Читать книгу "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

– Вот и правильно, батюшка, – не отвлекаясь от дела, высказался Евгений Ильич, – очень, я бы даже сказал, демократично.

В этот момент все услышали, что кто-то идёт через кусты, и посмотрели. К кампании пригнувшись вышёл Кудринский. Все стали подниматься, и даже Дрок поднялся с колен и показал денщикам, что они могут удалиться.

– А вот и наш именинник! – по-молодому вскочил батюшка. – Серёжа, милости просим! – раскрыл он объятия и пошёл навстречу поручику.

– Спасибо, батюшка, – ответил Серёжа, он был смущён всем происходящим и тем вниманием, которое ему уделяли офицеры. Смущён он, правда, был ещё и тем, что никуда переводиться уже не хотел, но, как шутил ротмистр Дрок, мол, напросилась баба на румяный… поцелуй… и куда ж теперь деваться.

– Ну вот, поручик, теперь вам придётся привыкать к «вашему высокоблагородию!»

Кудринский об этом даже не думал.

– Попрощались с эскадроном?

Должность командира № 6 эскадрона уже некоторое время была вакантна, и Кудринский, как командир первого взвода, одновременно исполнял её.

– Хочу вас поблагодарить, Евгений Ильич…

– Это за что же?

– Мне, особенно с учебной командой и охотниками, много помогает… помогал вахмистр вашего эскадрона Четвертаков Иннокентий…

– Да, его на всё хватает, я им тоже очень даже доволен, было бы у него грамоты побольше, можно было бы подать на него прапорщиком без отправки на учёбу…

– А он и так почти прапорщик практически! Только жалованья не получает… – Гвоздецкий, перед тем как усесться, отстёгивал дедовский егерский палаш.

– В общем – да! – ответил Дрок и посмотрел на отца Иллариона. – Благословите трапезу, батюшка!

Отец Илларион перекрестил накрытую на брезенте трапезу, прошептал короткую молитву, и ротмистр пригласил всех «к столу».

– Чёрт, вот только костра не развести, придётся есть холодное, да ещё всухомятку.

– Ну почему же, ротмистр, всухомятку? – Фон Мекк устроился на брезенте, глянул на часы, щёлкнул пальцами, и из кустов вышел его денщик с большой глубокой посудиной в руках и один из взводных его эскадрона с семью пустыми солдатскими котелками.

– Раздайте, ребята, и разлейте! – сказал им Василий Карлович и победным взором оглядел присутствующих. – Это наше, северное, курляндское блюдо, называется свекольник, едят холодным в жаркую погоду, только вот сметаны нет, пробуйте, господа.

Дрок, вытянув шею и не вставая с травы, заглянул в посудину денщика:

– Пахнет весьма привлекательно! Сладенькое! – Он посмотрел на ротмистра: – Как умудрились, ведь всё равно – варить! А говорите, война скучное дело…

– Ну, разве что! Мудрёно ли собрать сушняк, чтобы не дымил, и яму откопать поглубже… маленький скромный костерок развести всегда можно, вот и весь героизм…

– Ну, не скажите… – начал своё возражение Курашвили.

Разговор стал распадаться на группы.

– И воды в достатке…

– И воронки будь здоров…

– Ну, с водой, после того как Клешня показал польский способ сбора дождевой воды в немецкие каски, и вопроса бы не было…

– При таком-то количестве дождей…

– …Василий Карлович! Как я погляжу, – Курашвили обращался к фон Мекку, и к ним прислушивался отец Илларион, – хотя человек я и не военный, а столько немцы понаделали аэропланов – самолётов, говоря по-современному, – что на такой открытой местности человеку некуда деваться, не говоря уже про то, чтобы варить… это тоже героизм… у меня такое впечатление, что они вообще всё видят, что ничего невозможно скрыть… А вы – костерок! Разве не героизм? Пусть и маленький!

После этих слов офицеры вспомнили, как, выходя на позиции, перед тем как в сумерках занять траншеи ковровцев, они поэскадронно, повзводно распределились по рощам и столько нашли трупов русских солдат, разорванных и растерзанных артиллерийскими снарядами, прятавшихся от германской авиации и всё равно обнаруженных и уничтоженных в ходе давешних боёв. Санитарные команды действовали только ночью. Трупный запах, даже когда убитых уносили или тут же хоронили, всё равно оставался надолго, при жаре и влаге мёртвая плоть быстро разлагалась.

