варвара Степановна потупила глаза, потом подняла их на Тамма, перевела на Смолина и еле заметно кивнула.

«Попрошу её адрес, когда приедем в Питер, чтобы не спугнуть!»

* * *

В Петрограде прямо на перроне Смолина встретил гарнизонный жандармский патруль, сопроводил к коменданту, и тот своим приказом отправил поручика ближайшим воинским эшелоном без всяких удобств обратно в Ригу. Там его сняли с эшелона и передали с рук на руки ротмистру Быховскому.

Ротмистр был суров.

– Три дня ареста, – приказал он. – Ещё такое повторится, лично отдам под суд.

XVI

Смолин миновал мост через Даугаву, за ним труси́л денщик.

Дядька приказал не брать с собой ничего лишнего, выдал вместо дорогого гунтера обыкновенную кавалерийскую лошадь, та, нагруженная двумя чемоданами поручика, рысила на длинном поводе за денщиком. Недовольный денщик что-то бормотал, но поручик его не слышал. Он вообще ничего не слышал и только видел перед собою дорогу.

Поручик был вне себя. «Какие же все сволочи!» – рассерженно думал он вот уже четвёртые сутки.

Самой большой сволочью оказался дядя, который с ухмылкой вместо прощания сказал:

– Будем живы, после войны, я тебя с нею познакомлю!

«С кем он меня познакомит?» – мучился поручик, так не хотелось ему верить в то, что Варвара Степановна была… кем? Она так рассказывала про своего пропавшего мужа, а на деле оказалась…

«Ах он сволочь, – не мог успокоиться поручик, – сволочи, так всё обставить…» Он в деталях вспоминал поездку, появление Тамма… Тогда кто был Тамм? «Да какая разница, кто Тамм?» В конечном итоге кто была Варвара Степановна? Но Смолин сейчас избегал произносить даже её имя, даже не вслух, а про себя.

Вдруг до него донеслось ворчание денщика: «И этот туда же!»

Он вернулся и дал денщику в ухо так, что тот чуть не вылетел из седла.

– Ещё одно слово… – Он не договорил, замахнулся плёткой, потом поворотил коня и пришпорил, конь пошёл намётом, но Смолин вспомнил, что за денщиком идёт груженая лошадь, и сбавил ход: «Чёрт, сволочи, все сволочи… сейчас приеду в отряд… я там наведу дисциплину и порядок…»

Когда стояли в Риге, до него доходило, что в отряде попивают.

«Попивают, – повторил он и вспомнил Тамма, который если бы хотел сказать «побивают», то на чухонский манер у него бы и получилось – «попивают».

«Во-первых, надо поставить на место Ж-жамина!» Смолин аж сжал кулаки.

Жамина он сейчас ненавидел больше всех. А себя было жалко. В этом Смолин не хотел сознаваться, но душа ныла и изнемогала, он только что встретил женщину…

Он всё-таки пришпорил и поскакал во весь опор, и под перестук копыт молча орал: «Ха-а-а-а-а-а-а-а-а-а-мы!!»

Отряд встретил его полосатым шлагбаумом.

«Устроились, сволочи! Кругом война…»

Смолин сначала, когда переехал через Даугаву, не понимал, что это за гром такой погромыхивает при ясном синем небе без единого облачка даже на горизонте, и только через пару километров до него дошло, что он приближается к линии фронта, что до войны остаётся километров около тридцати и с каждым шагом становится всё меньше и меньше. Накопившийся гнев против всего того, что с ним приключилось за последние несколько суток, и приближение к войне подзадорили его. Ветер свистел, он натянул под подбородок ремешок фуражки, по-жокейски встал в седле и гнал, ему стало весело… весело и зло.

Часовой перед шлагбаумом выскочил под самые копыта, когда Смолин на всём скаку остановил коня и поднял облако сухой серой пыли, но даже в пыли часовой увидел жёлтый околыш фуражки и признал командира. Смолин поставил коня свечкой, замахнулся на часового плетью, и не понявший его конь с места перемахнул через перекладину шлагбаума.

– Ваше высокоблагородие! – услышал Смолин за спиной.

Перемахнуть-то перемахнул, а куда дальше? Этого поручик не знал и повернулся. Шлагбаум стоял поперёк шоссе, по обочинам рос густой плотный лес, до шлагбаума по всей дороге от Даугавы, то есть от Риги, простирались поля и зеленели перелески, и Смолин увидел, что пост поставлен правильно. Ещё вдоль шоссе угадывались болота, поэтому путь был один, а значит, пост действительно был устроен в нужном месте и перегораживал путь на Ригу.

