Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– Добро́! – Жамин всё понял и согласился. – А глянь-ка справа, вишь, колея в лес ведёт…

Подхорунжий посмотрел и, не говоря ни слова, съехал на колею, заехал в лес и через несколько минут вернулся.

– Лесничество тама! И на бумаге показано!

– Далёко?

– Не, думаю, в версте, а можа, и ме́не…

«Вчера поймал я два тайме́ня, один с ладонь, другой… поме́не!» – пришло в голову Жамину из детства.

– Распоряжайся… – сказал он подхорунжему, махнул рукой первому взводному, и они вдвоём поехали по колее.

Лесничество оказалось в полуверсте, сначала дорога заводила в лес, а потом шла параллельно шоссе.

Лесник встретил их в воротах, будто ждал. По-русски говорил сносно, объяснил, что увёз семью от войны подальше на восток, лесничество пустое, и передал ключи. Жамин спросил лесника, есть ли у него самогон, лесник замялся, и тогда Жамин объяснил, что самогона им не нужно и лесник должен или вылить его, или спрятать, или забрать с собой.

Лесник пообещал и, в свою очередь, попросил не сжечь лесничество.

Жамин пообещал.

Лесник собрался быстро, заложил бричку, заложил телегу, уложил скарб в телегу, вынес из дома склянку ведра на два, Жамин остановил его, открыл и понюхал, из горлышка пахло мёдом.

«Медовуха», – понял он. А где пчёлы?

Лесник махнул рукой в сторону леса и жестом спросил, мол, налить, Жамин отказался. Лесник уложил склянку в телегу, свистнул, две лохматые собаки запрыгнули, и лесник выехал за ворота.

Жамин осмотрелся, лесничество было доброе: деревянный двухэтажный хозяйский дом, службы, за тыном в сторону леса покос с копнами сена, всё обнесено низеньким забором: и по-хозяйски, и красиво. Жамин вспомнил отцовское подворье в Старице и даже на одну минуту затосковал.

В доме Жамин решил занять три комнаты в первом этаже: кухню под штаб, светлицу для поручика, когда вернётся, и маленькую каморку рядом с кухней-штабом для себя. Взводного отправил вслед за лесником.

Отряд подошёл минут через тридцать. Жамин глянул на подхорунжего и всё понял.

– Отобрали? – спросил он.

Подхорунжий кивнул и опустил глаза.

– Наваляли?

Подхорунжий кивнул.

– А собаки?

Подхорунжий вздохнул и не поднял глаз.

– Так прямо и застрелили?

Подхорунжий ничего не ответил.

– А ты куда смотрел?

Подхорунжий копал носком сапога песок.

– Командуй строиться!

Через пятнадцать минут он вышел на подворье, сто сорок шесть человек строевых и десять обозных стояли в три шеренги.

Жамин прошёл, вызвал из строя семерых, среди них двух отделённых, от всех пахло медовухой.

Жамин распорядился принести из обоза отобранную бутыль с медовухою, велел подхорунжему не мешкая заложить оставленную лесником другую бричку, старую, уложить туда бутыль, догнать лесника, вернуть и из денежного ящика дал денег рассчитаться за трату и собак. Подхорунжий быстро запряг и уехал. Жамин оставил строй стоять, только приказал заняться делом телефонистам, а сам ушёл в дом.

Сволочи! – думал он.

С местным населением так себя вести нельзя, думал он.

«Ежли мы тут напоганим, то как к нам тут будут относиться, когда кончится война? – Этот вопрос у него выплывал из решения поселиться в этих местах самому. – И разве мы не православные, чтоб других-то мучить? Негоже!»

Дом был чистый, он только заглянул во второй этаж, там была спальня и ещё несколько комнат, одна, судя по убранству, девичья, другая детская.

Подхорунжий возвратился минут через сорок. Строй стоял и роптал, было видно по глазам.

Подхорунжий доложил, что лесничий было отказывался, говорил, мол, война и он с пониманием, но в конце концов и деньги и бутыль взял.

