Читать книгу "Записки купчинского гопника"

Глава восьмая
Проблема

– Я все равно не понимаю, зачем пол-литра, – не унимался Жора.

– По соточке на брата.

– Шофера ты тоже считаешь?

– Кстати, где он?

Мы все уставились на входную дверь. Из-за двери слышались голоса, очевидно недружелюбные. Отчетливо разбирались слова урою, попробуй, а также мат в огромном количестве.

Внезапно шофер, явно не без посторонней помощи, влетел в кафе, еле-еле устояв на ногах.

– Уроды! – кричал шофер неведомым противникам.

Впрочем, противники появились сразу же вслед за ним. Те самые гастарбайтеры, которых мы встретили у входа.

– Выходи, поговорим, – предложили гастарбайтеры шоферу.

– Пусть все выходят, со всеми поговорим, – уточнил самый высокий и самый тощий из гастарбайтеров.

– Прекрасно, – заметил я. – Мы погружаемся в тему. Можно сказать, окунаемся в нее с головой. Вам повезло, господа! Купчино раскрывается перед вами всеми своими сторонами. Выпить мы уже заказали, теперь узнаем, что такое купчинская драка.

– Я бы предпочел не погружаться в тему столь глубоко. Можно было ограничиться поверхностным изучением, – мрачно сказал Жора и злобно взглянул на шофера.

– А я чего? Я только сказал, что нигде от этих уродов проходу нет. Понаехали, сволочи.

– Ты считаешь, что это ничего?! – завизжал Жора.

– В душе вы все со мной согласны, – гордо заявил шофер.

Тем временем гастарбайтеры подошли к нашему столику:

– Кому сказали, выходи.

– Пошли вон отсюда! – раздался громкий окрик, и откуда-то из потайного коридора показалась массивная фигура человека в белом переднике.

– А мы чего? – повторили гастарбайтеры недавний шоферский вопрос, но трусливо попятились к выходу.

Перед тем как покинуть кафе, самый длинный и самый тощий угрожающе произнес:

– Мы вас у выхода подождем.

– Я хозяин кафе, – сказала фигура в переднике. – И никому не позволю устраивать разборки в моем заведении.

– А там, за дверью?

– За дверью не моя территория, – сказала фигура и скрылась в потайном коридоре.

Нам принесли коньяк. Я разлил его по рюмкам.

– Вообще-то я коньяк не пью, – сообщила Аня и хлопнула рюмку, не дожидаясь тоста. И окончательно раскраснелась. Так, что больше уже не краснела.

– Нас будут сильно бить? – осведомилась Аня.

Я задумался.

– Тебя, наверное, бить вообще не будут. Хотя черт их знает, этих гастарбайтеров. Местные гопники не били бы, но у этих свои порядки.

– Еще посмотрим, кто кого, – сказал молчавший до сих пор оператор и произнес тост:

– За победу!

Выпили.

– Вы что, серьезно? – снова завизжал Жора. – Как вы себе это представляете? Их семеро, а нас пять, включая девушку.

– Тебя, похоже, тоже можно включать в девушки, – сказал расхрабрившийся оператор.

Жора помахал руками, но ничего не ответил. Он явно не определился, к какому полу лучше примкнуть.

– Мне страшно, – весело сказала Аня, глядя на меня. – Можно, я поближе к тебе сяду?

– Конечно.

Аня уселась ко мне на колени.

Не выпивший коньяка шофер разразился гневной тирадой:

– Много я слышал про ваше Купчино, но не думал, что правда. У вас здесь особый мир. Отдельная планета. Все человечество живет на планете Земля, а небольшая его часть – в Купчино.

– Нужно быть сталкером, чтобы здесь выжить, – подхватил Жора.

Я пожал плечами.

– Чтобы здесь выжить, нужно – для начала – не хамить незнакомым людям.

– Нет, нужно быть сталкером, – не унимался Жора.

– Много ты понимаешь в сталкерах, – сказал я. – Вот расскажу сейчас, как по заданию редакции я ездил в город Озерск, тогда поймешь.

Рассказ про ядерный щит Родины и бобров

Отправляясь в город Озерск Челябинской области, я знал две вещи. Там есть предприятие «Маяк», на котором сделали первую советскую ядерную бомбу. И еще там была авария. Типа Чернобыльской.