«Грамотно!» – мелькнула мысль, но эта мысль была в пользу Жамина, и Смолин её пнул.

– Щас, ваше высокоблагородие, щас я телефонирую! Вас встретют! Сами заплутаете!

«Вот это да, он телефонирует…» – Смолин даже удивился.

А дядька-ротмистр ничего не объяснил, просто отвёз из канцелярии к себе на квартиру и запер под домашний арест, сам перешёл ночевать в гостиницу и за все трое суток ни разу не появился. Свою фразу про «познакомлю…» приберёг напоследок, на прощание, значит, он всё знал и специально подсадил во Пскове сначала Тамма, но относительно чухонца были сомнения, и там же…

Смолин не хотел произносить её имени.

«Варенька!» – не удержался он.

Он вспомнил, что когда уже подъезжали к Питеру, то попросил Варвару Степановну показать фотографию мужа, но она как-то странно этого не сделала, она перевела разговор на другую тему, потом вышла из купе, а когда вернулась, Смолину стало неудобно повторить просьбу, он её жалел, хотя втайне надеялся, что – чем чёрт не шутит – стал её симпатией и ей будет неловко перед мужем. Хотя какая это была просьба, скорее предложение помочь, мало ли, на фронтовых перекрёстках он где-нибудь встретит подпоручика Иванова-«хмурого» из Оренбурга, да ещё Владимира, да ещё Никифоровича.

Вот где была подлость так уж подлость!

Вот где была игра.

Это больше всего злило Смолина.

Он – доверился!

«А интересно, эти двое Ивановых были или нет? Неужели так можно придумать, и если придумал, то кто? Уж не сам ли дядька?»

Это было бы неудивительно, дядька знал много, и через него проходили многие люди и судьбы, а дядька был и сам с фантазией, недаром из гвардии перевёлся в жандармы, да только карьера застряла… у них там в жандармерии с чинами негусто, имеются сложности, и оклады ниже, но и расходов меньше… Но… значит, где-то есть настоящая жена настоящего пропавшего без вести подпоручика Иванова-«хмурого» Владимира Никифоровича, разве же такое придумаешь?

«Как это у них называется? Сказка? Нет, по-моему, легенда!»

Значит, Варвара Степановна – это легенда?!

«А познакомлюсь! – вдруг решил про себя Смолин. – Познакомлюсь, как ни в чём не бывало. Выслужусь, вернусь в полк, познакомлюсь, раз обещал, а потом проиграю её в картишки… Тогда пускай другим свои легенды рассказывает! Ха-ха-ха!!!»

– Ваше высокоблагородие, щас вас сопроводят, я телефонировал… – неожиданно отрапортовал часовой.

Смолин вздрогнул.

– Щас за вами приедут…

Смолин посмотрел на часового и увидел, что тот не на шутку волнуется: «Трусит, понимает, кто вернулся, подчасок из будки даже носа не показывает!»

– Скоро подъедет мой Гришка, – сказал он, – мой денщик, пропу́стите…

– Не извольте беспокоиться, обязательно пропустим! – Часовой, казак третьего срока, стоял вытянувшись во фрунт. На самом деле он не испугался, но был восхищён ста́тью и выездкой поручикова коня. Смолин соскочил и передал ему повод.

На удивление, шоссе было совершенно пустое – одно из трёх, ведущих из Риги на запад: одно по берегу Рижского залива уходило на северо-запад; другое огибало Бабитское озеро с юга и вело на юго-запад. А это стремилось на запад прямо, между первым и вторым, и было проложено вдоль северного берега Бабитского озера. Все три дороги были сейчас военные, фронтовые, и поэтому удивительно, что Смолин, пока ехал в отряд, никого не встретил.

А на самом деле Северный фронт не воевал и практически не демонстрировал.

«Кого от кого загораживать, заграждать, никто никуда не бежит, а отряд полторы сотни молодцов, опытных вояк, торчит тут», – подумалось Смолину в ракурсе его решения выслужиться и вернуться в полк. Он твёрдо решил отомстить и дядьке, и этой девке, рядившейся во вдову геройски, может быть, погибшего офицера.

– Ваше высокоблагородие, ве́рхие бегу́ть, должно́, за вами.

