Текст книги "Три смерти Коломбины"

Глава 16

Ранняя весна будит в людях тоску, схожую с тоской о несбыточном. Повсюду черные проталины, небо серое, а робкие оттепели отступают под напором морозов. Еще и метель может нагрянуть, завыть, как голодная волчица. И не верится, что скоро на смену унылому однообразию придет зеленая листва, цветение садов, теплый ветер с юга…

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Братцеве сверкала белизной, ее пять аккуратных главок упирались в низко нависшую тучу, полную мокрого снега. С закомар[12]12
  Закомара – в русской архитектуре полукруглое или килевидное завершение части наружной стены здания.


[Закрыть] на Астру и Матвея взирали херувимы. Толстые стены, маленькие окошки, капающая с крыши талая вода…

Астра осторожно пробиралась по лужам к маленькому старинному погосту.

– Зачем ты меня сюда привела? – ворчал Матвей.

– Потерпи…

Мраморные надгробия очищены чьей-то заботливой рукой, белые кресты над ними напоминают о бренности всего сущего. На расколотой плите надпись: «Здесь погребено тело генерал-майора, действительного камергера Ивана Николаевича Римского-Корсакова…»

– Знаешь, кто это?

– Нет, фамилия знакомая. Был такой композитор.

– Позор тебе, о Карелин! – закатила глаза Астра. – Перед тобой лежит прах фаворита Екатерины II, черноглазого красавца офицера… который покорил сердце самой императрицы! Она щедро одаривала своего любимца, и кое у кого это вызвало ревность. В общем, бесхитростный гвардеец пал жертвой интриг и был удален из Петербурга. В Москве он влюбился в графиню Строганову и прожил в ее имении Братцево много счастливых лет. Граф Строганов, по слухам, купил для нее эту усадьбу в качестве отступного при разводе.

– Она была замужем?

– Разумеется.

– И при чем тут история двухвековой давности?

– Магда Глебова часто приезжает в Братцевский парк, гуляет по безлюдным аллеям. Что-то же влечет ее сюда?

– Ты хочешь сказать, она приходит на могилу фаворита?

– Нет, конечно. Однако не стоит пренебрегать этим фактом. Вещи, привычки и даже одежда говорят о человеке больше, чем можно себе представить, – разоблачают потаенные мысли.

Матвей сделал шаг в сторону. Там где он стоял, образовались в грязи два следа, заполненные водой. Астра уставилась на них, силясь что-то понять.

На железной ограде сидели вороны, презрительно каркали.

– Эти Глебовы – странная пара.

– Не верь ему. Он нарочно тебя нанял, чтобы убить любовницу и выдать все за козни жены. – Матвей запустил в птиц грудкой затвердевшего снега. Они заполошно поднялись, перелетели на черную мокрую березу. – Поэтому и в полицию не заявил про труп.

Астра медленно покачала головой.

– И правильно, что не заявил. Тут другое. Перед тобой ко мне заезжал Борисов, вы разминулись буквально на пару минут. Он побывал в квартире на улице Шумилова. Никакого трупа там нет! Выходит, никто никого не убивал.

– Ка-а-ак?

– Я сама в недоумении.

– Может, он адрес перепутал?

– Исключено.

Матвей блуждал взглядом по печальному погосту. Кресты, надгробные плиты, проржавелая за зиму ограда, воронье. Безрадостный финал исканий человеческих. Фаворит само́й императрицы лежит в земле, так же как и все прочие смертные. Забытый, заброшенный…

– Тогда что же выходит? Глебов лжец, каких поискать? Он вообще-то нормальный?

– У меня появились сомнения, – призналась Астра. – С Магдой я не знакома, но ее супруг вызывает двоякие чувства. С одной стороны, зачем ему врать? С другой… словом, я запуталась. Та женщина в костюме Коломбины… может, была жива? Просто уснула, или ей стало дурно. А потом пришла в себя и… Нет! Не вяжется. Глебов врач, он бы не ошибся.

– Глебов – псих! И я все больше в этом убеждаюсь! С ним опасно иметь дело. У него либо глюки, либо он избавился от трупа. Вытащил из квартиры, вывез в лес, прикопал в снегу и теперь жалеет, что сдуру выболтал все тебе. Пожалуй, еще захочет убрать ненужного свидетеля.

