Текст книги "Чекист. Неизвестная война"

– Я ж и раньше музыкантом был, – сообщил мне Серёга. – В ресторане на пианино играл, на трубе. В германскую на фронт не взяли – плоскостопие у меня и зрение хреновое, а как интервенты пришли, в армию и загребли. Говорят – будешь в оркестре играть, на кой тебе хрен винтовка? Вот, я и играл. А потом решили «Интернационал» сыграть, чтобы бучу в батальоне поднять. Ну, не вышло, бывает.

Что ж, и такое случается. Помнится, был у нас в роте водитель, имевший водительские права, но не умевший водить машину.

– Хочешь водички? – поинтересовался Слесарев.

Он ещё спрашивает! Конечно, хочу.

Я выпил одну кружку, вторую, а потом и третью. Нет, третью до конца уже не осилил. Заснул.

Мне снилось, что я сижу на скамейке у Патриарших прудов, любуюсь на уток, клянчащих подачку у туристов, прибывших посетить булгаковские места, а рядом со мной сидит командир партизанского отряда Хаджи-Мурат, увешанный оружием, Георгиевскими крестами вперемежку с орденами Красного знамени и говорит: «Моя голова думает, что лишние мысли иметь вредно. И если у тебя будут лишние мысли, то можешь остаться без головы. А для тебя даже и масло не надо разливать». Хотел поинтересоваться у красного джигита, о чём это он, но вместо кавказца рядом со мной уже сидел кот. Кот, очень похожий на Бегемота – не того, что из книги, а из музея-квартиры Михаила Афанасьевича, – говорить со мной не соизволил, а только зевнул и принялся вылизывать тёмно-шоколадную шубку. Закончив, мохнатый хранитель музея соскочил со скамьи и куда-то пропал.

Проснувшись, я задумался, означает ли что-то мой сон, но пришёл к выводу, что сны – это просто фигня. Зато меховая шубка кота напомнила, что у меня был когда-то полушубок. Наверное, его бы тоже следовало кинуть в печь, чтобы не разводить лишних насекомых, – а может, уже кто-нибудь догадался это сделать. Хотя полушубка жалко. Всё-таки я в нём и на операции ходил, и на Мудьюге. Историческая реликвия, так сказать. Глядишь, лет через пятьдесят, в ознаменование годовщины победы в Гражданской войне, повесят мой полушубок в каком-нибудь музее, на радость моли. А что, моль тоже живое существо, и кушать хочет. Потом вдруг вспомнилось, что полушубок остался в доме, который сжёг селянин. Ну вот, осталась моль без еды.

К утру дурацкие мысли, что приходят ночами, улетучились. Серёга Слесарев кормил меня с ложечки жиденькой кашей, я торопливо её съедал, открывая пошире рот. Съел бы сейчас целое ведро каши, запил её супом, но Слесарев, сволочь такая, скормив мне ложечек пять, сказал:

– Сказано было – как Володька очнётся, корми его с ложечки, понемножку, чем-нибудь жидким. Много нельзя – пузо у тебя слабое, наешься, кишки порвёт. Ничё, терпи, я тебя через два часа покормлю. Баб попросил – целый горшок для тебя сварили, на два дня хватит.

Как я ждал эти два часа! Попытался сам добраться до горшка с кашей, но сил пока не хватало.

И опять Слесарев кормил меня с ложечки, попутно рассказывая о житье-бытье в партизанском отряде, а главное – о командире.

– Хаджи-Мурат, хоть по-русски и говорит плохо, но всё понимает. Он вообще дядька бывалый – в первую революцию с полицией воевал, оттого в Мексику убежал, там батрачил, а оттуда в Америку рванул, золото мыл. Перед германской в Россию вернулся, добровольно в Дикую дивизию служить ушёл, с Корниловым воевал. Он у ребят и за мать, и за отца, и за господа бога. Хаджи сказал – сделай, так ты помри, но сделай. У него с нарушителями один разговор – нагайкой отходит, парень потом две недели сидеть не сможет, но против него ни-ни. Если Хаджи отстегал, значит, за дело.

Командир партизанского отряда вызывал у меня всё больший интерес. Дал себе зарок – вернусь в свой мир, обязательно изучу его биографию. Как же так, столько читал о гражданской войне на севере, и ничего не знаю про командира-кавказца?