– Вообще-то это действует… – промолвил Гвоздецкий.

– Что действует, свекольник? – спросил его молчавший до этого Рейнгардт.

– Свекольник, Алексей Алексеевич, если он только начнёт действовать, вы это сразу увидите, да и почувствуете. – Дрок черпал ложкой уже по дну котелка и заедал необычный бордового цвета холодный суп краюхой ржаного хлеба.

– Нет, Евгений Ильич, это было бы слишком большим упрощением – про свекольник. Я имею в виду германскую авиацию и полное отсутствие нашей. Смотрите, мы ведь головы́ поднять не можем, – Гвоздецкий говорил тихо и смотрел на всех исподлобья, – сразу прилетает снаряд, костра развести не имеем права, нас тут же наказывает их артиллерия, они у нас видят всё, подозреваю, что они за ненадобностью и в разведку перестали ходить…

– Ползать, вы имеете в виду, – поддразнил его Дрок и с грохотом бросил облизанную ложку в пустой, гулкий котелок.

– Знаете, какое мнение, – пропустил мимо ушей его замечание Гвоздецкий, – имеет наш солдат по поводу «герма́на» и всех его технических новинок?

– Как не знать? – сказал Дрок и сел, поджав под себя по-турецки ноги. – А скажите! Может, вы имеете какие-нибудь другие сведения?

– Имею не имею, господа, а только мне приходится общаться с сапёрами из других частей, поэтому думаю, что… что-то имею…

– И что?

– Наши солдатики говорят, что немца побить невозможно…

– А что это за «солдатики»?

Дроку этот разговор не нравился, из общих рассуждений ни о чём, из простой пикировки с необидными издёвками разговор стал перемещаться в сторону конкретной темы, и он хотел найти повод его прекратить.

– Последние наборы: пятнадцатый год, нынешние…

– Так это разве солдаты? Это крестьяне, обмундированные в солдатскую форму, это же ведь «сено-солома», для них немец – это или бывший барский управляющий, то есть эконом, или аптекарь…

– Аптекари – жиды… – Рейнгардт доел и поставил пустой котелок.

– Больше – немцы! – поправил доктор Курашвили. – Хотя на слух нашего крестьянина фамилии у них одинаковые…

– А они и есть одинаковые, а немец, – продолжал Гвоздецкий, – это ещё и продавец швейных машинок и другого железного «товару», без которого сейчас наш крестьянин – ничто, а настоящей цены товару не знает, и думает, что его кругом ду́рят, а немец этот ещё и грамотный, и дочка его одеколонами пахнет, и нос воротит… и газы придумали немцы, аэроплан летает над головой нашего солдата немецкий… это он ещё про морские дела не знает, не ведает…

– Если он вообще знает, что такое море…

– Ну, про Черномора и тридцать трёх богатырей сейчас всякий знает…

– Благодаря Александру Сергеевичу…

– И ему, благословенному, тоже! Недаром же они поют «Из-за моря-окияна…».

– Мы отвлеклись, так что же ещё говорят наши солдатики про супостата? – спросил фон Мекк.

– …Работоспособный народ немцы. С Юго-Западного фронта доносятся слухи о том, что такого они там понастроили, такие блиндажи и «лисьи норы», да окошки, «а в окошках стёклы – настоящие», а блиндажи, офицерские, стены обоями «поклеены», а в ходах сообщения таблички прибиты, указатели, где какой полк, рота… скамейки для отдыха… даже клумбы с цветами, правда, это больше в тылу…

– Далеко ходить не надо, господа, у артиллеристов сильные бинокли, они в них видят, между прочим, ресторан и клуб в Городище, всего-то одиннадцать вёрст от нас… только достать нашими пушчонками не могут… А помните, кстати, в начале года на болоте под Ригой мы думали, на что это немец доски пилит?..

Офицеры помнили.