«Ну и слава тебе господи!» – подумал Жамин и стал бить семерых, которых вызвал из строя, и приговаривать:

– Православные никого не обижают! Обидел сам, жди, что обидят тебя! Не трожь чужого, не по-Божь ему! Сам голодай, а чужому кусок отдавай! Сволочи! Я вас научу военной дисциплине! Всем достать фляжки!

Все отцепили фляжки с поясов.

– Что есть – вылить на́земь! Живо!.. Кто не выльет, пеняй на себя! – И он показал кулак…

Когда воспитание и наказание было произведено, дело уже клонилось к вечеру. Жамин отрядил десятерых к дороге поставить пост со шлагбаумом и протянуть телефон, остальным обустроить лагерь в палатках, построить коновязь и навес под кухню, одного побитого отделённого, самого заправилу, лично запер в дровянике и пошёл в штаб.

Жамин осмотрелся.

Пока подхорунжий скатается за поручиком, письмо он дописал, документы отряда лежали на столе аккуратной стопкой, он достал свою записную книжку и положил сверху. Он был готов к возвращению поручика и в прошедшие дни ждал этого. Рапорт о переводе в войска на передовую тоже был написан.

Поручик появился вскоре. Через кухонное окно было видно, как он спрыгнул с коня, бросил повод подхорунжему и стал осматриваться во дворе. Жамин вышел и от крыльца строевым шагом направился к поручику. Смолин стоял спиной, но услышал шаги и повернулся. Жамин остановился от поручика в трёх шагах и громко, чётко и ясно, по-уставному, доложил.

Смолин принял доклад.

Ничего не сказал.

Жамин несколько секунд подождал, потом шагнул в сторону.

– «Происшествий не случилось», говорите, а арестованные?

– Арестованный! – поправил Жамин.

– Арестованный так арестованный, это не важно! За что?

Жамин понял, что его доклад опередил доносом подхорунжий, который всё рассказал, пока сопровождал поручика в расположение. Подхорунжий стоял сейчас за спиной и ждал команды.

– За пьянку, за обиду, нанесённую местному населению…

– Не слишком? У нас ведь боевая часть!

– Считаю, что не слишком, в самый раз, штоб больше неповадно было!

– Ну, ну! – Смолин поворачивался на каблуках и с пристрастием осматривал расположение, вглядывался в глаза построенным подчинённым. Про себя понимал, что придраться ни к чему не может, и негодовал.

– Где остальные?

– Часть на постах, часть в секретах, часть на работах, часть отдыхает, рапортичка на сегодня о расходе личного состава для вас готова…

Придраться и вправду было не к чему.

Двенадцать палаток белели на выгоне за оградой лесничества четырьмя ровными рядами, за ними был обустроен нужник, на подворье поставлен навес с печью, сложенной из кирпича и дикого камня, на загляденье была коновязь и ясли…

– За овёс, сено и постой с хозяином рассчитались? – спросил Смолин.

– Так точно!

– Денежный ящик?

– В вашей спальне!

– Финансовый и хозяйственный отчет?

– В ящике!

– Ну что же, идёмте смотреть! Освободить арестованного!

Лучше всего были устроены лошади командиров – конюшня лесничего была отличная.

Дядька-ротмистр освободил поручика рано утром и молча сопроводил до моста через Даугаву. После странного прощания поручик чувствовал себя прескверно, и, как назло, дорога оказалась скучная, потому что пустая. Сейчас поручик был окружён людьми во всём подчинёнными ему, это были его люди, кроме одного, и поручику наконец-то стало весело.

– Освободить арестованного, – приказал он и даже не думал, подчинятся ли ему, конечно, подчинятся, он не стал оглядываться, зная, что за его спиной происходит замечательная человеческая и не важно, что военная, суета.

Подхорунжий по дороге ему всё рассказал, зачем – поручик этого не понял. У подхорунжего был такой вид, как будто ему было перед кем-то страшно за что-то. Так бывает с нашкодившими трусишками-мальчишками, которые участвуют в играх товарищей, а потом доносят директору гимназии. В корпусе таких мальчишек не было, таких сразу ставили на место, прежде всего сами воспитатели-дядьки и начальники: из корпуса выходили офицеры, они не умели жаловаться, умели отомстить… или простить, про мальчишек-ябед ходили разговоры только про гимназических. Подхорунжий стал Смолину противен, и он с удовольствием сейчас смотрел на Жамина. Жамин был сволочь, но сильный, его интереснее сломать: смерд, мразь, хам, но сильный!