А Слесарев, между тем, продолжал делиться впечатлениями. Похоже, он сам зауважал необычного партизана.

– Ещё такое дело. Тут же неподалёку монастырь стоит. Местные говорят – мол, полюбовник царевны Софьи здесь похоронен, Васька Голицын, что против Петра пошёл. Монахов всего пять человек, стены крепкие, можно в кельях жить, и защищаться, ежели что. Я потихонечку у ребят из отряда Хаджи спросил – а чего, мол, монастырь-то не заняли, а они говорят – батька не велел. Дескать, в монастырь войдём, можем бога обидеть, а этого делать не стоит. Мы сейчас только людей обижать можем, а бога нельзя.

Глава 5. По следам Александра Грина

Я сидел на телеге, разглядывая начинавшие желтеть листья. А ведь уже осень. Сентябрь девятнадцатого года, хотя, казалось бы, недавно был март восемнадцатого. Летит времечко-то, летит. Похоже, что я так и останусь в этой эпохе. Интересно, когда у меня день рождения? Вовка Аксёнов о том помнил, а вот Олег Васильевич так и не выяснил, а в документах нигде нет. Может, сделать днём рождения первое сентября? Значит, мне исполнился двадцать один год. Или двадцать один уже был?

Серёга Слесарев дремал, а возница время от времени оглядывался на меня, словно пытаясь пробуравить во мне дырку. Мужик недоволен, что его заставили отвозить двух не шибко желанных гостей в Пинегу, хотя дома непочатый край дел. Но сказать что-нибудь поперёк боялся, памятуя нагайку Хаджи-Мурата, да и у меня здесь с собой берданка.

Это был наш хозяин, отзывавшийся на имя Степан, тот самый, что сжёг сыпнотифозный барак, а потом был вынужден уступить дом нашей слабосильной команде. Когда мы выходили, слышали причитания его жены и дочки. Им же теперь отмывать весь дом, изрядно загаженный за время пребывания захворавших.

– Степан, а ты за кого: за красных или за белых? – поинтересовался я. Увидев, как напряглась его спина, хмыкнул: – Ясно, за белых. Не боись, никому не скажу.

– Белые, красные… как вы мне все надоели, – не оборачиваясь, сказал крестьянин, без надобности принявшись торопить лошадь, подхлёстывая её вожжами. – Н-но, пошла, тварь!

– Лошадь-то в чём виновата? – поинтересовался я. Хотел добавить – мол, радуйся, что жив до сих пор, к стенке не поставили, но не стал. Думаю, мужику об этом уже сказали раз сто, не меньше.

– Мать вашу так! Лошадь! – ещё раз хлестнул неповинную скотину крестьянин, отчего бедняга понеслась во всю прыть.

Я уже начал злиться. Ладно, если вымещаешь злобу на мне, а животина-то тут при чём?

– Степан, ещё раз лошадь ударишь, я тебя пристрелю, – пообещал я.

Не знаю, что это на меня такое нашло, но я и впрямь был готов застрелить мужика. Неужели из-за коняги? Или до сих пор не сумел забыть языки пламени, охватившие избу, и то, как мы с ребятами вытаскивали уцелевших больных?

Нет уж, если мстить, так стоило сразу.

Однако Степан внял моему увещеванию, сбавил ход и перестал обижать животное.

– Злишься на меня? – неожиданно поинтересовался он.

– А ты как думаешь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Злишься, – кивнул Степан. – Я бы на вашем месте вообще за такое дело на первой сосне повесил, только и ты пойми. У меня же два сына было – один к белым ушёл, другого к красным мобилизовали. Не знаю, не то живы, не то уже косточки ихние где лежат, собаки обглодали. Но не это страшно. Все мы под богом ходим, каждому умирать придётся. Страшно, если они в бою встретились, да друг дружку и положили.

– Всё могло быть, – не стал я кривить душой. А что, говорить Степану – мол, живы твои сыночки?

– Мать кажий день изводится, а у меня ещё дочка есть. Вроде, девок-то чего любить? Замуж выйдет, в чужие люди уйдёт. А я, дурак, девку больше парней люблю. Думаю – ладно, хоть эта жива, может, выдам её замуж за хорошего человека, внуков мне нарожает. А тут вы явились, что бы вам в лесу-то не сдохнуть было? А я кажий день от вас покойников вожу. Думаю – заражусь, девку свою заражу, и не станет у меня ни дочки, ни внуков.