– Вот и пилят, чтобы тыл обустроить…

– Вполне вероятно! – согласился Гвоздецкий и продолжал: – Ещё говорят, что дисциплину «герма́н» понимает, мудрость имеет, другими словами, упрямый и лютый народ, и преимущество у них перед нами, русскими, во всём, а главное, в знании… Что они имеют в виду под «знаниями», мне неведомо…

– А это я вам легко объясню, – вступил в разговор доктор.

– Нуте-с! Сделайте милость! – Ротмистр Дрок был сегодня настроен наиболее критически и пропитан сарказмом, как бисквит старым аликанте, и уже понял, что этот разговор нельзя переменить, а можно только остановить, мнение Гвоздецкого и серой солдатской массы никак не согласовывалось с его офицерским оптимизмом.

– Немцы в большинстве своём – городские, по крайней мере, они выглядят так и ведут себя соответствующим образом, а наши…

– Деревня… – поддержал разговор подошедший Щербаков.

– Вы вовремя, – моментально переадресовал общее внимание на него Дрок.

– Что вовремя: поддержал разговор, явился к столу или принёс новости?..

– Сейчас, поручик, погодите с новостями, они не бывают добрыми по нынешним временам, поэтому немного их попридержите, и вы, доктор, не обессудьте, что перебил, потом доскажете… я вот хочу обратиться к нашему имениннику, а скажите, Серёжа, что вы будете делать, если объявят атаку?

– Пойду со всеми, – ни секунды не сомневаясь, ответил Кудринский.

– Нет, поручик, – вмешался Щербаков, – я поэтому и пришёл! Вас вызывает Аркадий Иванович…

Офицеры перестали жевать, даже поставили наполненные самогоном кружки, но придерживали их, чтобы на мягком брезенте не опрокинулись.

Щербаков продолжал:

– …Насколько мне известно, вам придётся исполнить полученный приказ немедленно и независимо ни от чего отбыть! Прямо сейчас!

Дрок и отец Илларион стали подниматься, остальные переглянулись и последовали за ними. Когда все поднялись, батюшка и Евгений Ильич посмотрели друг на друга, кивнули и, думая, что один другому уступил первенство, стали говорить одновременно.

– Ну что же, дорогой мой земляк… – сказал батюшка.

– Вот что, поручик… – начал ротмистр.

Получилось очень забавно, все заговорили разом, у всех отлегло на душе, потому что каждый сам себе задавал вопрос, который вслух произнёс ротмистр Дрок. Все понимали, что, хотя гвардия уже составила Особую армию, и та влилась в Юго-Западный фронт, и уже несёт первые потери в битве за Ковель, всё равно, пока Кудринский доберётся до штабов, пока получит всё необходимое, пока разыщет лейб-гвардии кирасирский его величества полк, пока его представят младшие офицеры офицерскому собранию, и так далее и тому подобное, глядишь, и война кончится, и славный стрелок и рубака Серёжа Кудринский, кавалер трёх орденов, дважды легко раненный, один раз контуженный, но ни одного разу более чем за год службы в полку не покинувший расположения и даже отказавшийся от отпуска, весьма возможно, что останется живой.

Но встреча была оборвана.

– Долгие проводы – горькие слёзы, идите, Серёжа, – за всех произнёс фон Мекк, чокнулся с соседями, выпил, занюхал ржаной краюхой и подал Кудринскому руку. Так же поступили и остальные, только молча. Отец Илларион обнял поручика и перекрестил.

Когда шорох листьев и травы под ногами Кудринского затих, обнаружилось, что все молчат.

Отец Илларион исподтишка поглядывал на офицеров.

– Скучное дело война, – вернулся к своей прежней мысли фон Мекк, – я бы даже сказал, грустное!

– Не унывайте, Василий Карлович, – произнёс Рейнгардт, хотя сам был мрачнее тучи.

– Уныние, Василий Карлович, – самый большой грех, – назидательно произнёс отец Илларион.

Щербаков и Дрок промолчали.