Я чувствовал себя сталкером. Устроила родная редакция пикник, блин, на обочине. Но я держался. Поскольку, цитирую, «когда в Зону выходишь, то уж одно из двух: либо плачь, либо шути, – а я сроду не плакал».

Санкт-Петербург был основан Петром Великим. А город Озерск – Лаврентием Павловичем Берия. Он, как известно, курировал советский ядерный проект.

В честь основателя благодарные жители назвали улицу – параллельную улице Сталина. В 1953 году ее, естественно, переименовали. Остались только легенды. Например, такая. Однажды, заехав в основанный им город, Берия потребовал коньяку. Ему подали армянский. Чем вызвали гнев наркома, поскольку тот употреблял исключительно грузинский. Отдел снабжения распорядился, и все советское время в Озерск завозили коньяк только из Грузии.

Сейчас – бери хоть «Хеннесси». Хотя город до сих пор закрытый. Он и Озерском-то стал двадцать лет назад, а до этого числился Челябинском-65.

На въезде – КПП. Не банальный шлагбаум, а специальные проезды с металлическими решетками. Мы как официальная делегация получили привилегию не выходить из автобуса. Простая перекличка:

– Сташков!

– Я! То есть здесь!

Охрана по всему периметру города. Не объедешь, не проскочишь. Даже не проплывешь по озеру – там сети (мало ли – вражеская подводная лодка). Ходят патрульные катера. Говорят, в Озерске единственная часть внутренних войск, у которой есть свой военно-морской флот.

В гости (имеется в виду, в город) приглашают только близких родственников. Дальних – по случаю. Какая-нибудь свадьба или похороны. Друзей – не принято. Каков у города основатель, такие и порядки.

И все это сомнительное удовольствие можно, условно говоря, оценить в 13,5 тысяч. Такова была средняя зарплата на «Маяке», где работают 14 тысяч из стотысячного населения Озерска. Думаю, должна быть тоска по советским временам – тогда хоть снабжение было по высшему разряду.

Чувствую, что пора переходить к личным впечатлениям. Но их, к сожалению, мало. Жил я в гостинице. Где, разумеется, останавливался Берия. Он же распорядился строить дома не выше двух этажей – чтобы из-за деревьев было не видно. Сейчас не спрячешься – на Озерск можно посмотреть из космоса. Через Google. Так что новый город – стандартные новостройки.

Двухэтажный Озерск производит довольно мрачное впечатление. Я погулял минут десять и отправился в бар. Там же ресторан, казино, боулинг и кинотеатр. Пиво – 40 рублей. Правда, в пластиковых стаканах. У стойки сидели студенты и решали какие-то цепочки полураспада. После этого в боулинге я надеялся увидеть шары из урана. Или хотя бы светящиеся. Шары были обычные, а местный журналист меня обставил. Полное разочарование.

Хотя первое разочарование было еще раньше. Мне заявили, что ни собак, ни коров о двух головах я не увижу. И ехидно добавили:

– Двухголовые – это в Кунсткамере.

– А как же авария?

В 1957 году авария действительно была. С выбросом в 20 миллионов кюри. Черт его знает, что это значит, но для сравнения: в Чернобыле было 50 миллионов. То есть сопоставимо. Но в Озерске 18 из 20 миллионов осели на промплощадке.

– Те, кто там был, в основном умерли, – сообщили мне. – Зато кто выжил, живут и живут.

Надо сказать, люди в «атомограде» – энтузиасты своего дела (см. среднюю з/п). Все время на все лады меня убеждали: радиация в некритических дозах если не полезна, то не факт, что вредна. По крайней мере, не доказано, что вредна. Да и что такое радиация? В самолете пролетел – нахватал. На рентген сходил – еще больше. А в Питере вообще столько гранита – что и говорить не о чем. Это все радиофобия, виною которой – Чернобыль.

Вот-вот, спрашиваю, а как же Чернобыль? Отвечают: большинство чернобыльцев умерли, потому что сами себя убедили, будто радиация вредна. Подтверждено исследованиями. Зато на заводах по обогащению урана – вроде как хуже некуда – директорам за семьдесят, хоть они всю жизнь там работают.