– И решил ты грех на душу взять – одним скопом на тот свет двадцать человек отправить?

– Какие двадцать, вас меньше было! – возмутился Степан. – Я ж вас считал, сам хоронить возил. Поперву всего двадцать шесть, двенадцать померло. Стало быть, осталось четырнадцать.

Немного помолчав, мужик обернулся ко мне и оскалился:

– А по мне хошь двадцать, хошь сто, кой хрен разница? Мне моя собственная дочь всех вас дороже. Слышал? Хошь, стреляй меня.

Я только отмахнулся. В чём-то мужик и прав. Дочь, конечно же, будет дороже, кто спорит?

Дальше ехали молча, но уже и ехать-то оставалось всего ничего.

Пинега скорее напоминала большое торговое село, нежели город. Четыре улицы вдоль, шесть поперёк. Центральный проспект вёл к двум каменным храмам, а всё остальное было деревянным.

На въезде в город нас остановил патруль – двое парней в солдатских шинелях, в крестьянских картузах и в лаптях. У одного на плече винтовка со штыком, у второго – охотничье ружье.

– Кто такие? – поинтересовался парень постарше, с винтовкой, рассматривая нас.

А вид у нас с Серёгой был ещё тот! Залатанные штаны и гимнастёрки без поясов, рваные сапоги, зашитые каким-то умельцем на «живую» нитку.

– Из Красного бора мы, своих ищем, – пояснил я.

– Так тут все свои, чужих не держим, – хохотнул красноармеец. – Ты толком скажи.

– Федь, а это не те ли, кто с нашим комиссаром с Мудьюга утекли? – предположил второй. – Слышал, что они в Красном бору были, с Хаджи-Муратом.

– Если ваш комиссар Спешилов, то те, – кивнул я.

– Значит, прямо езжайте, потом направо. Школу увидите, она большая, мимо не пройдёте, там штаб бригады, и комиссар там, – махнул рукой вдоль проспекта первый.

Отпустив возницу обратно, отправились искать штаб бригады. Стало быть, Виктор остался при должности, хотя могли бы уже и нового комиссара на полк отыскать.

Идти пока было тяжело, и я несколько раз останавливался отдохнуть, не раз пожалев, что отпустил мужика. Довёз бы, не развалился.

В школе на втором этаже был развёрнут штаб, а на первом устроили казарму. Виктора отыскали в кабинете, на двери которого висела табличка «Учительская». Оказалось, что Спешилов не просто при должности, а пошёл на повышение – он теперь целый комиссар бригады. Это же как Леонид Ильич Брежнев на Малой земле, что-то между полковником и генерал-майором.

Комиссар готовил огромную стенгазету, одновременно давая указания художнику, рисовавшему на холсте красноармейца с огромной винтовкой, и поэту, пытавшемуся срочно написать поэму на взятие Пинеги.

– Завтра на рыночной площади повесим, пусть смотрят, – сказал комиссар, горделиво показывая своё творение.

А что, молодец комиссар. Пропаганда и агитация – важная вещь.

– Ребята, дел у меня выше крыши, – сказал Спешилов и рубанул ладонью где-то над кадыком. – Так что проводить не смогу. Серёга, ты давай в распоряжение Корсакова ступай – он у нас командиром батальона назначен, спросишь народ внизу, проводят.

Отправив Слесарева, комиссар посмотрел на меня и вздохнул:

– У меня к тебе разговор есть, но до вечера терпит. Давай-ка, товарищ Аксёнов, пока на квартиру ко мне отправляйся. Сейчас прикажу кому-нибудь, пусть проводят. Отдохнёшь чуток, скажешь хозяевам, что от меня, тебя ещё и покормят.

– Так давай сразу-то, чего тянуть? – пожал я плечами.

– Ну ладно, – кивнул Спешилов. Посмотрев на «редакцию», сказал: – Товарищи, вы пока покурить сходите.

Поэт с художником удалились, а Виктор, убедившись, что они ушли, прикрыл дверь покрепче. Мне от подобных приготовлений стало как-то не по себе.