Позавчера полк получил приказ выдвинуться. Станция Вёски, рядом с которой полк квартировал весь последний месяц, отстояла от Городе́и на восток на расстоянии двух вёрст, поэтому, когда пришёл приказ занять позиции к северу от Дольного Скробова, сборы были не долгими, потому что обоз II разряда и всё лишнее оставили там, где стояли. Ещё по тому, как развивались события на Барановичском направлении, было понятно, что полк на одном месте долго находиться не будет, потери были так велики, что полки быстро истощались самое лучшее до размера батальонов и выводились в тыл для пополнения.

Поэтому на передовую прибыли налегке.

Первую ночь провели откапывая, подновляя и маскируя траншеи ковровцев, которые до них здесь почти все погибли всего лишь за четыре предыдущих дня. 14 июля германо-австрийцы предприняли контрнаступление с целью улучшить свое положение на участке Скробова силами трёх дивизий. После трёхчасовой артподготовки они атаковали русские позиции. Наступление на правом фланге не удалось вследствие русского заградительного огня и сильной контратаки, но на левом фланге были заняты все потерянные ранее траншеи, взято в плен 1500 русских солдат и офицеров и захвачено 11 пулемётов. Произведённые русскими войсками 15 июля две сильные контратаки были отбиты. Это и был тот самый левый фланг, где встал полк.

Серёжа крался, перебегая от куста к кусту, иногда полз, до начала ходов сообщений было ещё несколько десятков шагов, по привычке детства он искал глазами грибы, а думал про другое.

«А надо мне это?..»

Полк Вяземского воспринял его, и он воспринял полк. В его памяти уже давно перепуталась и почти стёрлась фамилия того поручика, которого они с Четвертаковым приняли из плена, то ли Смоляков, то ли Смоленков, или просто Смолин… С ним, вероятно, придётся встретиться, а Серёже этого очень не хотелось. Та единственная их такая случайная встреча была неприятно памятна, поэтому Кудринский даже не подумал, что, может быть, тот поручик уже убит и нет его ни в полку, ни на этом свете. Но сама мысль, если бы она пришла в голову, была бы очень нехорошая, почти предательская – желать человеку смерти, даже если он плохой. Сейчас Серёжа думал о том, кому он передаст винтовку с оптическим прицелом, он не расставался с нею до последнего предела, но придумать более, чем вернуть её Вяземскому, у него не получалось, хотя было ясно, что она должна перейти лучшему после него стрелку – Четвертакову, и это будет правильное решение, и чуть не сбил ногою тройню – из одного корня росли три подосиновика: одинаковые по росту и толщине ножки, с одинаковыми круглыми красными головками, точно что трое из ларца – и похожие с лица. Сережа присел и с сожалением вспомнил забытую им на войне детскую науку прийти в лес с «подачкой лесовику». Соседский объездчик, когда отправлял их со своей дочкой Машей в лес по грибы, всегда давал напёрсток какой-нибудь настойки умилостивить хозяина леса, чтобы грибы в глухой чаще не прятал.

«Надо было прихватить самогону, что ли, или полить прямо там! – подумал он, вспомнив. – Однако за это Дрок бы голову снёс! Пронести самогон мимо него какому-то лесовику! Немыслимое дело!»

Серёжа улыбнулся, он уже почти дошёл до ходов сообщений.

В ходах сообщений, выкопанных в полтора человеческих роста, Кудринский наконец распрямился. Попадавшие ему навстречу драгуны улыбались, в полку было известно о его переводе, и за него радовались.

Вяземский встретил поручика улыбкой и пригласил сесть.

– Ну что, Сергей Алексеевич, готовы?

– Готов, Аркадий Иванович… – вздохнул Кудринский.

– Ну, вот и славно, кому передадите винтовку, кто с ней совладает?

– Четвертаков…

– Очень хорошо, я так и думал, а бумаги эскадрона временно передайте Щербакову, ваши вещи?..

– В эскадроне…

Вяземский вытащил часы.

– Возвращайтесь ко мне с вашим багажом и бумагами, а я пока пошлю за Четвертаковым.

Когда через двадцать минут Кудринский вернулся, а за порогом его остался ожидать денщик с вещами, Четвертаков уже был у командира. Кудринский положил коробку с винтовкой на командирский стол.

– Ну что, други мои, славно вы воевали, от меня вам благодарность! А теперь прощайтесь… без чинов!