– Нам сюда, ваше благородие…

Смолину показалось, что он ослышался.

Жамин шёл впереди, открыл дверь в дом, посторонился и пропустил поручика, потом обогнал на полтора шага и пропустил в кухню.

– Здесь штаб и связь, просторно… там ваша комната…

– А ваша? – спросил Смолин, он ещё не пережил «вашего благородия» и ждал, что Жамин как-то объяснится. – Где ящик?

Он увидел, что Жамин кивнул дежурному связисту, тот поднялся и молча вышел из кухни.

До Смолина начало доходить, что тут происходит нечто: в его присутствии Жамин не должен был самостоятельно отдавать приказ связисту выйти, не испросив при этом разрешения у Смолина, а связист не мог выйти, не получив подтверждения от командира.

– Одну секундочку, – сказал Жамин, как будто бы он был не офицер-подчинённый, а какой-нибудь половой из кабака, и пошёл в спальню поручика и вышел оттуда с большим старым, потёртым до белёсости портфелем – подарок жандармского ротмистра-дядьки, являвшийся «денежным ящиком».

– Прошу! – сказал он. – Прошу, ваше благородие!

Смолину не послышалось, Жамин назвал его «благородием», он поднял на Жамина бровь, но промолчал.

– Тут всё! – произнёс Жамин и положил отдельно на стол бумагу. – Это мой рапорт.

Смолин всё больше и больше удивлялся тому, что на его глазах происходит, пока ему не объяснённое, и было непонятно, как реагировать и что делать. Смолин пока сдерживался.

– О чём? – стараясь выглядеть спокойным, спросил он.

– Извольте ознакомиться, ваше благородие, – с нажимом на «ваше благородие» ответил прапорщик.

– Что ж, давайте… – Смолин взял бумагу, но от поднимавшейся ярости против Жамина буквы, и так совсем не каллиграфические, прыгали перед глазами. Он взял себя в руки. Рапорт начинался с обращения к «Командиру специального военно-полевого отряда 12-й армии Северного фронта», далее шло само обращение «Ваше благородие» и текст, из которого Смолин понял, что Жамин куда-то просится.

Смолин сдерживался.

– И что вы хотите?

– Тут ясно написано! – Жамин стоял перед ним, такой же молодой, такой же стройный и, скорее всего, такой же красивый, как сам Смолин, полный сил, полный, наверное, чего-то ещё, и Смолин не сдержался.

– Что, батенька, надоело воевать?

– Никак нет, ваше благородие, надоело отсиживаться…

– Я не «благородие», а «высокоблагородие»… – сквозь зубы процедил Смолин. – Сволочь!

– Никак нет, ошибаетесь, ваше благородие, вас выгнали из полка, поэтому вы не по уставу носите жёлтый околыш, полковой знак и жёлтые петлицы, вас бы надо переодеть… а «сволочи» я вам не спущу…

– И что же ты сделаешь, скотина? – Смолин пропустил мимо ушей про «переодеть» и про «выгнали», потому что если не пропустить, то этого нахала надо просто зарубить на месте, но он увидел порыв прапорщика шагнуть к нему. Он откинулся на спинку стула, заложил локоть и закинул ногу на ногу. – Ну, я тебя слушаю!

– Вы меня оскорбили, ваше благородие… – тихо произнёс Жамин.

– Оскорбил? Фу-ты ну-ты! Какие мы девицы благородные!

– Я вас предупредил, ваше благородие, я вам этого не спущу…

– Так я же тебя и спрашиваю, что ты сделаешь?

– Я вас вызываю…

Это был удар.

Смолин последние слова прапорщика воспринял как удар, как пощечину, которых он в жизни ещё не получал.

– Ты?.. Меня?..

– Я! Вас! И если вы не примете моего вызова, я вас побью!

Это было слишком.

Смолин моментально успокоился.

– Секунданты?!

– Обойдёмся!