– Ты на меня намекаешь?

– Ночью люди спят – из квартиры можно вынести все, что угодно. Тем более человека, женщину. Представь, выходит из подъезда парочка: мужчина почти несет пьяную вусмерть даму, грузит в авто, увозит. Кого-нибудь это насторожит? Да никого! Это и днем легко проделать. Зуб даю, никто не обратит внимания.

Матвей увлекся своей версией.

– Так что замел следы твой Глебов! Только ты знаешь правду.

– Я ничего не понимаю. Возможно, Магда хотела подставить мужа, но по какой-то причине передумала и убрала труп. Вернее, поручила это своему сообщнику. Возиться с мертвым телом – занятие не из приятных. И физически тяжелое для женщины. – Астра замолчала, что-то обдумывая. – Вот бы отыскать мобильник, который упал в лужу.

– Вряд ли он до сих пор там лежит. Если его вообще туда бросали. Глебову нельзя верить.

– Может быть, твоих ребят из «Вымпела» попросить? Покопались бы под окнами…

Ее напряженно-сосредоточенное лицо рассмешило Карелина.

– Ты прав, пустое это дело. Магда сама, наверное, давно отыскала свой телефон и избавилась от него. Как только муж ушел, она тут же спустилась вниз, чтобы забрать трубку.

– Глебовы – парочка шизофреников! – заключил он. – Ясно как день. Они оба чокнутые!

– Особенно Магда. Закрытая, как ящик Прозерпины…

– Что-что?

Крупная ворона с шумом вспорхнула и опустилась на верхушку креста, злобно косясь на Матвея и беззвучно раскрывая клюв.

– Иногда люди, сами того не желая, проговариваются о самом сокровенном, – пробормотала Астра. – Знаешь, кто такая Прозерпина?

Он задумался. Было слышно, как звенит по жестяному желобу вода, стекающая с крыши церкви.

– Невидимая планета… – произнес вместо него кто-то другой… проснувшийся в нем граф Брюс, астролог и алхимик. – Неоткрытая. Связанная с женским космическим началом и стихией земли, подобно Венере и Сатурну. В астрологии Прозерпина влияет на преобразование материи в новое качество… что является сутью алхимии.

Он замолчал, не менее чем Астра, пораженный своими словами.

– Ну, ты дал! – выдохнула она.

– Само вырвалось.

– Я про планету и не думала. Только про древнегреческие мифы. Прозерпина – латинское имя Персефоны, дочери Деметры и Зевса. Она против своей воли стала супругой Аида, владыки подземного царства, который ее похитил. Полгода Персефона проводит на Олимпе, среди богов, а остальное время – в царстве мертвых. Она управляет душами усопших и является проводником для живых посетителей подземного мира.

Матвей слушал вполуха, занятый своими мыслями. Казалось, он много думал о Прозерпине и даже пытался разглядеть ее в телескоп. Вернее, угадать ее скользящую среди звезд тень…

– …именно у Прозерпины хранился таинственный ящик или ларец, – долетел до него голос Астры, – …который ни в коем случае нельзя было открывать. Никому не известно, что там внутри. Тот, кто посмеет заглянуть в ларец – приподнять крышку, – погрузится в смертный сон. Он будет ни живым ни мертвым, и только любовь сможет пробудить его.

Вокруг потемнело, и с неба посыпались рыхлые белые хлопья – словно зима напоследок спешила укрыть город снежной вуалью. Напрасный труд…

– Сказка, – первым очнулся от наваждения Карелин. – Ларец Прозерпины, неоткрытая планета – все это выдумки. Людям невыносимо осознавать грубую прозу жизни, вот они и устраивают из нее маскарад. Маски, костюмы, пышные платья и дырявые рубища – всего лишь попытка прикрыть наготу. Тела, души – чего угодно. Любимое развлечение homo sapiens! «Мыслящий тростник» желает выглядеть кем-то другим. Почему бы ему не расцвести, как лотосу или розовому кусту? Маскарад бессмертен, дорогая.

– Карр! Карр! – охотно поддержали его вороны.

– Тьфу на тебя! – разозлилась Астра. – С Брюсом куда интереснее, чем с тобой, Карелин.

Они направились от церкви к усадьбе. Мокрый снег шел густо, делая картину парка и дома похожей на театральную декорацию.