* * *

Впопыхах спешно подготавливаемая Барановичская операция с самого начала не задалась.

19 июня весь день грохотала артподготовка, но русские не смогли заранее выявить германскую артиллерию и пулемётные гнёзда, а потому подавить их. Взятые геройским натиском в первые три дня передовые австрийские и немецкие траншеи были отбиты, и положение почти восстановлено по всей линии фронта.

Полоса наступления русских полков была завалена трупами, запах разложения стоял над позициями и разносился ветрами до глубоких тылов.

Такими же неуспешными были последовавшие после первой волны наступления комбинированные удары в полосе 4-й армии и тоже положения не изменили.

Приказ № 35 стал началом третьего этапа наступательной операции на Барановичи.

Это уже была середина июля, жарило солнце, лили дожди, и били грозы.

* * *

– Давайте посмотрим ещё раз, что принёс Кудринский, и сравним с тем, что за прошедшие полдня донесли наблюдатели…

Офицеры смотрели на схему боевого участка.

– Кудринский полз вот так, поэтому отметил фрагменты обнаруженных им проволочных заграждений и края воронок, которые были у него справа и слева… – докладывал Щербаков. – Наблюдатели доносят чуть шире…

– В принципе совпадает со схемой, оставленной предшественниками… – промолвил фон Мекк.

– А по тылу, по их второй линии?.. – Дрок всматривался в обозначения в тылу противника. – Скудно, но приблизительно ясно, хотя бы относительно ходов сообщений…

– Я думаю, получится! – Поглядывая на карту, Рейнгардт мысленно повторял формулировку боевой задачи. – Важно будет ходы сообщения перекрыть…

– Это будет ваша задача! – разогнувшись от схемы, обратился к нему Вяземский.

– Если из штабов не поступит какого-нибудь глупого приказа… – пробормотал Дрок.

Вяземский посмотрел на него укоризненно, потому что в блиндаже собрались почти все офицеры полка, исключая тех, кто был на боевом дежурстве.

– Евгений Ильич, вы представление на Четвертакова написали?

– Да, Аркадий Иванович, написал!

– Передайте его Николаю Николаевичу.

– Уже!

Щербаков кивнул.

– Есть мнения относительно времени начала?..

Офицеры молчали.

– Ну что ж, если так, значит, в четыре пополудни…

– Или без четверти, или в четыре с четвертью, – высказался Дрок.

Несколько офицеров из пополнения удивлённо посмотрели на него, это были те, кто во время планирования на предстоящие сутки находились на постах на передовой.

– Поясните, Евгений Ильич!

– Поясняю: четыре пополудни – самое жаркое и утомительное время, наблюдатели пообедали и клюют носами, а мы не куранты, чтобы всё начинать в ноль-ноль, поэтому начнём или чуть раньше – на ноль-ноль у наблюдателей обостряется внимание, – или чуть позже!

– В четыре с четвертью! – объявил окончательное решение полковник Вяземский.

* * *

Прошедший месяц Кудринский и Четвертаков занимались подготовкой пополнения.

Ох, какое оно было тяжёлое, которое новое!

Особенно трудно было с рабочими из больших городов, они к победе в войне относились скептически и потому не хотели умирать, а также с набором из второго и третьего сроков из крестьян дальних губерний: тех, безнадёжно унывших, тянуло домой. С ними вёл разговоры отец Илларион, но они каким-то чудом учуяли в нём бывшего офицера и барина и относились недоверчиво. Рабочие держались сами по себе. Кудринский и Четвертаков стали выбирать только тех, в ком увидели спортивный азарт и злость, из них набрали два десятка охотников.

Сейчас охотники ползли вперёд, медленно, со скоростью черепахи, стараясь не высовываться над краями воронок, прокапывая между недалеко расположенными друг от друга воронками проходы, и делали всё, чтобы не быть замеченными наблюдателями из окопов и с возвышенностей. На воздушную разведку были решено не обращать внимания, потому что с ней всё равно ничего не поделаешь, просто, как только «заслышишь, што летить, ложися на раскоряку, будто ты мёртвый уже дня два!» Расчёт вёлся на то, что, пока разведка туда-сюда слетает, пока проявят плёнку и сравнят с прежней съёмкой, уже и ночь будет.