– Оружие?

– На ваш выбор…

– Никак ты, хам, книжек начитался. – Смолин даже рассмеялся.

– Нас учили…

– Это где же?

– Там, где я получил первое офицерское звание…

– Ах да, ты же офицер! А я и не заметил… так что с оружием?..

– Я уже сказал тебе! – Жамин стоял бледный, но не от страха, а от ненависти.

– Ах, ты ещё и на «ты», скотина! Время?

– Да прямо хоть щас!

– Здесь?

– Как тебе будет угодно…

Смолин понял, что состоялась партия, что произошло что-то такое, отчего ему стало легче.

– А может, сначала долги потребуешь? – Смолин вспомнил свои прежние мысли.

– Подавись ты своими долгами!

«А хорош, субчик!» – восхищённо подумал Смолин, он уже начал получать удовольствие от этого человека, начался кураж. Пожалуй, так было последний раз, когда он в плену высказался в лицо немецкому офицеру и чуть не загремел под расстрел, однако офицер и есть офицер и понял его и даже извинился – офицер перед офицером, а этот?.. тоже никак офицер?..

– А когда убьёшь, как отвечать будешь?

– Как положено… по уставу…

– По уставу положено, чтобы дуэль утвердило офицерское собрание…

– А мы и есть офицерское собрание…

Жамин был прав – их тут офицеров было всего двое.

– Ну что же, господин Лермонтов, ты небось и место подыскал… – произнёс Смолин и моментально вспомнил Варвару Степановну: «Сволочь! Сволочи!»

– Не могу знать господина Лермонтова, не имею чести быть знакомым, – не раздумывая ответил Жамин и тут же осёкся, про поэта Лермонтова, убитого на дуэли, он, конечно, знал и про его стихи, «Бородино», например: «А ну-ка, дядя…»

«А то ещё подумает, что мы быдло неграмотное! Щас я тебе покажу «дядю», дво́рня, дворня́га дворянская!» – как нельзя кстати вспомнил Жамин свои прежние рассуждения. Он решил, что не будет убивать поручика, а только ранит, да так, как будто тот сам себя ранил при «неосторожном обращении с оружием», поручика заберут в лазарет лечить, а там посмотрим, какая его офицерская честь!

– Прошу! – произнёс он.

– Нет уж, голубчик, веди, коли место нашёл!

Жамин развернулся и пошёл, Смолин пошёл за ним.

Они прошли по расположению, когда проходили мимо стоявшего с тревожным лицом подхорунжего, Смолин сказал:

– Мы, голубчик, прогуляться, недалеко… на рекогносцировку…

Жамин вёл Смолина по берегу небольшого озера, по открытому пространству, он это место специально не искал, потому что сам не ожидал такого разворота событий, думал, что поручик, конечно, озлобится, но не оскорбит.

Озеро, почти круглое, в середине леса, было окружено песчаным бережком, хорошо бы в нём искупаться…

– А что, очень приятное место… – произнёс Смолин. – На сколько шагов?

– Предлагаю на тридцать…

– Принято, – произнёс Смолин, сломал ветку и начертил ей на песке черту. – Расходимся… – Он повернулся и пошёл, вытащил револьвер, повернулся и выстрелил Жамину в голову. Перед тем как выстрелить, окликнул и, когда Жамин оглянулся, выстрелил.

Жамин лежал на песке, его фуражка отлетела и плавала по воде.

Смолин вернул револьвер в кобуру, сорвал пожевать травинку и пошёл в расположение.

Как только Смолин ушёл, из кустов на берег к лежавшему навзничь Жамину вышли выпущенный из-под ареста отделённый и ещё четверо нижних чинов. Они приблизились к прапорщику и склонились, сомнений не было.

– Беги принеси пару заступов, – обратился отделённый к одному из нижних чинов.

– А ежли?..

– Не будет «ежли», поручика дело, замнёт…

Лопаты появились через минут пятнадцать.

– Фуражку вылови… Копаем энтот куст, и дёрн не помните, положим рядом, пригодится…

Копалось легко. Выкопали глубоко, так глубоко, что проступила вода.

Жамина подняли за плечи и под сапоги.