Еще один аргумент. Ядерные отходы низкого уровня активности сливают в закрытый Течинский каскад водоемов. В конце 40-х – начале 50-х туда сбрасывались и отходы от производства, гораздо более радиоактивные. Люди в этих местах не водятся. Поэтому развелось без числа всякой живности. Обнаглевшие бобры строят хатки прямо на плотинах. И никто не знает, как с этим бороться. Потому что бобры занесены в «Красную книгу», и разрушать их хатки строжайше запрещено.

В проблемной деревне Муслюмово на берегу реки Течи (в честь которой каскад) уровень жизни выше, чем в окрестных селах. Хотя деревню все равно расселяют от греха подальше. Но мне обещали:

– Приезжайте летом. Местные татары за бутылку водки с удовольствием искупаются в запретной речке.

– И что с ними будет?

– Да ничего с ними, татарами, не будет. Если регулярно купаться десять лет, тогда и дозу можно набрать.

В Восточно-Уральском заповеднике (там, куда улетели с промплощадки оставшиеся два миллиона кюри) – тоже, как меня заверили, прекрасная флора и фауна. Потому как главный враг природы не радиация, а человек. Оно, может, и так, но все-таки ядро расщеплять – тоже не бобры придумали.

С чувством некоторого превосходства атомщики рассказывают о французах. На самом деле, конечно, они их уважают. У них доля атомной энергетики самая высокая в мире – 78 %. У нас – жалкие 16 % (половина – это газ).

– А ведь мы построили первую в мире АЭС, – сокрушаются атомщики.

Но французы сливают низко– и даже среднерадио-активные отходы не в Течинский каскад, а в Ла-Манш.

– А как же англичане?

– Англичане молчат. Они сливают по другую сторону. А потом Гольфстрим несет все это на норвежскую селедку.

А уж селедка, добавлю от себя, по-любому молчит.

Собственно, целью нашего путешествия был Завод-235. Это единственное в России предприятие, на котором перерабатывают отработанное ядерное топливо.

– Хотя мы предпочитаем говорить: облученное ядерное топливо, – заметил главный инженер.

Да ради бога. Я буду говорить ОЯТ. Эту аббревиатуру все должны помнить – десять лет назад по поводу ввоза этого ОЯТ была большая буча.

Завод-235 встречает гневными стихами на стенде под нейтральной вывеской «Славы отцов будем достойны»:

 
Когда страна в щите нуждалась,
Мы ей создали этот щит,
И супостатам лишь осталось
Умерить зверский аппетит.
 

Впрочем, сейчас производство – сугубо мирное, о чем и свидетельствует второе четверостишие:

 
Обрел наш атом профиль новый,
Но мы по-прежнему в строю,
Тебе, завод, даем мы слово:
Не запятнаем честь свою.
 

После инструкции нас повели по длинному коридору, в середине которого пришлось раздеться. Совсем. Впереди – Зона. Либо плачь, либо шути. Я смеялся. Передо мной шел абсолютно голый оператор со штативом и камерой.

Нам выдали белые одежды: носки, подштанники, рубаху, комбинезон и поварской колпак. Плюс черные ботинки и счетчик Гейгера.

Наконец-то я почувствовал себя настоящим сталкером. Романтическую атмосферу испортил кто-то из лиц сопровождения рассказом о том, что во Франции одежка тоже белая, но помоднее. (Кстати, во Франции ОЯТ перерабатывают даже в курортном Шербуре, где зонтики.)

Надо бы рассказать про процесс переработки ОЯТ. Тут возникает сложность. Атомщики говорят на треть по-русски (главным образом, союзы и предлоги), на две трети по-своему. Их язык состоит из аббревиатур. Как заладят: ТВЭЛ да ТВЭЛ, – так и не остановить. Спрашиваю:

– Есть какой-нибудь человеческий синоним слову ТВЭЛ?

– Есть. ТВС.

Кто-то взмолился:

– Говорите по-русски!

– Я и говорю: ТВС от ВВЭР-440 погружается…

Самое удивительное, что даже шофер на выезде из города закричал на солдата:

– Ты чего – не понял? КСП позови!

Наверное, это заразно. Или думают: мы, мол, не хуже ядерщиков.