– Случилось что? – поинтересовался я. – Или приказ пришёл о моём аресте?

– Тьфу ты, типун тебе на язык, – отозвался Спешилов. – Просто не хочу, чтобы кто-то знал, что ты особист.

Я немного успокоился, а Виктор продолжал:

– Мы же Пинегу две недели назад взяли, да её и брать-то не надо было. Двумя полками в клещи зажали, артиллерию выдвинули, думали, бой будет, а беляки сразу и смотались. Народ говорил, что их не больше сотни и было. Хаджи, как узнал, что белые убежали, свой отряд за ними вслед и пустил. Комбриг не хотел отпускать – мол, неизвестно, на самом-то деле, сколько белых. Вначале разведку пошлём, уточним. Так Хаджи его и слушать не стал. У него один сказ – мой голова так думает, надо дагнат! Догнал, правда, и всех вырубил, молодец. А мы тут остались. Комполка своего встретил, других товарищей. И место моё, сам понимаешь, уже занято. Обо мне в армию доложили, в РВС, оттуда приказ пришёл. Комиссара бригады на повышение послали, в Вологду, вот меня и назначили на его место.

– Так поздравляю, – кивнул я, искренне радуясь за товарища. Если бы все комиссары были такими, как Виктор Спешилов, так и коммунизм бы построили к тысяча девятьсот восьмидесятому году, а то и раньше.

– Но мне-то что, я хоть рядовым красноармейцем пойду, – отмахнулся Виктор. – Другое странно. Я же о тебе в особый отдел целую депешу послал – так, мол, и так, товарищ Аксёнов, будучи в каторжной тюрьме, поднял восстание на острове Мудьюг, личным примером повёл за собой каторжников, заслуживает высокой награды. Я бы на тебя и представление написал, на «Красное знамя», будь ты моим подчинённым, но сам понимаешь, на тебя твои начальники должны писать.

Мне было приятно слышать такие речи, но Спешилов прав. Есть у меня собственное начальство, а оно, может, не то что к ордену меня не представит, так ещё и нагоняй за что-нибудь даст. Начальство, оно такое. Мне бы сейчас другое узнать – а там, в Москве, не позабыли ли обо мне?

– Из Особого отдела пришло что-нибудь? – спросил я.

– Депеша пришла, но какая-то странная, – сообщил Виктор. – Написали, что товарищ Аксёнов остаётся в распоряжении комиссара стрелковой бригады вплоть до подтверждения его полномочий.

– И что тут странного? – не понял я. – Останусь в твоём распоряжении, ты мне какое-нибудь дело нарежешь, что тут думать?

– А как я тобой стану распоряжаться, если особые отделы политотделам и комиссарам не подчиняются?

Вон ты о чём! Не иначе, пока сидел, успел заразиться от товарища Стрелкова.

– А ты плюнь, – посоветовал я Виктору. – Тебе же сказали – мол, до выяснения полномочий. Значит, для тебя я пока лишь боевой товарищ, с которым ты из тюрьмы бежал, верно?

– Верно, – согласился комбриг.

– Стало быть, жду ваших распоряжений, товарищ бригадный комиссар.

– Тогда слушайте боевой приказ, товарищ Аксёнов. Выделю вам бойца в сопровождение, отправляйтесь на квартиру и отдыхайте. Я как чувствовал – для тебя местечко приберёг.

В квартире – вернее, небольшой комнате в довольно просторном доме – имелась мягкая кровать, на которую я немедленно упал и заснул. Приходил ли ночевать комиссар, я так и не понял, но утром меня ждал шикарный завтрак, состоящий из варёной картошки, жареных окуней и настоящего хлеба. Шенкурский уезд – это не Холмогоры и не Архангельск. Единственный из уездов, обеспечивавший себя хлебом. И даже сейчас, несмотря на продразвёрстку и прочее, хлеб здесь был.

Интерьер дома был сборным – деревенско-городским. Широкие деревянные лавки соседствовали с венскими стульями, а книжный шкаф из красного дерева стоял рядом с сундуками. Впрочем, для небольших русских городов это обычное дело. Вон, вспомнить хотя бы дом моей тётушки в Череповце – то же самое.