– Я побывала в гостях у старого знакомого режиссера. Он давно на пенсии, но сохранил живой ум и хорошую память. Мы говорили об итальянской комедии масок… о венецианском карнавале, вообще о традиции переодевания. Это ведь не просто нарядиться в другое платье – это возможность перевоплощения, доступная любому желающему, всеобщий заговор, освященный тысячелетним обычаем. Для меня было открытием, что карнавал уходит корнями в древнеримские Сатурналии: люди праздновали приход весны, возрождение природы, новый виток времени, перед которым все равны – патриции и чернь, императоры и рабы. Это игра чувств, а не ума, полная интриги, тайны и свободного проявления любви. Нет зрителей и актеров, и хотя улицы кишат Коломбинами и Пьеро, каждый проживает, а не исполняет свою роль. Венецианская Дама флиртует с шутом, Король развлекается с простой крестьянкой. Все перемешивается: жизнь и смерть, возвышенное и ничтожное, красота и уродство, слуги и господа. Этакий переворот миропорядка, апофеоз хаоса и вседозволенности. «Во время карнавала проходит любая шутка!» И над всем царит его величество Смех. Люди, хохочите над жизнью, потешайтесь над ней и над собой… не принимайте ее всерьез, и она подарит вам лучшее, что имеет.

Матвей недоверчиво хмыкнул.

– Выходит, карнавал – своеобразный протест против порядка?

– В некоторой степени. Порядок способен раздавить, если его хотя бы изредка не нарушать. Не забывай, что все рождается из хаоса. Маска – вот его лицо. Кстати, Сатурналии были посвящены римскому богу Сатурну, покровителю урожая и посевов. Мало кто помнит, что это еще и Хронос,[13]13
  Сатурн – древнейшее божество, которое отождествляли с Хроносом (Кроносом), пожирающим своих детей, – неумолимое время, поглощающее то, что породило.


[Закрыть] владыка времени, пожирающий своих детей…

В Матвее снова заговорил Брюс. Астрология рассматривала Сатурна как хранителя судьбы и жизненных ценностей человека, а Прозерпину – как почву для вызревания плодов Истины… По сути, Прозерпина – это высший Сатурн.

Губы Астры двигались, она говорила что-то… Брюс ее не слышал. Он вдруг окунулся в петровскую эпоху великих преобразований. Кажется, в Россию карнавал пришел благодаря царю-реформатору. Он лично регламентировал правила и костюмы, разрабатывал сценарий действа. Право участвовать в первых петровских карнавалах имели лишь избранные, «важные и приближенные персоны».

Уже потом его инициативу подхватили царствующие женщины – Елизавета, Екатерина. Заранее составленные списки приглашенных на маскарады утверждал Департамент Церемониальных дел Министерства императорского двора. «Статс-дамам, камер-фрейлинам, господам придворным кавалерам, всем знатным обоего пола особам полагалось съезжаться только в дорогих платьях и непременно в сопровождении многочисленной прислуги». Молодая императрица Елизавета изобрела вид маскарада, который назывался «метаморфоза»: мужчины обязаны были являться во дворец в женских платьях с фижмами, а дамы – в мужском облачении. Она безумно любила развлечения и сюрпризы. Екатерина Великая довела карнавал до наивысшего расцвета и неимоверной роскоши…

– Ты согласен?

Он задумчиво кивнул, поднял глаза. Астру рассмешил его глубокомысленный вид.

– Я говорю, обряд сжигания чучела, присущий разным языческим мистериям, имеет один и тот же смысл: для того, чтобы родиться, нужно умереть.

Брюс опять кивнул. О чем она? Ах, да… о смерти. О смерти?

– Еще кому-то нужно умереть? – невпопад спросил он.

– Ты отсутствуешь, Карелин. Для кого я все это рассказываю?

Карелин… Она права. Он не Брюс, он…

– Старичок оказался просто кладезем сведений, – увлеченно тараторила Астра. – В свое время он написал пьесу «Проказы Коломбины», но так и не сумел убедить руководство…

«Как она правильно выразилась, – в свое время! – подумал Матвей. – А какое время – мое?»

