Читать книгу "Пролетая над самим собой"

«Андрей Петров» – так его называли самые близкие – выдавал разные выражения, вошедшие навсегда в нашу семейную жизнь.

Как-то в Переделкине тоскливым осенним вечером, сидя у телевизора, Исидор и Андрей, приехавший навестить свояка, которому нездоровилось, наблюдали, как разворачиваются события на оперной сцене, где Муслим Магомаев, молодой, но делающий головокружительную карьеру баритон, исполнял каватину Фигаро из оперы «Севильский цирюльник». Исполнитель отчаянно жестикулировал, напрягал мимические мышцы лица и раздувал ноздри, передавая чувства своего героя. Андрей прокомментировал: «По части ноздрей претензий нет».

На сцене драматического театра маститый пожилой актер исполняет роль второго плана в бездарной и нудной пьесе Анатолия Софронова «Стряпуха замужем». Реплика А. П.: «Как же ему, бедняге, жрать хочется».

Лексика АП, его манера говорить отличалась очень интеллигентным, хорошим литературным языком. Даже находясь в возбужденном состоянии, доказывая что-либо собеседнику или даже возмущаясь, он не переходил ни на блатной жаргон, ни на ненормативные выражения. Вершиной негодования являлось выражение «Полный осел!».

Братья Старостины родились в московском районе Пресня, в семье егеря Императорского охотничьего общества. По преданию, в семье сдержанно относились к коммунистическим идеям. Поэтому там появилось четверостишие, посвященное портрету основоположника марксизма: «Скажи, лохматый мне кобель, какой же будешь ты породы? Морочить голову докель ты будешь русскому народу?»

Лев Яшин, Евгений Весник, Андрей Старостин

Удостоверение заслуженного мастера спорта

Андрей Петрович удивительно вел застолье, рассказывая забавные истории и произнося незабываемые тосты. При этом, выпивая, знал только ему известную меру и никогда не пьянел. Мало того, произнося длинные тирады и уносясь в неведомые дали, он всегда удивительно точно возвращался к основной мысли, элегантно закругляя сказанное эффектным словом. Под конец жизни Андрей Петрович иногда разбавлял водку пепси-колой, но никогда количество выпитого не отражалось ни на лице, ни на речи, ни в жестах.

При этом любимым выражением в конце застолья было: «Всякая компания расходится для того, чтобы собраться вновь».

21 марта 1942 года органами НКВД в Москве по обвинению в антисоветской деятельности были арестованы Николай, Андрей, Петр. По одному и тому же делу (здесь существуют различные версии… и по обвинению в подготовке убийства товарища Сталина, и за хищения). В тексте дела можно найти такие строки обвинения:

«На протяжении ряда лет подсудимые Старостины, а также Денисов, Ратнер и Сысоев, используя свое должностное положение… систематически занимались расхищением спортивных товаров из предприятий системы промкооперации. Похищенные товары в большинстве случаев сбывались через магазин общества “Спартак”… Деньги, вырученные от продажи, делили в разных долях между соучастниками хищений».

Ольга Кононова – Старостина. 1941

Письмо Андрея Старостина из НорильЛага (Норильский исправительно-трудовой лагерь) Антонине Андреевне, жене Н. П. Старостина (старшего брата). 1943

Справка Андрея Старостина об освобождении

Обвиняемым инкриминировалось также «бронирование от армии лиц, подлежащих призыву».

На первом листе имеется резолюция: «За спекуляцию валютой и разворовывание имущества промкооперации – арестовать. И. Ст.».

В дневнике Берия от 4 апреля 1942 года сделал запись: «Дошли руки арестовать Старостиных. Мячик гоняли здорово, люди оказались дерьмо. Строили из себя интеллигентиков. Вроде им дали всё, что могли дать. Сколько чемпионов в тылу у немцев воюет, как спортсмены под Москвой воевали, а эти мало того что шкурники и спекулянты, так еще и предатели. Шлепнуть бы, но зачем? Коба сказал, уберите это дерьмо подальше от Москвы, а так пусть воняет. Интеллигенты без дерьма не могут».

Справка о реабилитации Андрея Старостина

Справка об освобождении и реабилитации

Исходя из этой записи и резолюции Сталина, можно сделать вывод, что версию об измене Родине решено было сделать не основной.

24 февраля 1942 года, меньше чем за месяц до ареста, у Ольги и Андрея родилась дочь Наталья.