Охотников разбили на три команды по числу не заделанных ещё германцами пробитых в прошлых боях проходов.

В середине полз Четвертаков.

Во главе команд вызвались двое новеньких корнетов, Четвертаков на их просьбы согласился, согласился бы с таким выбором и Кудринский, потому что корнеты в гражданской жизни охотились на засидках, значит, имеют терпение и чуткий слух.

От Кудринского план на сегодняшний день утаили, другого выхода не нашли, чтобы поручик не застрял в полку. Мог бы и застрять, и полку от этого была бы только польза, но никто не хотел взять на себя ответственность на тот случай, если бы с поручиком что-то случилось. А так – скрылся в тылу в дальней роще, и – грех с души!

Когда он со всеми попрощался, то все с облегчением вздохнули.

Немцы не часто стреляли. Их бомбы и мины взрывались раз от раза, то тут, то там, иногда прилетали тяжёлые снаряды; короткими очередями, чтобы не засекли, палили из пулемётов, хотя уже не боялись, что демаскируют, потому что были уверены в крепости своего бетона, опробовано. Немцу было необходимо держать русских на расстоянии и уничтожать живую силу без соприкосновения. Такое положение позволяло им снимать части и укреплять другие фронты: на реке Сомме во Франции против англо-французов и под Ковелем, Брестом и Львовом против Юго-Западного фронта генерала Брусилова.

Стреляли, скорее всего, по кажущимся целям, потому что солнце ещё стояло высоко. После многих выпавших дождей плоский низкий горизонт парил, и над землёй волновались миражи, всё было неуверенно, зыбко, то ли куст, то ли за мёртвым приползли, то ли живые крадутся, наступают, стараясь остаться незамеченными…

Четвертаков полз через самую грязь, заглядывая на дно глубоких попутных воронок, его гимнастёрка и штаны пропитались жёлтой жижей, он только спасал мешок, впивавшийся в тело везде, где касался: с гранатами, пистолетами и обоймами, которые он с недавнего времени стал собирать на поле боя. Они, когда надо было врываться в траншеи противника, были удобнее, чем длинная трёхлинейка, а зарезать герма́на или австрияка можно и бебутом, и зубами порвать, а если в пистолете или револьвере кончались патроны, то можно и бросить, а с убитого офицера или унтера снять другой, следующий. Война сама подбрасывала и выбор, и оружие.

Медали и кресты оставил в обозе II разряда.

Иннокентий ориентировался по схеме, её скопировали грамотные корнеты со схемы Кудринского и других схем, имевшихся в штабе. Надо было засветло доползти до самых дальних, не отремонтированных ещё противником проходов, оставшихся от недавних боёв. Один такой выявил Кудринский, другие обнаружили наблюдатели. Чтобы не ремонтировали днём внаглую, по переднему краю противника постреливала 55-я артиллерийская бригада XXXV армейского корпуса.

Далеко на правом фланге работала артиллерия 46-й дивизии, которая прорывалась в районе Цирина.

Ближе, прямо против Городища, бились за сотню шагов продвижения вперёд гренадёры 1-й гренадёрской дивизии.

Южнее на Столовичи и Барановичи наседала 9-я пехотная дивизия X армейского корпуса.

Полоса наступления Западного фронта составляла до восьмидесяти километров.

́* * *

Иннокентий сунул лопатку чуть ниже гребня, медленно стащил в воронку немного песка, увидел, что до следующего, обозначенного Кудринским на схеме прохода надо проползти ещё шагов двадцать, но это будет сложно, потому что впереди была огромная, на все двадцать шагов, воронка, заваленная чуть присыпанными песком трупами. Иннокентий понял, что противник не смог за ночь убрать трупы в тыл и похоронить, а зловоние от них было так велико, а ветер уже сутки восточный, что, видимо, ночью они перетаскали мёртвых в эту воронку. И действительно, из воронки запах почти не шёл. Ночной дождь прибил и уплотнил насыпанный песок, покрывший человеческие тела ровным желтоватым слоем, сделав картину жуткой.