– Не будем отвлекаться, – сказал он. – Вернемся к Сатурналиям. Я не расслышал…

– В начале празднества древние римляне выбирали короля, которого ждала печальная участь. В конце гуляний ему полагалось покончить с собой. Если же он не решался на это, то все равно погибал «от ножа, огня или петли».

– Жестоко.

Астра стянула лайковую перчатку, и на ее ладошку опустились несколько снежных хлопьев, чтобы сразу растаять.

– Зима плачет! – сказала она. – Не хочет уходить, покидать людей, с которыми она провела три веселых месяца. Сначала ей радовались, а теперь гонят. Где же справедливость? Где милосердие? Где благодарность?

Он взял ее руку, поцеловал. На губах остались холодные капли. Слезы зимы…

– Глебов говорил, что видел в квартире маску Арлекина – в ванной, на зеркале.

Слова Астры разрушили чары этого мгновения, полного снега и вспыхнувшей страсти. Женщина-сыщик – что может быть ужаснее?

– Ты продолжаешь ему верить? – вздохнул Матвей.

– Старичок намекнул, что Арлекин – вовсе не безобидный персонаж, не тот «неунывающий простофиля из Бергамо», которым его привыкли считать. Происхождение самой маски со зловещими чертами отсылает нас к одному из демонов дантовского «Ада» – Alichino. Или к старинным французским легендам, где Эллекен – «мрачный предводитель сонма дьяволов»…

* * *

Николай Казаринов ничем не походил на Ван Гога – ни внешностью, ни манерой живописи. Высокий, худощавый, с усами и бородкой клинышком, подчеркнуто вежливый, со следами бессонницы на интеллигентном лице – он скорее напоминал Дон Кихота.

Его картины занимали все стены тесной мастерской. Ничего лишнего: удобное рабочее место с компьютером, книжный стеллаж, несгораемый шкаф, комод с выдвижными ящиками, мольберт. Он смущенно показывал гостье пейзажи, все в одном ключе: сельская идиллия. Девочки, плетущие венки на лугу; влюбленные на лодке посреди заросшего лилиями пруда; стайка берез на холме; деревянный мостик, перекинутый через ручей; рыбак с удочками в камышах…

– Вот мои работы, – волнуясь, произнес он, скрывая мучительное ожидание похвалы.

– Потрясающе! – воскликнула Астра. – Чудо, как хороши!

Дабы это прозвучало убедительно, ей пришлось призвать свои актерские навыки. Казаринов был кем угодно, только не талантливым художником. Тем более не «вторым Ван Гогом». Никакой болезненной напряженности, экспрессии, порыва – мазок слишком аккуратный, заглаженный. Ничего общего с «Ночным кафе» или «Пейзажем в Овере после дождя».[14]14
  Картины нидерландского художника Винсента Ван Гога.


[Закрыть] Разве что обилие желтого цвета. Астра основательно подготовилась, прежде чем позвонить Казаринову и договориться о встрече. Если не удастся подобрать к нему ключик, он не расскажет о Магде.

– Пожалуй, я куплю у вас пару картин – для начала. Пруд и… березки. Обожаю деревенскую тишину, мягкие краски рассвета. А что-нибудь весеннее есть?

Николай расплылся в блаженной улыбке.

– «Подснежники», – с готовностью сказал он, подводя покупательницу к маленькому полотну без рамки. На фоне окна, за которым теплится серый промозглый мартовский день, стоят в стакане нежные зеленовато-белые цветы. – Нравится?

– Очень!

Она почти не притворялась. По сравнению с остальными «шедеврами» эта работа поражала трогательной простотой и достоверностью.

– Это я вчера написал. Меня посетила муза…

Похоже, она поторопилась, отказывая Казаринову в таланте. Искру в него Бог заронил, а разжечь ее некому. Бывает капризный огонь – не хочет гореть, хоть тресни. Не всякие дрова ему подходят.

Астра, не торгуясь, попросила его упаковать все три картины. Правда, цену художник назвал умеренную. Его глаза светились восторгом. Еще бы! Продать сразу несколько вещей удается редко. К тому же он заметил, что покупательница не торопится уходить.

– Чай, кофе? – предложил он. – У меня здесь электрочайник.

– Не откажусь.

Чашки и сахарница стояли на комоде. Николай достал банку с хорошим кофе.

– Мне без сахара.

– Я тоже люблю черный! – обрадовался он.