Короче говоря, ОЯТ привозят в специальных вагонах. Разгружают и отправляют на несколько лет в бассейн. Это самый мрачный бассейн из всех, которые мне доводилось видеть. Ходишь по плитам, между которыми довольно большие щели. Над головой жуткие металлические конструкции. Нелепый плакат «Слава труду». Мир после техногенной катастрофы. Сквозь щели видно, как под толщей воды стоят то ли ТВЭЛы, то ли ТВС. В общем – ОЯТ. Остывает. Ждет очереди на переработку. Как правило, несколько лет.

Переработка заключается в следующем. Из ОЯТ выделяют ценные компоненты. Как выразился главный инженер:

– Наш завод выпускает товарную продукцию трех ассортиментов: уран, плутоний и нептуний.

Мне очень понравилось, как он это сказал. С достоинством, но спокойно. Как будто три ассортимента – это бублики, рогалики и ромовые бабы.

В общем, полезное идет назад – в ядерный реактор. А бесполезное превращают в стекло и в таком виде хранят. Для безопасности. Если бы в 57-м году хранили в остеклованном виде, ничего бы не взорвалось.

Процесс остекловывания нам показали, но ничего интересного. Я ожидал нечто вроде мартеновской печи, а вместо этого – в темноте видна какая-то красненькая полосочка.

Мощности завода рассчитаны на переработку 400 тонн в год, а загружены только на 200 тонн. А французы с англичанами перерабатывают на двоих 3000 тонн. А шведы ОЯТ вообще принципиально не перерабатывают, только хранят. От выводов воздержусь.

В качестве философского обобщения: я думаю, человечество погубит само себя. Не обязательно атомщики, может, генетики, но кто-нибудь обязательно погубит. Зато бобрам будет хорошо.

* * *

– Ваше Купчино тоже нужно колючей проволокой огородить, – сказал шофер.

– А мне было бы страшно поехать в такой жуткий город, – сказала Аня. И хотя ей нисколько не было страшно, крепче прижалась ко мне.

Я не возражал. Я только заказал новую порцию коньяку, поскольку первая закончилась.

– Какой коньяк? – возмутился Жора. – Нам еще репортаж снимать.

– Иди, – сказал шофер, – снимай.

– Вы только посмотрите! – заорал Жора. – Он накосячил. Из-за него мы сидим тут в осаде. И он же еще издевается!

– По-моему, хорошо сидим, – засмеялась Аня и заерзала у меня на коленях.

– Я категорически запрещаю пить коньяк, – сказал Жора.

Все фыркнули.

– По крайней мере, я пить больше не буду.

Я вздохнул и сказал, что Жора напоминает мне одного человека.

Помню, в середине 90-х мы, как бы молодые политики, ездили в Данию учиться демократии. Целыми днями мы ходили по экскурсиям и слушали лекции. К счастью, на лекциях давали пиво. В Дании везде дают пиво.

Вечерами наша компания околачивалась по кабакам. Нередко заруливала в Христианию выкурить косячок. Мы были не прочь развлечься и с датскими девушками, но пьяные обдолбанные русские спросом не пользовались.

Зато как-то раз, выкурив косячок, я сорок минут разговаривал с негром. Не знаю, на каком языке мы разговаривали. Лично я говорил по-русски. А он – совершенно точно – не по-русски. Но мы прекрасно друг друга понимали. Мы шутили и смеялись. Короче говоря, отлично провели время.

В нашей группе был молодой человек, которого мы звали… Неважно, как мы его звали. Не буду вводить в искушение ревнителей нравственности. Назовем его Петя. Он ходил в костюме и плаще советского покроя. Датчане всерьез принимали Петю за сотрудника кейджиби.

Каждый день после официального ужина он отправлялся в общежитие, где мы жили, спать.

– Завтра рано вставать, – говорил Петя.

– И что? – спрашивали мы.

– Нужно выспаться.

– Зачем?

– Чтобы не засыпать на лекциях, – отвечал Петя.

Петя мог безо всякого ущерба для умственного развития спать на лекциях, поскольку лекции читались по-английски, а Петя английского не понимал.

Как-то раз мой приятель рассказал Пете анекдот.

Беседуют два джентльмена.

– Хотите сигару? – спрашивает первый джентльмен.

– Я не курю, – отвечает второй. – Я один раз покурил, потом долго кашлял. Мне не понравилось.

– Может, выпьем виски?

– Я не пью, – отвечает второй джентльмен. – Я один раз выпил, потом болела голова. Мне не понравилось.