Хозяева – старичок со старушкой довольно интеллигентного вида – оказались бывшими ссыльными, отправленными в Пинегу лет тридцать назад, но так здесь и осевшими. Михаил Михайлович учительствовал, а Инесса Петровна была обычной домохозяйкой.

Мы стали друзьями, как только я рассказал, что закончил учительскую семинарию, но стать педагогом помешала война.

– Меня сюда за народничество сослали, – пояснил хозяин. – А супруга со мной поехала. Я ж ни бомбистом, ни террористом не был, в народ ходил, прокламации раздавал. Мы же хотели интеллигенцию с народом объединить, чтобы совместно социализм строить. Вот, мне за социализм четыре года ссылки и дали. Поначалу-то тяжело было – пособие ссыльного тринадцать рублей, а за квартиру платили два рубля в месяц с полтиной. Потом родственники денег прислали, мы себе дом отстроили. Я в земскую школу пошёл работать, сами стали жильё сдавать, легче стало. Потом, за примерное поведение, два года скостили, да мне уже и не надо было этого. Два года прожили, дай, думаем, ещё немножечко поживём, а потом ещё. А там и решили – к чему нам чего-то искать, к чему стремиться? Нигде лучше не будет, останемся-ка мы здесь. Тут нас и дом свой, и школа. Я за тридцать лет всех тутошних мужиков выучил и их детишек. Вон, уже внуков скоро учить начну.

– А вы, случайно, Александра Грина не знали? – заинтересовался я, припоминая, что писатель когда-то был сослан именно сюда, в Пинегу.

– Грина? – переспросил хозяин. Посмотрев на хозяйку, пожал плечами. – Нет, такого не знали.

Странно. Все авторы биографий уверяли, что Грин жил именно здесь.

– Александр Степанович Грин, известный писатель, – уточнил я.

– Был у нас когда-то Александр Степанович, только не Грин, а Гриневский, – вспомнила Инесса Петровна. Повернувшись к мужу, спросила: – А ты разве не помнишь? Длинный такой, худой, лицо жёлтое. У него ещё жена такая миленькая была – добрая, с круглым личиком. Она перед самой ссылкой за Гриневского замуж вышла, чтобы их вместе отправили. Гриневские квартиру у Туголуковых снимали.

– Он самый, – обрадовался я. – Фамилию чуточку обрезал, чтобы на иностранную походила.

– А он разве писатель? – удивился старый учитель. – Он же сюда за участие в партии социал-революционеров попал, за терроризм, что ли, а не за писательство. И супруга у него, ты зря говоришь, что миленькая. Очень она высокомерная была, холодная. Даже поздороваться иной раз не соизволит, а уж в гости кого позвать – ни-ни.

– Не за терроризм его сослали, – сказала Инесса Петровна. – Гриневского сослали за то, что он жил по чужим документам. За терроризм бы его в Сибирь отправили, на каторгу, а то и на виселицу. В Пинегу ссылка мягкой считалась, вроде как в Вологду.

– Может быть, и не за терроризм, – не стал я спорить. – Но он точно в эсерах был. А то, что эсер и писатель, – ну так разве одно другому мешает? Вон, Савинков «Коня бледного» написал, ещё что-то.

– Савинков книги пишет? Не знал. Хотя, – призадумался Михаил Михайлович, – до нас эти книги могли и не доходить. У нас, знаете ли, совершенно медвежий угол. Библиотеку ссыльные пытались создать, не получилось. У кого одна книга, у кого две. Мы для себя и для школы книги в Архангельске заказывали, так до него двести вёрст.

– Александр Степанович, он человек неплохой, но не от мира сего, – вступила хозяйка. – Всё по лесам бродил. Ружьё возьмёт, вроде бы на охоту, а ни разу даже зайца захудалого не принёс. А чтобы писатель… Ну, не знаю. Если бы он что-то писал, нам бы сказали. Супругу его жалко было.

– А что так? – удивился я.

– Да так, милая женщина, – вздохнула Инесса Петровна. – Натерпелась она от него, не приведи господь. Супруга у него… дайте вспомнить, как её звали? Да, Вера Павловна, она же из богатой семьи. Отец у неё, он человек богатый, каждый месяц дочери деньги присылал, то пятьдесят рублей, а то и сто. По нашим меркам – неслыханное богатство. Так Александр Степанович и свои деньги на ветер спустит, и жены. И ладно бы просто напился, так ещё и наговорит на себя. У нас как-то тайга горела, народ канавы копал, чтобы пламя остановить. А Гриневский потом сказал – мол, это я лес поджёг!