Хозяин мастерской проникся к Астре симпатией и признательностью. Не каждый день его полотна хвалят, тем более покупают. С таким человеком поговорить не грех и знакомство свести не помешает.

– Я занимаюсь адвокатурой, – заявила она. – Алла дала мне ваш телефон.

– Жена?

Казаринов застыл с чайником в руке. Похоже, он ничего не знает про ее разговор с Аллой. Так даже лучше.

– У меня – частный дом. Хочу устроить там небольшую картинную галерею. Ваши пейзажи положат начало.

– Лестно слышать. – Он подал ей чашку с дымящимся кофе. – Кстати… Третьяковка, кажется, начиналась с пейзажа.

Казаринов вошел в роль радушного хозяина, обязанного развлекать гостью.

– Серьезно? Да это… прямо знак судьбы.

Астра выражала радостное изумление. Если бы еще Казаринов сам заговорил о Магде…

– Будучи студентами, мы частенько ездили в Братцево на этюды. Там чудесные виды… А сам дом! Эти боковые полуротонды с кариатидами, балконы, купол, интерьеры, расписанные итальянцем Скотти. С этой усадьбой связаны самые блестящие фамилии, в ней бывали князья Голицыны и Трубецкие…

Астра не могла поверить, что все идет как по маслу, и искала в этом какой-то подвох. Должно быть, Алла предупредила мужа… и теперь тот ведет ловкую игру.

– Парк запущенный, но прелестный, – дождавшись паузы, вставила она. – Особенно осенью.

– Вы там бывали? Наверное, живете в Тушино.

– Нет, просто люблю это место.

– Братцевская усадьба не очень популярна у москвичей, – сказал Казаринов. – К счастью для тех, кто предпочитает поэтическое уединение. Там столько живописных уголков! Я открыл их для себя благодаря Магде Левашовой.

– Она тоже художница?

Лицо Казаринова неуловимо изменилось. Глаза чуть прищурились, подбородок дрогнул.

– Когда-то была. Мы учились вместе. Потом у нее случилось несчастье – погибли родители. Она все забросила, заперлась в квартире. Это был последний курс. Я помогал ей делать кое-какие работы – как раз навеянные прогулками в Братцеве. У меня сохранились эскизы. Хотите взглянуть?

Конечно, она хотела.

– Вот. Я их держу в отдельной папке.

Он достал пару картонов, написанных акварелью. Каменный мостик через овраг, который Астра и Матвей вчера видели, деревья в золотой осенней дымке, все усыпано опавшей листвой, пронизано грустью.

– Как точно передано настроение, – искренне похвалила она. – Столько оттенков желтого…

– А Магда забраковала.

– Почему?

– Она хотела добавить тумана над мостом и две человеческие фигуры в карнавальных костюмах. Как будто бы хозяева усадьбы затеяли бал-маскарад, а эти двое сбежали, чтобы целоваться и обниматься вдали от всех. Я ее убеждал: люди здесь будут лишними, но она заупрямилась.

– И вы добавили?

Николай кивнул.

– Я никогда с ней не спорю. Увидев новый эскиз, она вспыхнула, вышла из себя и… В общем, мне не удалось ей угодить.

– Это были Коломбина и Арлекин?

Художник прижал длинные пальцы к вискам, сделал несколько круговых движений.

– Как вы догадались? Да, именно Коломбина и Арлекин. Странно, что они пришли вам в голову.

Астра пожала плечами.

– По-моему, ничуть. Это ведь самые распространенные персонажи маскарада.

– Да, пожалуй…

Кофе остыл – ни Казаринов, ни гостья не прикасались к нему. За окнами капало. Она взяла в руки второй картон – тот же мостик, та же золотая листва, только чуть гуще деревья и больше зеленоватой тени.

– А где… тот эскиз?

Художник понял, о чем она спрашивает.

– Магда разорвала его, прямо у меня на глазах. Печально, да? Она называла меня Ван Гогом за мою любовь к желтому цвету. С тех пор я больше не слышал этого из ее уст.

Он долго молчал, поглаживая бородку.