– Может, сходим в кино? Посмотрим боевик?

– Я один раз смотрел боевик, – отвечает второй джентльмен. – Мне не понравилось. К тому же мой сын говорит…

– Извините, – вежливо говорит первый джентльмен, – насколько я понимаю, это ваш ЕДИНСТВЕННЫЙ сын?

Анекдот не слишком смешной, но он так подходил к Пете, что я долго и как-то истерически смеялся.

А Петя даже не обиделся. Он спросил, в чем смысл. Мы не смогли ему объяснить.

– Смешная история, – захихикала Аня, уже отпившая коньяка из второй порции. – И анекдот смешной.

Все, кроме Жоры, согласились, что история подходящая.

Глава девятая
В осаде

– Долго мы будем здесь сидеть? – всхлипнул Жора. – Может, они уже ушли?

Я пошел посмотреть. Вернувшись, вынужден был огорчить коллег. Они не только не ушли, их стало человек пятнадцать.

– Они нас боятся, – с гордостью сказал оператор. – Чувствуют, что всемером им не справиться.

Жора нервно ерзал на стуле. Искал выход из создавшегося положения. Не найдя, обрушился то ли на шофера, то ли на судьбу:

– Как можно было нарваться на ровном месте?!

– Проблемы, – говорю, – всегда возникают на ровном месте. Именно там, где их никак не ждешь.

Рассказ про английскую королеву и российскую милицию

Когда я учился на истфаке, был у меня приятель Леха. Я-то купчинский, а Леха – с Васильевского острова. Но он все равно был странный.

Он, например, гордился своим отцом-доцентом. Но рассказывал про него только одну историю. Как-то, мол, раз позвонил в отцовскую квартиру человек и попросил стакан воды. А отец ему и отвечает:

– Может, тебе еще хуй подмыть?

В этом месте Леха истерично смеялся.

Нам казалось, что этот рассказ не красит Лехиного отца. А ему, наоборот, казалось, что красит. На вкус и цвет, как говорится, товарища нет.

Сам Леха играл на гитаре, пил водку, рассказывал анекдоты и слыл отличным товарищем. Мы с ним почти дружили.

Однажды утром пришли мы на военную кафедру. И нас с Лехой назначили дневальными. Вернее, мы сами вызвались. В этот день предстояла контрольная по предмету «Стрельба и управление огнем». А мы с Лехой плохо управляли огнем. После наших расчетов виртуальные снаряды летели неуправляемо, падая в самых неожиданных местах. Так что мы с удовольствием согласились подневалить.

В обязанности дневальных входило сидеть за столом у входа и после занятий помыть пол в коридоре. Больше ничего. Довольно скучно.

Мы поговорили про русскую революцию. Про семнадцатый, так сказать, год. Надо заметить, что Леха имел голову со смещенным центром тяжести. Он читал много исторических книг. Штирлиц уверял, что запоминается последнее. Оно, конечно, так, но Леха вообще реагировал только на последнюю книжку. Все предыдущие напрочь стирались из его памяти.

Прочитав, какие-нибудь «Очерки русской смуты» генерала Деникина, Леха возбуждался и кричал на каждом углу:

– Подлые большевики! Немецкие деньги! Немецкие шпионы!

В кафе «Венеция», что располагалось в здании Кунсткамеры, Леха произносил тосты за здоровье государя императора. Хотя я неоднократно указывал ему, что пить за здоровье покойного императора неприлично и даже в некотором роде кощунственно.

Потом обеспокоенный папа-доцент выдавал Лехе какую-нибудь советскую книжонку. Какой-нибудь «Кризис самодержавия в России». Леха опять возбуждался, но теперь кричал:

– Палачи и душители свободы! Столыпинские галстуки! Столыпинские вешалки! Долой Николая Кровавого!

В то время, когда мы оказались дневальными, Леха читал «Дни» Шульгина. То есть находился в монархическом фазисе. А я всегда в нем находился. Спора не получилось. Беседа быстро заглохла.

Поиграли в крестики-нолики, но через час наскучило.

Обсудили, что наш однокурсник по кличке Руст – придурок. Он был старостой и получал на всех стипендию. Мы уговорили его пропить чужие стипендии, а он согласился. Поверил, что мы впишемся и отдадим. А мы, конечно, не вписались. И теперь девушка Маша, которая дружила с кавказцами, поставила его на счетчик. Ну не дурак ли?