– Точно, – закивал Михаил Михайлович. – Мужики его бить собрались, но мы не позволили, потом урядник приехал, хотел арестовать.

А потом выяснилось, что Александр Степанович два дня пил, в лёжку лежал, какой ему лес? И зачем же было на себя наговаривать? Мужики и так-то нашего брата ссыльного не любят.

Да, странный народ эти писатели. Конечно, я знал, что Александр Степанович выпить любил, но вот таких подробностей не слышал. Любопытно.

– Да, а почему крестьяне ссыльных не любили? – поинтересовался я.

– Известно, почему, – заулыбался хозяин. – Ссыльные на всём готовом живут, им от казны деньги платят. Мужики понять не могли – если он, зараза такая, против царя пошёл, так почему царь ему деньги платит? В деревне тринадцать рублей в месяц – деньги огромные. А ссыльные работать не желают, а только водку пьют, книжки читают, да девок портят. Меня-то они сразу зауважали – учитель, детей письму и грамоте обучает.

Я бы слушал ещё и ещё, но внезапно явился Виктор. Чувствовалось, что он всю ночь не спал. Хозяева при появлении комиссара деликатно ушли.

– Что-то случилось? – поинтересовался я.

– Случилось, – устало сказал Виктор. – Хаджи-Мурат бучу поднял.

Глава 6. Буча Хаджи-Мурата

Буча, поднятая Хаджи-Муратом, коли судить по меркам восемнадцатого года, выглядела ерундой. Вот в те времена, если уж затевали бучу, это была настоящая буча! Бойцы собирались на митинг, после чего стреляли комиссаров, смещали командиров рот, а то и дивизий, отказывались идти в бой на пулемёты белых, целыми полками переходили на сторону противника. И дезертирство было вполне обыденным явлением, что по одну, что по другую сторону фронта. По весне или по осени, когда начиналось время полевых работ, солдаты разбегались по домам, пахали-сеяли, а потом возвращались. Не было ни расстрелов, ни штрафных рот, ни у нас, ни у белых. За один случай дезертирства ограничивались профилактической работой, а за злостное (от трёх до пяти раз!) можно было получить два года тюрьмы, так и то арестанты выходили по амнистии к какому-нибудь революционному празднику. Начни расстреливать – половину Красной армии положить можно, а где потом людей брать?

С партизанщиной Троцкий начал бороться сразу, но в самом начале ещё кое-что мог простить, а вот потом, в девятнадцатом, гайки начал закручивать всерьёз. До сих пор историки ломают головы – погиб ли Щорс от белогвардейской пули, или свои помогли, да и с Железняком не всё ясно. А это птицы выше полётом, нежели командир сотни бойцов с далёкого Севера, пусть и орденоносец. Миронов, тот вообще имел орден за номером три, а Думенко – за номером пять, и расстреляли их за милую душу, а потом позабыли на много лет.

– Я с Хаджи-Муратом раньше не сталкивался, но слышал о нём много, – рассказывал Виктор. – Да и как про такого не услышишь? Герой! Да о нём по всему северу легенды ходят. Хаджи в шестой армии едва ли не первым кавалером Красного знамени стал. Всю осень и зиму восемнадцатого англичан и белогвардейцев рубал, в Шенкурск в числе первых вошёл. Говорят, как увидел на стене плакат, где беляки за него десять тысяч рублей дают, сплюнул и говорит: «Моя голова так думает – дёшево белогады ценят мою голову». Но бывает, заносит человека. Как-то заявил – мол, кроме командующего армией, никому подчиняться не станет, хоть ты тресни! Пришлось самому Самойло[5]5
  Самойло А. А – командующий 6-й армией.


[Закрыть] телеграммы слать, уговаривать.

Вот и сейчас доблестный джигит, кавалер царских и советских орденов, отказался исполнять приказы командира бригады, заявив, что подчиняется только командующему армии, в крайнем случае – комдиву. В знак протеста увёл свой отряд из Пинеги и встал на постой в деревне, предназначенной для другого подразделения.