– Моя жена злилась на Магду за то, что она так говорила. У Ван Гога ведь случались приступы душевной болезни, и он покончил с собой. Знаете, какими были его последние слова? «Печаль будет длиться вечно…»

Глава 17

Франция, начало XVII века. Париж, Лувр

Воинственный непоседа Генрих IV, которому Марго спасла жизнь в Варфоломеевскую ночь, все же не избежал гибели. То была лишь отсрочка. Екатерина Медичи давно скончалась, но ее проклятие настигло ненавистного «замараху» Наваррского спустя двадцать лет. Католический фанатик Равальяк на ходу вскочил в раззолоченную карету короля и нанес тому смертельный удар ножом…

Узнав об этом, бывший астролог королевы-матери опечалился. С некоторых пор его дар прорицателя пошел на убыль… можно сказать, почти исчез. Он сумел предсказать восшествие Бурбонов на французский престол, но трагический конец основателя новой династии оказался для Козимо Руджиери неожиданностью.

Воистину, флорентийские принцессы приносят несчастье королям Франции. Генриху IV следовало остерегаться женщин из семейства Медичи. Не надо быть магом, чтобы извлекать уроки из опыта своих предшественников. Король проявил беспечность, взяв в жены дочь великого герцога Тосканского. Его ослепило богатое приданое невесты, которое он собирался проматывать в карты и кости, и необходимость произвести на свет наследника французской короны. Ведь его брак с Маргаритой оставался бездетным.

Властная и ревнивая Мария Медичи стала королевой, однако сей факт не усмирил бурного темперамента ее венценосного супруга. Ей приходилось терпеть многочисленные измены Генриха, его пренебрежительную холодность, его фавориток, проживающих во дворце вместе с незаконнорожденными детьми, и полный разгул при дворе. Никто не соблюдал этикета, повсюду царили разнузданность и бесстыдство, бесчисленные искатели королевских милостей заполонили Лувр, а пистоли из ее приданого стремительно утекали в чужие карманы. Желала ли Мария смерти своему неугомонному, азартному и сластолюбивому мужу? Кто знает? Она умела скрывать свои чувства, как и «тигрица» Екатерина Медичи. Подозрения в ее причастности к убийству Генриха IV не нашли подтверждения. Однако что-то заставило королеву уговорить супруга короновать ее в Сен-Дени за день до его гибели. Что именно? Внезапное прозрение? Вещий сон? Плохое предзнаменование?..

Уж не сыплющиеся ли песчинки часов Руджиери навеяли Марии мысли о скором вдовстве? Это навсегда останется тайной. Никому не известно, куда подевались часы после кровавой резни в Лувре. Есть вещи, чей путь проследить невозможно, они сами выбирают себе хозяев.

Король умер. Да здравствует король! Мария Медичи становится регентшей при несовершеннолетнем сыне своем Людовике XIII – том самом, описанном Дюма-старшим в романе «Три мушкетера». Но до приключений отважных друзей и шевалье д’Артаньяна еще далеко. Анна Австрийская покуда не вышла замуж за Людовика, английский герцог Бэкингем еще не пленился ее красотой и не получил в подарок знаменитые бриллиантовые подвески… Все интриги кардинала Ришелье, все схватки и дуэли, коварство, роковая любовь и жестокая ревность – в будущем. А пока… мальчик-король подрастает, его мать с трудом удерживает власть и подавляет восстания и заговоры недовольной знати. Франция погружается в смуту и распри. Принцы крови норовят развязать новую гражданскую войну, берутся за оружие и подстрекают народ к бунту. Мария Медичи, измотанная бесконечной борьбой, утешается любимыми ею представлениями итальянкой комедии, искусством и музыкой… Что еще может дать ее истерзанной душе хотя бы временное успокоение?

Ренессанс пышно увядает, уступая место причудливым формам и декоративному блеску барокко. При французском дворе все чаще устраиваются балы, маскарады и праздники, непременно с участием театра. Глядя на изящного и ловкого Арлекина, которого играл итальянец Мартинелли, королева предавалась несбыточным мечтам. Она еще не совсем состарилась. Неужели ее сердце не озарит напоследок свет любви? Ее муж мертв, ее сын скоро станет полноправным монархом. «Сердечный друг» Кончини, которого она возвысила, оказался безмерно жаден и трусоват. Ее подруга Леонора заботится только о том, как бы обогатиться. Своим поведением они навлекли на себя всеобщую ненависть.