Так мы скоротали первую пару. Началась вторая.

– Может, я за пивком сгоняю? – спросил Леха.

– С ума сошел. Мы же на боевом посту.

Помолчали.

– Давай так, – предложил Леха. – Я сгоняю и попью пивка. А потом ты сгоняешь и попьешь. Получится, что на посту мы не употребляли.

– Скучно, – говорю, – пить пиво в одиночку. Давай уж сгоняй и приноси сюда.

Через пятнадцать минут Леха показался с пакетом, полным пивных банок. И тут же был остановлен капитаном второго ранга, нашим сегодняшним начальником.

– Что это у вас в пакете? – поинтересовался капитан второго ранга, непонятно как затесавшийся на нашу сугубо сухопутную военную кафедру.

– Это… это пепси-кола.

– Зачем вам столько пепси-колы? – задал морячок вполне резонный вопрос.

– Пить.

– Дайте-ка и мне глотнуть, – сказал наглый моряк. – Что-то в горле пересохло.

– Э… э… э… – выдавливал из себя Леха.

– Это, – говорю я, – не нам пить. Это товарищу полковнику. Начальнику кафедры.

– А зачем товарищу полковнику столько пепси-колы?

– Не могу знать, – ответил я и вытянулся по струнке, стараясь, как положено, есть глазами начальство.

– Пойду узнаю, – сказал капитан второго ранга.

Через пять минут он вернулся:

– Начальника кафедры сегодня нет.

– А где он? – зачем-то спросил Леха.

– А вам-то какое дело?

Мы пожали плечами. Действительно, нам-то какое дело?

– Так что у вас в пакете? – грозно спросил капитан второго ранга.

– Пиво, – честно сказал я.

– Так тем более дайте глотнуть, – обрадовался моряк. – Пиво – оно получше пепси-колы будет.

И одним глотком выдул целую банку.

– Вы, значит, собирались здесь пить пиво? – спросил кавторанг, но как-то добродушно.

– Никак нет, – отрапортовал я. – Это мы затарились, чтобы после занятий отметить успешное боевое дежурство.

– После занятий не возбраняется, – согласился моряк. – Но чтобы у вас не возникло соблазна, пиво я у вас конфискую. А после занятий отдам.

– Можете забрать себе, – сказал я и сделал этакий барский жест. Леха смотрел на меня волком. Совсем, мол, спятил?

– Мне столько пива не надо, – сказал капитан второго ранга. – Еще одну баночку, пожалуй, выпью, а остальное верну вам в целости и сохранности.

Забрал пакет и ушел.

– Небось, все пиво высосет, сволочь, – сказал Леха.

– Вряд ли. Он производит впечатление интеллигентного человека. Все-таки морской офицер. Белая, так сказать, кость. Ты же не думаешь, что адмирал Колчак выжрал бы наше пиво.

– Колчак бы не выжрал, – согласился Леха. – А вот Беллинсгаузен с Лазаревым могли бы.

– Почему?

– Не доверяю я этим беллинсгаузенам.

– Леха, – говорю, – Шульгин про евреев писал, а не про немцев.

– А черт их разберет, кто из них кто.

Да, кстати. Какую бы книжку Леха ни читал, в нем все-таки оставался стержень. И этим стержнем был пламенный и неугасаемый антисемитизм. Впрочем, на истфаке антисемитизмом никого было не удивить.

Наш декан – знаменитый ученый Игорь Яковлевич Фроянов – шутить не любил. На лекциях он пошутил всего один раз.

– Согласно летописи, – сказал Игорь Яковлевич, – в 1113 году кыяне пошли на жиды.

Он недобро усмехнулся и добавил:

– Видно, сильно они их достали.

А нас достало сидеть за столом и плевать в потолок. Леха сбегал в буфет за пирожками, но пирожки скуку не развеяли.

Я спросил, остались ли деньги.

– А что?

– Беги за пивом.

– А если меня опять поймают?

– Ты же артиллерист.

– И что?

– А то, – назидательно сказал я, – что снаряд не падает дважды в одну воронку.

Леха побежал. Вы, конечно, предвкушаете, как снаряд угодил прямиком в ту же воронку.