– Комдив-то в курсе? – поинтересовался я.

– Решили пока не докладывать, – потупился Виктор. – Комбриг решил малость повременить, пока боевых действий нет, для начала самим с Хаджи-Муратом потолковать. А станешь докладывать, что нам комдив скажет? Скажет – твой подчинённый, ты и решай. А что делают с нарушителями революционной дисциплины?

М-да, не восемнадцатый год, «партизанщины» в Красной армии не потерпят. Получит командир бригады приказ о наступлении, скомандует, и выдвинут к отряду Хаджи-Мурата пару трёхдюймовок с пулемётным взводом – и нет больше джигитов.

– А ведь башка у дядьки соображает. Не башка, а дом советов! – с восхищением продолжал рассказ Спешилов. – Я ещё простым бойцом был, устье Ваги освобождали, там английские пулемёты захватили – восемь штук, и патронов вдоволь. Клад! А у нас, как на грех, с «Виккерсами» дела никто не имел, техники этой не знает. Так Хаджи-Мурат с пленными по-английски потолковал, разобрался в машинках, и народ научил.

Кавказец знает английский? А, точно, он же ездил на заработки в США, там и выучил. Вот молодец. Жалко такого под трёхдюймовки подводить. Что там ещё комиссар рассказывает? Интересно, однако.

– Что ещё всем нравится в его отряде, так это бдительность. На сколько бы не стал – на час, на сутки, на неделю, – у него всегда часовые стоят, никого из посторонних в расположение не пускают. А если какую деревню займёт – первым делом проверит, нет ли кого подозрительного? Случай такой был – отправили мы одного парня в разведку, а он по деревне ходил-ходил, высматривал, ничего не увидел, устал, потом в дом на чердак залез, приткнулся возле трубы и заснул. А тут отряд Хаджи деревню и занял. Парня с чердака сняли, к командиру привели. Хаджи спрашивает: – Кто таков? Парень молчит, словно воды в рот набрал. Тут Хаджи его плёткой начал охаживать да приговаривать: – Ах ты, контра такая, гидра! Тут парень обиделся – мол, бить ты меня бей, расстрелять можешь, а контрой, да ещё гидрой, не называй, не имеешь права! Хаджи-Мурат ему – если ты свой, почему молчишь? А парень – я своему командиру пообещал, что не расскажу, кто я такой, зачем пришёл, даже если пытать начнут. Тут джигит велел этого горе-разведчика отпустить, и записку велел дать – дескать, моя голова думает, что в разведку его посылать нельзя, но парень стоящий, наказание плетью выдержал, никого не выдал.

– После войны о Хаджи-Мурате книгу напишут, – предположил я. Подумав, усмехнулся. – Особенно про его голову, которая думает.

– Ага, напишут, – согласился Виктор, но как-то вяло. – Но если мы его сейчас за нарушение воинской дисциплины и отказ исполнять приказ в штаб Духонина определим, концовка скверная выйдет.

– Посылали к нему кого-нибудь? – поинтересовался я.

– Как же не посылали? Посылали. Комиссар батальона к нему ходил, так Хаджи его так послал, что батальонный сидеть неделю не сможет. Комиссар полка говорит – я к нему не пойду, снимайте, расстреливайте. Если расстреляете, не так стыдно. А поротым я ходить не стану. Если выпорет, это какой же авторитет у РКП (б) среди бойцов и командиров?

– Сам-то чего решил? – спросил я.

– А что тут решать? – пожал Виктор плечами. – Отряд Хаджи-Мурата – лучший в бригаде. У нас и кавалерии-то кроме него нет. В восемнадцатой дивизии есть эскадрон, так и тот усечённого состава, пятьдесят сабель. Большим конным подразделениям не развернуться, но маленькие нужны. Здесь север, коней только для артиллерии можно набрать, да для обоза – одров каких-нибудь. Припрёт – придётся весь отряд уничтожать, но пока не припёрло, можно попробовать. Придётся мне самому идти, а что делать? Ну, коли выпорет, так тому и быть. Лучше самому поротым быть, чем целый отряд угробить. И умаления авторитета партии я в том не вижу. Партия у нас сильная, ей такая херня до одного места. Думаю, если я умудрялся беляков распропагандировать, так как-нибудь кавказцев и прочих уболтаю.