Иннокентий повернулся на спину и стал смотреть на солнце.

Солнце ярко светило в глаза с синего неба, иногда накрывая Иннокентия тенями плывущих прозрачных, полупрозрачных и совсем непрозрачных облаков.

«А вот как оно? – Иннокентий щурился, а когда солнце закрывалось очередным облаком, моргал, чтобы не слепнуть. – Бог-то, он где сидит, на солнце? А задницу не прижгёт?.. Или летит на облаке?.. А как облако распадётся, тогда как? И не страшно ему?»

Он услышал шорох и посмотрел перед собой, к нему полз корнет из соседней группы.

– Чё те, ваше благородие?

Корнет молча подполз и тоже повернулся на спину, и они стали смотреть на солнце и щуриться.

– Ты, ваше благородие, грамотный…

Корнет кивнул.

– Скажи, Бог сидит на солнце или летаит на о́блаках?

Корнет задумался, но молчал, но почему-то Иннокентий не почувствовал, что корнет считает его дураком.

– Мне мама тоже… да и папа, не говоря уже о бабушках и дедушках… рассказывали о Боженьке, что он на небе сидит и ножки к нам, людям, свесил, а я думал, а он нас, людей, сквозь пальцы рассматривает? Помнишь, как мы в детстве, когда на траве валялись, то небо рассматривали сквозь пальцы?

Иннокентий не помнил, но на всякий случай кивнул, мало ли в какую сторону грамотный корнет выведет разговор?

– А то, что Боженька на небе есть, никаких сомнений не было, просто думалось, рассматривает он нас или не рассматривает?

Корнет не успел ответить на собственный вопрос и вопрос Иннокентия, потому что прилетел германский снаряд и упал в ту, засыпанную трупами воронку и взрывом далеко разбросал куски человеческих тел. Что-то красно-бурое и тухлое упало на Иннокентия и корнета, разобрать было нельзя, попало на лицо, одежду, вытереть было нечем, и корнета стошнило. Иннокентий был вынужден дать ему воды из фляжки.

– Спасибо, вахмистр, – тяжело дыша, поблагодарил корнет и пытался проморгать слёзы.

– Ладно, про Божье, эт потом, а пока погляди… – И они поползли вверх к гребню воронки.

Иннокентий не пустил корнета вперёд, сам дополз, вынул ещё песка из гребня и позвал. Корнет подполз. В воронке, куда он сразу глянул, мертвые тела были разворошены. Снаряд попал в самый центр, нарушив веру в то, что «в одну воронку дважды не попадает», и в том месте, где он взорвался, было как в котле, в котором из костей, мяса и сухожилий варят мыло, а по краям ещё лежали целые тела, но песок с них слегка отряхнуло, обнажив и оживив лица и руки. Корнет зажал рот, а Иннокентий воткнул его лицом в песок.

– Нишкни, ваше благородие, – зашипел он, – не ко времени щас про нежности, охоло́нь и погляди вправо и влево от воронки, а вниз не гляди…

Корнет отжал голову, Иннокентий убрал руку, лицо у корнета было залеплено песком…

– Закрой глаза, ваше благородие… – сказал ему Иннокентий и, когда корнет закрыл, он то ли по-матерински, то ли по-отцовски стал дуть ему в брови и веки. – Проморгайся!

Взгляд у корнета был тяжёлый и то и дело соскальзывал в воронку, но Иннокентий показывал туда, куда было нужно, потому что надо было определить, где ждать немецких солдат с той стороны.

– Гляди, ваше благородие…

– Александром меня зовут… – глухо отозвался корнет.

– Так привычней, ваше благородие… Ты гляди, где снаряд упал, тама по первости, видать, стояли столбы с проволоками, ряда́ три, и разбросало их, а проволоку запутало, што твой налим жилку…

– Ты рыбак, что ли? – Корнет повернул к Иннокентию голову.

– Ща не об том, ваше благородие, хорошо, што уразумел… сам, што ли, рыбак? – И он повернулся к корнету.

– «Ща не об том», вахмистр, – ответил корнет.