«Должно́ за мной… – Фраза отпечаталась в голове, Смолин встал с травы, отряхнулся и подошёл к своему чистокровному. – Интересно, сам едет или послал кого-нибудь?.. Ну, если не сам!..»

* * *

Когда в соседней комнате затрещал телефон, Жамин дописывал письмо брату. Писал приветы и перечислял всех, кому приветы предназначались: сёстрам, их мужьям и детям, родственникам мужей и уже взялся написать, чтобы брат поклонился больному отцу и не забывал могилку матери в Старице, когда заглянул дежурный, принявший звонок, и доложил:

– Едут!

Жамин кивнул, дописал, шерстянкой вычистил перо, накрыл колпачком чернильницу и откинулся на спинку стула, поднял руки и сильно-сильно потянулся с хрустом в суставах.

Дежурный ждал.

– Пускай подхорунжий встретит!

Дежурный взял под козырёк, сказал «Слушаю!», повернулся кругом, щёлкнул каблуками – громыхнули шпоры – и вышел. Всё это он сделал одновременно. Жамин любовался. Когда закрылась дверь, Жамин ещё любовался, до какого механизма он довёл дисциплину в отряде. За последних четыре дня он шестнадцать раз прикладывался «по мордасам» своих подчинённых, двоих уложил на землю, пятерым пригрозил военным судом, одного арестовал и держал на хлебе и воде в дровянике; сейчас, если он выходил из дома лесничего, чины отряда могли мимо него идти только строем, даже если их было двое, или бегом.

Отряд расположился удачней не бывает.

Как всегда.

Отлично проявил себя подхорунжий, будто в голове у него была карта всего мира, а Южной Курляндии уж точно.

Пять дней тому они шли впереди отряда, подхорунжий сосредоточенно молчал и смотрел по сторонам, в руках держал схему. Жамин ни о чём не думал, точнее, он думал о своём – мысленно писал письмо брату, в котором мысленно подводил причины, почему он хочет остаться после войны здесь, а не вернуться домой в Тверь. Ему думалось, что он только намекнёт, что без женщины тут не обошлось, объяснять ничего не станет, потому что знал, что бесполезно – неправославную дома не примут. А разговаривать с Лаумой о перемене веры… так она не императрица, да и рано ещё, ещё не было даже сговора. Поэтому в основном Жамин прикидывал, как опишет природу и климат, что тут всё ровно и мягко.

Когда кустарник на болотах слева перешёл в высокие камыши и из седла завиднелась открытая вода, подхорунжий остановил коня, встал в стременах, приложил руку козырьком и долго глядел вперёд и налево и доложил:

– Тута, ваша благародия!

– Что «тута»? – переспросил его Жамин, так глубоко он был в своих мыслях.

– Тута встанем! – Подхорунжий сел в седло.

– А по схеме? – Жамин встряхнулся.

– Тута схема не шибка точная, по ей должно быть двадцать две версты, а мы насчитали тока двадцать…

«Ты ещё и считал?» – с удовлетворением подумал Жамин и порадовался тому, что бог и воинское начальство послали ему такого дельного помощника:

– А почему «тута»?

– Тута, ваша благородия, дорога ведёть прямо, а слева большущее озеро, это, Бабское…

– Ба́бинское, – поправил его Жамин, забрал, посмотрел на схему и покраснел, на схеме было написано «Бабитское»: «От как бабы-то одолели: «Бабитское» написано». Он оторвался от схемы и стал всматриваться вперёд.

– Один хрен, вашбродь, все названия у их от баб происходять, «Рига», эт вроде как наша «Лида», озеро опять же «Ба́бьинское»…

– А почему здесь? – чтобы сменить тему, спросил Жамин.

– По леву руку озеро, позади сплошная одна болоти́на, непролазная…

– Откуда знаешь?..

– А даже птицы не летают, комариное время в этих местах прошло, окромя лягушек жрать неча…

– И дальше чё?..

– Озеро вперёд нас тянется вёрст на́ десять, а то и боле, да версту шириной и на том берегу, – подхорунжий махнул рукой налево, – тоже болотина, воздух, вишь, вашбродь, белесый стоить…

– Ну!..

– А справа, во́на, лес, полоска узкая. Тока дальше повдоль моря речка протекает, это, как её, Аа, поэтому, ежли кто сбежать надумает, путя́ у него одна по энтой дороге, вот нам бы тута и встать! Энта дорога, она на манер горлышка, с той стороны узко-узко, а за спиной расширяется, за спиной-то Рига, нас не обойти, не объехать!