Ох уж этот Витька! Самое интересное, что он прав. Хотя и комиссар полка тоже. Только чья правда перевешивает, не знаю. Хреново, если Хаджи-Мурат комиссара батальона плетью выпорол. Но коли выпорет комиссара бригады, ничего не попишешь, придётся трёхдюймовки выкатывать, чтобы поддержать пошатнувшийся авторитет партии большевиков.

– Слушай, Володя, ты парень умный. Может, что-нибудь присоветуешь?

И что тут можно присоветовать, если речь идет о горячем кавказце, которому может стукнуть в голову всё, что угодно. Но попробовать можно, и даже нужно.

– Давай-ка, товарищ комиссар, соберём для начала наших мудьюгских беглецов, кого отыскать сможем, а там решим.

Всех беглецов, или бегунов, не знаю, какое нам и название-то придумать, собрать не удалось. Серафим Корсаков не смог бросить свой батальон, ещё двое ушли из Пинеги в другой населённый пункт, но хватит и оставшихся.

В поход за Хаджи-Муратом нас отправилось десять человек, на трёх телегах. Впереди мы с комиссаром, остальные чуть позади.

Ехать было всего ничего – версты четыре, но дорога такая скверная, что пришлось потратить на неё минут тридцать. Пешком бы дошли.

Пока ехали, вели разговоры за жизнь, поделились биографическими данными. Я рассказал о Череповце, о газете, мельком упомянул о работе в ЧК, зато подробно рассказал о крестьянском восстании в Шексне.

Узнал, что Виктор Спешилов – из потомственных железнодорожников. Дед – сцепщик вагонов в Ярославле, отец стал путевым обходчиком, а он сам мечтал стать машинистом паровоза, и стал бы, если бы не революция.

– Я с четырнадцати лет кочегаром на паровозе работал, из Вологды в Ярославль и в Москву поезда гонял. А один раз по всей Транссибирской магистрали проехал, девять тыщ верст туда, девять обратно. Уж сколько дров на руках перетаскал – гору, наверное. В семнадцатом, как царя скинули, обещали в помощники машиниста перевести, если экзамены сдам, – рассказывал Спешилов. – Да какой там экзамен! Я, если нужно, паровоз на кусочки разберу, а потом соберу. Отец меня хотел в техническое училище определить, я ни в какую. Мол, мне с железками интереснее, чем с книжками. К чему над бумажками корпеть, если можно на практике всё постичь? Сейчас-то понимаю, что отец прав был, да поздно. А я в семнадцатом в Красную гвардию вступил, не до того стало. Добровольцем в Красную армию пошел, в партию большевиков приняли, а там и пошло-поехало.

Тем временем мы уже подъезжали к холму, на котором стояла деревня. Эх, красота! Умели же предки выбирать места для сёл и деревень.

У околицы нас остановил караульный, но, увидев, что тут свои, без оружия, да ещё и с комиссаром бригады, задерживать не стал.

На улице народа было немного. Наверное, крестьяне разошлись по полям или огородам. Не знаю, когда картошка в этих краях вызревает. В августе или в сентябре? Но дел ранней осенью хватает, по себе знаю.

У одного из домов мы увидели самого командира. Хаджи-Мурат, без привычной черкески, сосредоточенно колол дрова, а потом складывал их в поленницу. Увидев нас, он только повёл усами и продолжил свое дело. Однако чувствовалось, что кавказец стал нервничать. Вон, долбанул по чурбаку со всей дури, не наклонив лезвие под углом, и топор застрял.

– И что дальше? – поинтересовался комиссар, которого я не посвятил в свой замысел.

А как мог посвятить, если и сам толком не знал, что стану делать? У меня были лишь смутные соображения и очень туманная идея. Из категории – как пойдёт.

– А ничего. Лошадок заводим во двор, можно корма задать, а сами здесь посидим, покурим, поговорим, – распорядился я.

Мы расселись во дворе, кто где. Курящие принялись скручивать цигарки. Все молчали, а Хаджи-Мурат, продолжая молча колоть дрова, время от времени бросая на нас пристальные взгляды и явно чего-то ждал.