Хотелось бы побаловать вас замысловатым сюжетом. Увы, я рассказываю правду, одну правду и только правду. Снаряд пролетел мимо, а Леха благополучно дотащил пакет с пивом до стола и спрятал в тумбочку для секретной корреспонденции.

Правда, когда я, запрокинув голову, вливал в себя пиво, к нам подкрался майор Брагин. Тот самый, что на КПП в вертушке запутался.

Стоит и смотрит. А у самого слюнки текут. Не знает, скандал устроить или пива попросить.

Помялся, помялся и спрашивает:

– А почем в буфете пирожки?

– Они всегда в одну цену, – ответил Леха недовольным голосом заправской буфетчицы.

– Да? – пригорюнился майор и ушел. Так и не решил, что ему делать.

За пивком время пробежало быстро. И даже пол помылся на удивление легко.

Капитан второго ранга смотрел на нас подозрительно. Присматривался. Принюхивался. Но, видимо, частое употребление спиртных напитков отбило ему нюх.

– По-моему, вы уже выпили?

– Никак нет.

– А по-моему, выпили.

– Обижаете, товарищ капитан второго ранга.

Старый морской волк смирился с неизбежным и отдал наш пакет. Как и обещал – без одной банки. Недаром я всегда любил море. Недаром чувствовал, что моряки, с виду суровые, в душе честные и прямые люди, с которыми не страшно пойти в разведку, если, конечно, в море ходят в разведку.

– До свидания, товарищ капитан второго ранга, – сказал я.

– Семь футов под килем, – попрощался Леха.

– И все-таки вы выпили, – вздохнул моряк, но доказывать свой тезис не стал. Просто махнул рукой. Его самого, наверное, не похвалили бы, что у него дневальные средь бела дня накачались.

Итак, времени – вагон, пива – мешок. Нужно куда-нибудь податься. Не на улице же пиво пить.

Решили податься в «Бомонд». «Бомонд» – это истфаковский чердак. А истфак, если кто не знает, находится в одном здании с военной кафедрой. На Менделеевской – для иногородних поясняю – линии. Так что далеко идти не пришлось.

В «Бомонде» собирались самые отъявленные прогульщики и дегенераты. Обычно там курили дурь. Но у нас дури не было, только пиво.

Ничего не поделаешь, сидим, попиваем пивко. И разговоры, знаете ли, ведем такие интеллектуальные. С претензией.

Леха рассказал, как наш приятель Романченко сдавал экзамен по истории России. Попался ему вопрос «Культура и наука в XVII в.». Про культуру он кое-как чего-то наплел, а про науку ничего не знает. Пыжился, пыжился и говорит:

– Там один мужик крылья сделал.

– И что? – спрашивает его старший преподаватель Петров.

Приятель молчит. Не помнит, что там дальше в Иване Васильевиче, который меняет профессию.

– Вы уж продолжайте, – говорит Петров. – Мы, мол, его на бочку с порохом посадили, пущай полетает.

И пересдавал потом наш приятель этот экзамен бессчетное количество раз. Чуть из университета не вылетел. Потому что фильмов насмотрелся, а сути не понял. У него вопрос про науку в XVII веке, а Иван Васильевич жил в XVI.

Леха радовался, что наш приятель Романченко так облажался. Леха его не любил. Потому что Романченко был наполовину еврей, а на другую половину – гомосексуалист. Гомосек, как выражался Леха.

Я – в свою очередь – рассказал, как девушка Наташа сдавала экзамен по внешней политике России.

Попался Наташе вопрос «Россия в Первой мировой войне». Сидит Наташа и ровным счетом ничего не знает.

А академик Ананьич, который экзамен принимает, нервничает. Он же академик, у него дел невпроворот. Я не знаю, какие у академиков дела, но должны же быть.

Не хочется академику Ананьичу Наташу валить. Она, конечно, девушка симпатичная и встретиться с ней еще разок приятно. Но времени нет. Да и лень академику устраивать пересдачи. Он, академик, может, какое открытие делает, а тут к нему Наташа пересдавать припрется.

– Наталья, – говорит академик, – Романовна. Ну скажите мне хоть что-нибудь.

Наташа молчит.

– Скажите мне, – говорит академик, – какие страны входили в Антанту.

Наташа молчит.

– Это же очень просто.

– Англия, – неуверенно произносит Наташа.