Андрей нигде не описывал подробности ареста, и я никогда не слышал о них ни от Штока, ни от Ольги Старостиной. Но близкий друг Андрея поэт Константин Ваншенкин потом написал с его слов:

«У Андрея на стуле висел пиджак с орденом “Знак Почета”. Тогда эти ордена еще крепились не на колодке с булавкой, а на винте. Один из пришедших вырвал его, не развинчивая, с мясом. Грудная Наташа спала в соседней комнате. Андрей сказал, что должен попрощаться с ней. Они не разрешили. Но он отмахнулся и шагнул в дверь. Они вдвоем завели ему за спину руки и держали так, пока он, нагнувшись, целовал ребенка».

Продолжение династии. Внучка Андрея Старостина – Елизавета венчается с Петром Михайловым. 1997

18 октября 1943 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла Николаю, Александру, Андрею и Петру приговор: десять лет лагерей, поражение в политических правах на пять лет и конфискация всего лично им принадлежащего имущества. Николай по этапу направлен в Ухту, Александр – в Пермь, Андрей – в Норильск, Петр – в Нижний Тагил.

29 октября 1942 года сотрудники НКВД в Горьком по этому же делу арестовали Александра. Арестована была Ольга Кононова, в то время гражданская жена Андрея, и, несмотря на то что у нее имелся грудной ребенок, отправлена в лагерь отбывать срок до 1946 года, когда по амнистии смогла вернуться в Москву.

Николай, Петр, Александр и Андрей возвратились в Москву из ссылки лишь в 1954 году. Спустя год по решению суда реабилитированы, а затем восстановлены в партии. Им вернули звание «заслуженный мастер спорта».

Андрей Петрович скончался от инсульта 22 октября 1987 года: брился, упал – и в сознание уже не пришел.

Сестры Кононовы: «И, наверное, счастлив тот, кто любимой ее зовет»

 
Ах, как буен цыганский танец,
Бес цыганка: напор, гроза!
Зубы – солнце, огонь – румянец
И хохочущие глаза!
И, наверное, счастлив тот,
Кто любимой ее зовет!
 

Эдуард Асадов, «Ольге Кононовой»

Из воспоминаний Натальи Старостиной, дочери одного из основателей московского «Спартака» Андрея Петровича Старостина:

«И моя мама, Ольга Николаевна, и моя тетя, Александра Николаевна Кононова, актрисы театра “Ромэн”, хотя и меняли фамилии в замужестве (про маму, конечно, знаю точно – по мужу она Старостина, а про тетку не уверена), но и на сцене, и для меня они были сестры Кононовы. Объединил их так знаменитый в свое время шуточный танцевальный дуэт “Шутишь-любишь”, где как-то лукаво они по очереди выкликали эти слова… это был фирменный сольный номер Ольги Николаевны… Они тогда уже совсем не были молоды, конец 1960-х, но это только добавляло очарования представлению. А вообще-то они совершенно разные – и в сценическом, и в жизненном амплуа. Шура (я в детстве всегда называла ее только так, без “тети”, в более поздние годы – Шурик) в театре прозывалась исключительно “Шуломас” – не очень почтительное цыганское слово, намекающее на ее толщину. Но это в среднем возрасте – в молодости и в пожилые годы она была очень худощава. Мой отец не видел ее 12 лет – время его лагеря и ссылки – и был потрясен, услышав от меня о Шуриной полноте. Так вот, Шура была драматическая и комедийная актриса. Мама же была исключительно “плясунья”. И она не столько танцевала, сколько плясала с некоторым скачком (но здесь я по абсолютному невежеству не судья вовсе).

Александра Кононова. Ташкент, 1934

Она всегда повторяла и с некоторым упорством: “Я в массе” и как-то очень этим дорожила.

У мамы во всем была некоторая эксцентрика – и в манере одеваться – до глубокой старости брюки и спортивная куртка, излишнюю упорядоченность она ругала “мещанством”, на гастроли ездила с крохотной сумочкой, купалась в ледяной воде и в доме морозила нас настежь открытыми окнами. Уже ближе к концу ее жизни мы насильно заклеивали ей окна на зиму.

Александра Кононова. Проба на роль Шамаханской царицы.

1929

Рисунок судеб, начавшийся одинаково – из дома рано в хоры (это то, как они сами нам говорили – никаких подробностей более), потом – в организованный только что театр, – сложился разно: у мамы лагерный срок – долгий у мужа, известного спортсмена и одного из основателей и игроков команды “Спартак” А. П. Старостина. У Шуры в это время счастливое замужество – вторым браком она выходит замуж за тогдашнего завлита “Ромэна”, потом драматурга И. В. Штока, написавшего для театра инсценировку лесковского “Очарованного странника” под названием “Грушенька”.