– Ничего по кармана́м не брать, – сказал отделённый, и они бросили.

На лету Жамин перевернулся и упал лицом вниз.

– Собаке – собачья смерть! – плюнув, произнёс отделённый.

Остальные перекрестились.

– Куда креститесь? Супостатом был, супостатом и подох!

Яму забросали, сверху поставили куст, кругом обложили вытащенным дёрном, наломали веток, замели следы, а ветки далеко забросили в озерко.

Смолин вернулся, его никто ни о чём не спросил, и он рассудил, что и не спросит, подхорунжий не зря поведал, что произошло в отряде, пока его, Смолина, не было.

Михал Юрич подписал рапорт, вложил в конверт и решил, что с первой же оказией отправит в штаб армии. В каморке Жамина он нашёл письмо домой, прочитал, подумал, что всё пришлось очень кстати, удачно – конверт был уже с адресом, написанным рукою Жамина, что он желает тут остаться, и не важно, что после войны, – всё сходилось одно к одному: Жамин убыл, исчез, другими словами, дезертировал, а ведь рапортом хотел обмануть…

Значит, так тому и быть, à la guerre comme à la guerre, на то она и война.

И поручик почувствовал лёгкость и вспомнил финал собственного творения: «А прочих же смертных – печален удел!» – и вспомнил дальше:

 
Весь год задыхаться от спешки, от дел,
Наивно мечтая, чтоб в день Рождества
Досталось и им хоть чуть-чуть…
Волшебства!
 

– А всё-таки «волшебство» или «Рождество»? – вслух задал он себе вопрос. – Надеяться на волшебство, чтобы «досталось», или самому приближать Рождество? – Он хмыкнул. Варвара? Эсмеральда? Эсмеральда где была, там и будет, в своём холодном далеке, а с Варварой дядя познакомит, куда он денется, если сам обещал, там станет ясно, что она Варвара только по легенде, значит, виновата, а потом… а потом можно и в картишки проиграть… – И вдруг ему в голову пришла замечательная идея: «Надо бы промяться!»

Он вызвал подхорунжего:

– Командуй всем свободным от службы седлать! – и подумал: «Плевать на хамов, плевать, что Жамин не обнаружится, что его не будет в строю, пусть все теперь знают, кто в доме хозяин!»

XVII

Наступательная операция Западного фронта под командованием генерал-адъютанта Алексея Ермолаевича Эверта на Барановичи началась 19 июня 1916 года.

В декабре 1915 года в Шантильи́ союзники договорились о том, что все операции на всех фронтах будут проходить по единому скоординированному плану, другими словами – была достигнута договорённость начинать атаки одновременно на всех фронтах, не давая Германии и Австро-Венгрии возможности опомниться и перебрасывать свои войска и концентрировать их против какого-то одного противника. Работа русской Ставки целиком соответствовала достигнутым договорённостям, и общие положения плана весенне-летней кампании 1916 года были высочайше утверждены и разосланы директивой № 2017/806 от 11 апреля.

Но у противника тоже были планы.

2 мая австрийцы превосходящими силами атаковали 1-ю итальянскую армию в районе Тренти́но. Итальянцы не выдержали натиска, побежали и потребовали от русских досрочно начать наступление Юго-Западным фронтом против Австро-Венгрии.

К начальнику штаба русской армии генерал-адъютанту Михаилу Васильевичу Алексееву обратился лично главнокомандующий итальянской армией маршал граф Луиджи Кадорна: «Выражаю усердную просьбу ускорить во имя общих интересов начало наступления русской армии».

Через десять дней более категорично эта просьба была изложена итальянским военным агентом в России полковником Ромеи:

«Итальянская главная квартира самым энергичным образом настаивает на том, чтобы русская армия немедленно начала наступление на австрийском фронте, и утверждает, что нынешнее затишье в действиях русских армий создаёт весьма серьёзную опасность для союзников. Если энергичное наступление австрийцев против нас продолжится, то не только будет исключена всякая возможность наступления итальянцев на Изо́нцо, но в недалёком будущем предвидится необходимость для нас быть вынужденными оставить эту линию… Если Россия будет продолжать настаивать на том, что она в настоящее время не может перейти в решительное наступление, то необходимо, чтобы она, по крайней мере, теперь же произвела демонстративное наступление с целью удержать против себя силы австрийцев и оттянуть те силы, которые, вероятно, находятся в пути на итальянский фронт».