– Безумцы… – шептала Мария. – Едва моя власть пошатнется, с ними тут же расправятся…

А что останется ей? Тихое угасание в безвестности, где-нибудь в удаленном от Парижа замке, под тоскливый вой ветра и шум дождя? Она устала бояться собственных подданных, откупаться от них, опустошая казну, лавировать между католиками и протестантами, аристократами и буржуа. Причем все они явно или тайно роптали. Никому нельзя угодить, что ни предпринимай, как ни изворачивайся. Возмутители спокойствия всегда найдутся.

Вдова Генриха IV смотрела на весело хохочущую Коломбину в роскошном наряде и пыталась отвлечься от горестных мыслей. Если бы она могла найти себе опору, надежное мужское плечо! Человека безоговорочно преданного, который возьмет в свои руки рычаги управления государством и освободит ее от невыносимого бремени ответственности и страха. Если бы…

Ей вдруг вспомнился молодой епископ Люсонский, умеющий приятно изъясняться, умный, с решительным взглядом… Не поручить ли ему министерство иностранных дел?..

Королева Мария удовлетворенно вздохнула, откинулась на спинку роскошного кресла. Воротник из накрахмаленных кружев царапал ей шею, прическа слишком сильно стягивала голову. Ей порой становилось невмоготу сохранять внешний вид, подобающий царственной особе, – сказывались телесные недуги, накопленное напряжение, постоянная тревога. Ох, как нужен верный слуга, готовый выполнить любое распоряжение! Епископ Люсонский… Почему бы и нет?

Приглушенно звучала музыка, колыхались драпировки. Пылали свечи. По плитам пола скользили пестро разодетые танцоры – сценой им служила часть бального зала. Арлекин увивался вокруг прелестной жеманницы Коломбины. Та откровенно кокетничала – ее соблазнительная грудь сияла молочной белизной.

«Она не итальянка, – лениво подумала вдовствующая королева. – Актриса из труппы Мартинелли полнее в талии и не столь развязна. Кто-то из фрейлин нарядился Коломбиной. Кто же сия красотка? Неужто, молодая племянница маркизы де Рамбулье?»

При дворе было принято задействовать в театральных постановках высокородных дам и кавалеров. Зачастую сами монархи не гнушались участием в спектаклях и балете. Правда, смолоду отяжелевшая фигура Марии Медичи исключала подобные шалости. Зато первая жена Генриха – королева Марго – могла себе позволить все, что угодно, но теперь и она угомонилась. Маргарита де Валуа еще способна вскружить голову мужчине, но сама давно остыла. «Неотразимая любовница Франции», по-прежнему окруженная поклонниками, отказалась от светских авантюр и проводила время в беседах с учеными и писателями. Поговаривали, что Марго взялась за мемуары. Значит, у нее уже всё в прошлом…

Леонора Галигай, сидящая сбоку от королевы, повернула голову. На ее лице застыло выражение тоскливого безразличия. Очередной приступ хандры не поддавался исцелению молитвами и врачебными снадобьями. Любовные перипетии в исполнении итальянского театра не развлекали Галигай. Она обожала жемчуг, но даже крупные жемчужины в ушах и на корсаже потускнели от ее уныния.

Мария показала на Коломбину.

– Кто это?

Галигай пожала плечами.

– Кажется, одна из ваших фрейлин…

– Это я и сама знаю. Племянница маркизы де Рамбулье?

– Похоже, так и есть.

Мария невольно вздрогнула, когда на сцене появилась зловещая фигура в черном одеянии. Арлекин, вздумав напугать Коломбину, напялил на себя облачение Доктора Чумы и стал похож на жутковатую птицу. Леонора побледнела и отшатнулась.

– Боже мой… – в ужасе прошептала она, увидев в этой фигуре дурной знак.

Дурные знаки в последнее время мерещились ей повсюду. Ее панический страх вызвал улыбку на губах королевы.

– Бедняжка… – наклонившись, произнесла по-итальянски Мария. – Не пугайся! Благодари бога, что мы не в Венеции, когда там свирепствует чума. Здесь Черный Доктор – всего лишь комический персонаж. Он желает рассмешить нас. Ну, улыбнись же!

Однако Галигай ничуть не успокоилась.