– Правильно, – кричит академик и от счастья чуть в ладоши не хлопает. – А еще?

– Франция, – чуть осмелев, произносит Наташа.

Академик совсем развеселился. Процесс-то пошел. Глядишь, и без пересдачи обойдется.

– А еще кто? – спрашивает академик. – Смелее, смелее. Вы же неплохо подготовились.

Академик ошибался. Наташа просто называла страны, которые она знала. И поэтому на вопрос: «А еще кто?» – последовал ответ:

– Германия.

– Тьфу ты, – расстроился академик. – Ну какая Германия? С кем же тогда Антанта воевала?

Этот вопрос Наташу почему-то не смутил. И она уверенно ответила:

– С Советской Россией.

Академик почесал репу и поставил трояк.

Мы обсуждали, что хорошо бы завязать с Наташкой сердечное согласие – иначе говоря, чпокнуть ее во славу Антанты, – как вдруг услышали шум. Внизу, у входа на истфак.

Оказывается, в этот день Петербургский университет посещала английская королева. Вроде бы даже выступала. Но не на истфаке. На истфаке в мое время выступали митрополит Ленинградский и Ладожский Иоанн, а также Жириновский с Лукьяновым. Лукьянов – это такой председатель Верховного совета был. Он еще стихи сочинял.

Замдекана нас на встречу с этим поэтом-председателем насильно загнал. Боялся, что народу мало будет. Куда там! Из всех щелей старые пердуны повылезали. Приковыляли – кто с палкой, кто на костылях.

Их, видимо, еще при Хрущеве с истфака выперли, так они притащились реванш брать.

Ну, Лукьянов нам стихи почитал. С выражением. Чего-то такое:

 
Спешите медленно, поэты,
Свой труд на люди выносить,
Не примеряйте эполеты,
Не ждите славы на Руси!
 

Мы, собственно, эполетов не примеряли, да и славы никакой, откровенно говоря, не ждали. Мы ждали, когда он закончит декламировать, чтобы в преферанс перекинуться.

А одному старичку стихи очень понравились. Они вообще-то многим понравились. Был у нас доцент, он историю Великой Отечественной войны преподавал. Этот доцент и сам воевал. Правда, в заградотряде. Так доцент даже прослезился. А тот старичок, которому особо стихи понравились, не прослезился, но бросился к Лукьянову и впился в него губами. Прямо в засос мужика закатал. Еле оттащили.

Как-то я отвлекся. Я же говорю, английская королева у нас не выступала. Она в Двенадцати коллегиях выступала. Там еще, помню, Горбачев с Болдыревым выступали. А у нас – Лукьянов с Жириновским.

Но с чего-то взбрело в голову английской королеве до истфака прогуляться. Черт его знает, что у августейших особ на уме.

И стоит английская королева у входа на истфак, а мы, значит, с чердака на нее смотрим.

Кругом охранников – тьма-тьмущая. Стоят вокруг королевы, тупыми головами вертят. А наверх посмотреть не догадываются.

А королева перед нами – как на ладони. Бери винтовку с оптическим прицелом и стреляй. Да что там винтовку, ее из рогатки подстрелить можно, если хорошенько прицелиться.

Перестал я после этого английское секьюрити уважать. У них только в фильмах джеймсы бонды, а на поверку – бестолочь.

– Ты больно-то из окна не высовывайся, – говорит Леха. – Еще заметят.

И вроде как накаркал. Двое в черных костюмах уверенной походкой вошли в здание.

– Это они за нами, – говорит Леха. – Заметили, гады.

– И чего?

– А ничего. Скрутят. А может, сразу пристрелят.

– За что, – говорю, – нас пристреливать? У нас ни оружия нет, ни агрессивных намерений. Только пиво. А пить пиво в присутствии королевы не запрещается.

– А ты почем знаешь, что не запрещается? Может, ты хочешь банкой в королеву запустить и тем самым нанести урон британской монархии. Ты, может, подорвать ее престиж хочешь.

– Ничего, – говорю, – я не хочу.

Слышим: кто-то по лестнице поднимается.

Леха потянул меня за рукав:

– Надо прятаться.

– Зачем? Все равно найдут. И тогда уж точно пристрелят.

Поздно. Леха затащил меня за какую-то балку и велел не дышать.