В дополнение к этому всему к российскому императору обратился король Италии, также выражая просьбу о помощи.

Поэтому генерал-адъютанту Брусилову пришлось начать наступление 22 мая, то есть раньше срока на десять дней. Через десять дней, по обещанию наштаверха Алексеева, его наступление непременно будет поддержано наступлением Западного фронта генерала Эверта из-под Молодечно-Крево на Вильно и Северного фронта генерала Куропаткина – также на Вильно, однако и Эверт и Куропаткин подвели – от наступления на Вильно они отказались.

И наштаверха подвёл.

Обидно было то, что, как доходило из Ставки, Алексеев без всяких возражений принял предложение Эверта, уже после того, как Брусилов начал наступление на Ковель, наступать не на Вильно, как было запланировано, якобы из-за дождей, которые ещё только могли пойти, а также неготовности одного из корпусов; хотя подготовка на театре военных действий была проведена отличная и войска Западного фронта укомплектовывались в первую очередь и сверх положенности.

И ещё он согласился с Эвертом начать наступление на неподготовленном участке на Барановичи с целью поддержать Брусилова, который уже и так гнал противника, другими словами, против австрийцев, то есть на второстепенном участке, то есть в никуда, в оперативно-стратегическую пустоту, якобы для того, чтобы защитить святую русскую землю и запинать германа и австрияка обратно в Польшу.

На самом деле Эверту просто было спокойнее воспользоваться успехом своего южного соседа генерала Брусилова, нежели рисковать самому да ещё в компании с таким же нерешительным и опасливым, как и он сам, северным соседом, генералом Куропаткиным.

За спиною Алексеева на всё это молчал главнокомандующий русской армией император Николай II.

А он всегда молчал.

И англо-французы подвели.

Когда Брусилов 22 мая приступил к артподготовке, союзники ещё только маневрировали резервами в виду линии фронта на реке Сомме и своё наступление начали только через месяц.

* * *

В ночь на 15 июля 22-й драгунский Воскресенский полк полковника Аркадия Ивановича Вяземского из резерва XXXV армейского корпуса генерал-лейтенанта Павла Антоновича Парчевского 4-й армии Западного фронта генерала от инфантерии Александра Францевича Рогозы заменил выводимый для пополнения накануне почти уничтоженный 217-й пехотный Ковровский полк полковника Николая Викторовича Поливанова.

Первое, что приказал Вяземский на новом месте, – замаскироваться самым тщательным образом.

Полк был поставлен в сухом месте на равнине. На ровном открытом пространстве между передовой противника и фронтом полка росли отдельные молодые берёзы, осины и кустарники. Перед передовой протекал Скробовский ручей – чуть шире канавы, – заросший по берегам высокими кустами. Перед германо-австрийцами протекала речка Се́рвеч. Расстояние между речкой и ручьём насчитывало от нескольких десятков и доходило до шести-семи сотен шагов. Поле между Сервечем и Скробовским ручьём было изрыто огромными воронками и загорожено колючей проволокой на колах до тридцати рядов. В тылу у полка росла обширная роща, вернее сказать, росла до начала боёв, а сейчас стояло то, что от неё осталось после трёх недель обстрелов германской тяжёлой артиллерией.

Командир ковровцев полковник Поливанов перед отбытием давал пояснения на схеме:

– Здесь и здесь немцы забетонировали два пулемёта. Мы не успели, а наши предшественники, не знаю, не озаботились, что ли, короче говоря, сведения по разведке самые скудные. Практически эти пулемёты простреливают весь фронт, мы под них и попали… забетонированы крепко, наша артиллерия не взяла их даже прямыми попаданиями. Это, в совокупности с тяжёлыми гаубицами, собственно, и есть причина того, что вы сейчас меня меняете. Знаю только, что за этой линией, то есть за речкой Сервеч, от озера, видите?..