Надо сказать, что чума не раз опустошала цветущие города Италии, в том числе и Венецию. Маску Medico della Peste (Доктора Чумы) надевали во время эпидемии врачи. В ее длинный клювообразный нос помещали ароматические масла или другие средства, которые могли, как тогда считалось, предохранить от заражения. Поверх обычной одежды доктор накидывал длинный темный плащ из плотной материи, а в руке держал специальную палку – чтобы не дотрагиваться до больных. Чума не щадила ни врачей, ни пациентов. Такой костюм был необходим, и тем не менее выглядел зловеще.

Не имея лекарств от страшной болезни, люди избавлялись от ужаса смехом. Наверное, по этой причине маска Medico della Peste вошла в число венецианских карнавальных масок. Но ее чрезвычайно редко использовали в театре. Почти никогда.

– Это напоминание о смерти! – вскричала Леонора.

– Ах, оставь… – с досадой вымолвила королева. – Наслаждайся представлением.

Коломбина взмахивала руками и притворно вопила, отбиваясь от Доктора Чумы. Тот сгреб ее в охапку, но она вдруг «лишилась чувств», и негодник опустил ее «бездыханное» тело на пол.

– Ха-ха! – с нарочитой веселостью воскликнул переодетый Арлекин. – Какова плутовка! Ну, меня-то ей не удастся провести!

Он с хохотом скрылся за драпировками, а Коломбина осталась лежать. К ней робко приблизился печальный Пьерино и залился слезами. Он рухнул на колени, принялся громко причитать, тормошить лукавую притворщицу, чтобы та пришла в себя. Коломбина «очнулась», поднялась на ноги, и вся троица принялась раскланиваться…

– Мне плохо! – простонала Леонора Галигай. – Опять эта дрожь в груди!

Королева Мария невольно занервничала. Почему-то ей захотелось отчитать молоденькую фрейлину. Та не справилась с ролью – ее жесты и движения казались неуклюжими, неестественно возбужденными. Она всё испортила.

– Позовите ко мне малышку Рамбулье.

– Где Коломбина? Приведите ее сюда! – приказала гофмейстерина[15]15
  Гофмейстерина – дама, управляющая придворными церемониями.


[Закрыть]. – Немедленно!

По мановению ее руки одна из придворных дам побежала в комнату, где актеры переодевались для выступления. Коломбина отдыхала, полулежа в кресле. Придворная дама окликнула ее, но девушка не отозвалась. На корсаже ее яркого платья из дамаска расползалось мокрое пятно…

Придворная дама наклонилась и отпрянула, испуская пронзительный вопль:

– Убили!.. Убили!..

– Что там такое? – не выдержала Галигай. На ней лица не было. – Идите же, выясните, в чем дело!

Гофмейстерина и фрейлины ринулись в комнату актеров и столпились при входе.

– Зарезали…

– Невозможно…

– Рядом с покоями королевы…

– Стража!

Мария Медичи тяжело встала с кресла. Она не верила своим ушам. Кто посмел?

Обыск дворца и прилегающей территории ничего не дал. Тристана Мартинелли, который обычно играл Арлекина, обнаружили дома смертельно пьяным. Он едва ворочал языком и не смог дать вразумительных объяснений случившемуся. Остальные актеры растерянно разводили руками. После выступления они, не переодеваясь, отправились подкрепиться и выпить по рюмочке. Кто-то входил в комнату, брал деньги и выходил, не обращая внимания на Коломбину. Ее поза ни у кого не вызвала беспокойства, к тому же большинство свечей догорели и потухли, а в полумраке ничего толком не разглядишь.

Арлекин, он же Доктор Чумы, бесследно исчез. Его плащ и шляпа валялись в одном из коридоров Лувра… Никто не мог припомнить лица этого актера, который, скрываясь под маской, выдавал себя за Мартинелли.

Всех актеров и зрителей допросили с пристрастием. Удалось выяснить, что среди вещей убитой фрейлины, которая, на свою беду, взялась играть Коломбину, были песочные часы. Накануне та отобрала их у камеристки – служанка хвасталась, что наткнулась на вещицу, разбирая сундуки со старыми платьями. Часы понравились фрейлине, и она носила их, прикрепив к поясу золотой цепочкой. Теперь эта цепочка оказалась разорванной, а часы пропали. Наверное, потерялись.