Иннокентий аж хохотнул на такое нахальство корнета. Этот корнет, Александр Собакин, нравился Четвертакову с самого начала, московский студент, а руки грубые и сильные, взгляд дерзкий, но манеры уважительные к тем, кто старше по возрасту и больше знает. Сказывали, что семья его рабочая из какого-то московского железнодорожного депо, а сам Александр до всего дошёл своим умом. Судя по всему, так оно и было. Поручик Гвоздецкий прозвал его «щен», роста Собакин был невеликого, но ступни и кисти имел непропорционально большие.

– Верно баишь, ваше благородие, так я об чём гуторю, нам надоть понять эту проволоку, где и как она намотана, штобы, когда наши ночью приползут, чтобы не повисли на ей.

Корнет долго молча смотрел на хаос проволоки, которая напуталась на столбах и на которой висели вырванные разрывами из земли щербины прежних столбов.

– А как ты думаешь, вахмистр, приползёт немец ночью ремонтировать свои загородки?

– Непременно должон! – Четвертаков в этом не сомневался: во-первых, немец сбрасывал чужие трупы в воронки и забирал своих, а во-вторых… и он согласно кивнул.

– А почему?

– А потому, ежели мы ночью эту проволоку чик-чик, она и распадётся на́ стороны, и проход будет будьте-нате, поэтому ему надо на то, что осталось, ещё наплести-намотать, штобы плотно было, как заросли малины… как паутина…

– Что остаётся?

– Ждать, ваше благородие, боле ничего, тока подползти поближе, потому оставайся здесь, а я других погляжу…

– Ну, давай, ползи, я только думаю, что Боженька на облаке летит и не успевает разглядеть, чего он тут по образу и подобию своему натворил… На самом деле, это не Боженька натворил, а Сатана в образе человека…

– Так думаешь, ваше благородие?

– Так думаю!

– Значит, герма́н и австрияк – Сатана, так?

– Такой же, как и мы!

– Эка ты, ваше благородие, загнул, рази мы не за правду бьёмся?

Корнет помолчал, потом сказал:

– Думаю, нам придётся обойти эту братскую могилу… иди, а я останусь…

– Тока не высовывайся, всё дело спортишь…

– Нет, не буду…

Иннокентий повернул и пополз в обратную сторону.

«Чё такое набуровил корнет, герма́н не Сатана, а мы Сатана… дать бы ему в глаз… шоб не врал, а Боженька, видать, не на солнце сидит, горячо больно, а на облаках лётает, туда-сюда, потому в подробностях, чё на земле деется, не шибко разглядывает…»

Четвертаков по своим следам дополз до того места, откуда три группы разошлись по направлениям: за охотниками № 2-го эскадрона должен был идти сам фон Мекк, 3-го Рейнгардт, а от 6-го приполз Собакин собственной персоной и набрехал всякой ерунды. Ну, на то он и Собакин!

Группа фон Мекка нашла проход, очень удобный для прорыва, но слишком близко к передовой германцев, можно попасть под собственные снаряды, когда начнут обрабатывать передний край противника.

Рейнгардт вышел на сплошную проволоку и упёрся в неё, отчаянно матерясь свистящим шепотом. Четвертаков, пока осматривал места, через которые ползал, нашёл подходящее и повёл Рейнгардта за собой. Место было недалеко от той воронки, рядом с которой засел корнет, и рядом с ним собирались охотники № 6-го эскадрона.

Солнце заходило, было самое опасное время для русских, с западной стороны всё было видно очень чётко. Все залегли и затихли.

Четвертаков снова смотрел на небо.

– Чё-та я, корнет, не поня́л тебя, кто из нас Сатана…

– Никто из нас не Сатана!

– А как же тогда? Кто войну затеял? Кто стока людишек навалял, детей осиротил, баб без мужиков оставил?..

– Сложный этот вопрос, вахмистр, боюсь, не поймёшь… ты сколько на войне?

«Сопляк!» – подумал про корнета Четвертаков, но ответил:

– С первого дня!

– Вот видишь, с первого дня, а за что воюешь?

– Как за что? Все воюют, и я воюю…

– А все за что воюют?

– Все – они и есть все! За царя все воюют!

– В том-то и дело, что за царя, а твои какие интересы, чего тебе не хватало?