Вяземский кивнул.

– …по восточным опушкам рощ проходит их вторая линия, недалеко, оборудованная так называемыми лисьими норами, впрочем, и в первой линии эти норы имеются. Когда мы начинаем стрелять, они прячут личный состав и пережидают там, поэтому, как только обстрел заканчивается, они сразу возвращаются на свои боевые номера. Потому как первая и вторая линии устроены друг от друга не слишком далеко, пока мы отстреляемся, а потом преодолеем проволоку, они пережидают и успевают… – Поливанов вздохнул и некоторое время молчал. – Так позавчера погиб весь мой четвёртый батальон, то есть степень их уязвимости очень низкая, а нашей, в связи с тридцать пятым приказом командующего армией, – очень высокая… Вот эту конфигурацию наши солдатики, – Поливанов снова на схеме показал место чуть севернее Дольного Скробова, которое двумя сходящимися на восток дорогами образовывало клин в русские позиции, – наши солдатики называют это место «Фердинандов нос», это на вашем левом фланге, там соседями архангелогородцы, вологодцы и галичане, они долбят Горное и Дольное Скробово, хотя, по сути, это одна деревня. Их подпирал двести двадцать шестой Пореченский полк шестьдесят седьмой пехотной дивизии, они тоже ходили на Скробово… – Поливанов перевёл дыхание, – и потеряли всех офицеров, в том числе и своего командира полковника Дмитриева. Так что особо на рожон лезть не советую, и… я не вижу перспектив, в плане соответствия требованиям тридцать пятого приказа продвинуться вперёд и закрепиться… без поддержки соседей и основательного порыва, плюс тяжёлая, хорошо пристрелянная артиллерия… Вы же днём этой местности не видели?

– Нет, – ответил Вяземский. – Только вечером, в сумерках…

– Ну и как?

Вяземский пожал плечами, он смотрел на схему и видел правоту Поливанова.

– Согласен с вами, Николай Викторович, но других приказов не поступало…

– Да, не поступало. – Поливанов закурил, его лицо, и без того бледное и изможденное от четырёх, а то и пяти суток без сна, в мерцающем свете воткнутого в бутылочное горлышко огарка свечи казалось свинцовым. – Думаю, что и не поступит… этот приказ, судя по тому, как он написан, даже не приказ, а приказ-директива, то есть надолго, до какой-нибудь следующей директивы… а обстановка развивается так, что… – Поливанов замолчал и с трудом сел на стул.

Александр Францевич Рогоза приказал за № 35: «Корпуса должны выполнять отдельные задачи по захвату небольших участков, но захваченное удержать во что бы то ни стало». Смысл приказа № 35 вытекал из самого названия и не требовал дополнительных пояснений. Среди солдат по этому поводу мелькало про «малые скачки».

Приказ № 35 ознаменовал третью попытку командующего 4-й армией, назначенного главным наступающим, взломать оборону противника, освободить Барановичи и…

– …Я не очень-то верю в такой метод. До истекшей секунды передо мной, а с сего момента перед вами будет пространство от сорока до шестисот шагов до передовой противника и четыре километра по фронту. Продвижение на двадцать или сто шагов вперёд и закрепление на завоёванной позиции ничего не даёт, кроме лишнего расхода людей, а причина одна – не подавлена артиллерия и пулемёты противника! Так что держитесь, Аркадий Иванович, и очень вам советую – на рожон не лезьте, авось поступит другой приказ… а там, знаете ли… Кстати, ночью они не стреляют, по крайней мере из тяжелых орудий, боятся, что засекут!

Поливанов договорил, кликнул денщика, и тот помог подняться сорокасемилетнему командиру полка.

С нижней ступеньки лестницы, ведущей из блиндажа, Поливанов обернулся:

– В светлое время дня даже не рыпайтесь!

Вяземский кивнул.

– И не принюхивайтесь!

– Уже принюхались! – улыбнулся ему на прощание Аркадий Иванович.

Ночью в разведку ходил Кудринский – сведения принёс интересные. Под утро доставили приказ об откомандировании поручика в гвардию, так что это было его последнее дело в составе 22-го драгунского Воскресенского полка, и по этому поводу офицерское собрание задумало устроить приличные проводы.

Утром № 4-й и 5-й эскадроны остались в передовых траншеях первой линии, остальные во второй, офицеры оставили за себя вахмистров и недавно пополнивших полк корнетов, а старый состав забрался в дальнюю, почти не тронутую обстрелами рощу.

Ночью прошёл сильный дождь, напитал землю, и парило, утром роща прогрелась, и было как в оранжерее.

– Не спится, няня, здесь так душно!.. – промурлыкал фон Мекк из «Евгения Онегина».

– Сопьёмся, милая, не бойся! – Дрок, как всегда, был быстр на реакцию, особенно когда шли приготовления к угощению с поводом.

– Как всё-таки, господа, однообразно на войне! – не обратил на Дрока никакого внимания фон Мекк. – Прошлый год провожали Введенского… куда делся? Хотя что тут сравнивать: Введенский и Кудринский?

Кудринский ещё находился в эскадроне и не подошёл, поэтому этих рассуждений фон Мекка не слышал.

– Действительно, тут нечего сравнивать… – Рейнгардт даже помотал головой. – Нашли кого вспомнить…

– Я бы, например, – сам с собою продолжал разглагольствовать фон Мекк, – когда бы мне довелось стать писателем, ни за что не взялся бы писать о войне…

– Кабы я была девица… – промурлыкал Дрок, не отрываясь от дела.

– Царица!.. – поправил его Рейнгардт, а доктор Курашвили поинтересовался:

– Что так?

Доктор возлежал на растянутом денщиками брезенте, собственно, этот брезент был не просто брезент, а офицерское собрание, который если его поднять и растянуть, то как раз получилась бы палатка, сто процентов демаскировавшая бы позицию полка.

– Скучно, дорогой мой Алексей Гивиевич! Ужасно скучно было бы писать о войне, я бы даже сказал, однообразно!

– Никогда не думал об этом! – удивился Курашвили. – Точнее, я бы сказал, никогда не думал об этом так! Сколько мы видели кругом героизма, самопожертвования, лучших человеческих качеств, которые могут проявиться только на войне! Правда ведь, господа? – Курашвили обвёл взглядом собрание, состоявшее из шести человек, включая отца Иллариона.

– Правда, конечно, правда… – начал было батюшка, но фон Мекк его перебил:

– Никогда не ожидал от вас, Алексей Гивиевич, такого несгибаемого пафоса… не ожидал, батенька, никак не ожидал…

Когда завязался этот разговор, у всех оживились взоры, кроме Дрока, он сосредоточенно руководил денщиками.

– Пафос тут ни при чём, Василий Карлович… – ответил доктор.

– А что «при чём»?

– А то, что в мирное время человек занят другими делами и ему незачем проявлять героизм…

– И хорошо! И пусть не проявляет, пусть лучше влюбляется, строит дома, наполняет их жизнью…

– Угощает друзей и угощается сам… – не отвлекаясь от дела, которым был занят, высказался Дрок.

– Вам бы только об водке, как не стыдно, Евгений Ильич!.. – недовольно парировал Василий Карлович.

– А об водке ни полслова… – Евгений Ильич выпучил глаза на своего денщика, который, раскладывая приборы, перепутал сторонами, куда положить вилку, а куда нож относительно тарелки во главе стола, предназначенной для именинника по случаю перевода – Серёжи Кудринского. – А что вы, собственно, имеете против?.. А вы не пейте!..

Фон Мекк недовольно фыркнул.

Отец Илларион слушал пикировку офицеров, посмеивался, а сам прикидывал, удобно ли ему будет сидеть на складном стульчике, их недавно мастеровитые люди полка изготовили два: один для командира, другой для него, потому что возлежать рядом с офицерами, будучи в рясе, было негоже. Но и сидеть на стульчике, когда рядом офицеры ели полулежа, тоже было как-то не очень. Вяземского сейчас с ними не было, и отец Илларион знал, что и не будет, поэтому он постоял со стульчиком, постоял, сложил, приставил к берёзке и просто сел и вытянул ноги, обутые в солдатские сапоги.