Обе сестры были крайне сдержанны с нами в раскрывании той части жизни, которая происходила не у нас на глазах. Про жизнь в лагере мама рассказывала только то, как возила воду на быках и спасалась от цинги морковкой – разгружая, вытирала о телогрейку (помню характерный жест) и съедала. Да и детские их годы в тумане, хотя сама отлично помню цыганского деда (мать их умерла рано) со смоляными кудрями и бородой, в сапогах, ко мне несказанно доброго. Он навещал меня у няни Ульяши, с которой я росла до шестилетнего возраста, пока не вернулась мама.

В семье сестры были не единственные дети, был старший брат Михаил, живший потом в своем доме в Салтыковке, с печкой, вполне оседлым, но цыганским бытом – мы с Шурой, двоюродной сестрой Ириной, Исидором и моим отцом ездили к ним (они с женой Нюшей были бездетны) на Пасху – какую-то могучую по обилию яств и патриархальности; помню всегдашнюю дядину приговорку: “Вот, привел Господь дожить до праздничка”. Мама никогда с нами не ездила, у нее с Михаилом были какие-то нелады, а “из приличия”, “по правилам» она не делала ничего – и мы с мужем называли ее “раба свободы”. Еще у них был обожаемый младший брат Александр, кротчайший и добрейший, все (и я всю его недолгую жизнь) звали его “Шара”, он умер, не дожив до 35 лет, потеряв на войне глаз, заполучив туберкулез и став инвалидом.

Мы, впрочем, знали, что Шура ездила к маме в лагерь на товарных поездах, а Исидор Владимирович Шток отдавал маме львиную долю своих весьма небольших средств. Притом что мой отец был и оставался в дружеских отношениях с предыдущим мужем Шуры – Платоном Владимировичем Лесли, мхатовским режиссером, потом, много позже, деканом актерского факультета ГИТИСа. После возвращения в 1954 году в Москву отец с Исидором стали уже ближайшими друзьями, и жизнь обоих семейств в 1970-е протекала, в сущности, совместно.

Обе сестры были очень погружены в семейную жизнь, особенно Шура. Театр не просто отдушина и долг – это святое. Мне самой говорил М. М. Яншин, вспоминая свое руководство в “Ромэне” через много лет, про маму: “Ни одного опоздания на репетицию, никаких отговорок, всегда первая на гастроли”, – и тут размягченная улыбка, так что здесь никаких “свобод”, а служение. Мама с благодарностью вспоминала “занятия у станка” – так они начинали в театре обучаться искусству танца. Она вообще любила “высокость” в искусстве – почитала МХАТ (любовно называла его “Художественный”), а в последние годы не пропускала ни одного балета по ТВ, правда, иногда вздыхала: “Все-таки я люблю характерных балерин”. Что-то “характерное” углядывала в Плисецкой и предпочитала ее Улановой. У нее было чувство иерархии, и она очень уважительно относилась ко всем своим худрукам – и к П. С. Саратовскому (называла его “Барорай” – “Большой барин”), и к С. А. Баркану, – и они платили маме сердечной симпатией. Н. А. Сличенко она просто обожала, его фотография висела у нее на главном месте рядом с потрясающим ее собственным портретом, который написала лагерная художница.

И мама, и Шура всю жизнь продружили с Лялей Черной, были в самых простых и тесных отношениях, но мама ценила в ней ту лесковскую “красу, природы совершенство”.

Она очень любила, хранила в памяти старый театр – с М. В. Скворцовой, Суровцевым, Н. Красавиной, выделяла с восторгом Марину Черкасову, Сергея Шишкова, всю жизнь продружила с Любой Васильковой, Хрусталевыми и Т. Ф. Денисовой, заведующей осветительным цехом. Но очень дружила и с молодежью, интересовалась ими, вообще с удовольствием была бы и с нынешней молодежью. В ней действительно оставалась какая-то неистребимость молодости – когда уже стали невозможны поездки и даже длинные пешие прогулки, она выходила на балкон и наслаждалась грозой или каким-нибудь снежным бураном.

Александра Кононова с дочерью и котом Кузей. 1953

Сестры как прожили всю жизнь вместе – даже географически – почти напротив, по разным сторонам Ленинградского проспекта, так и ушли друг за другом. Ольга – на одиннадцатый день после того, как скончалась Александра. Царство небесное им обеим».

Мне посчастливилось познакомиться с Александрой Николаевной в 1970 году, когда мой товарищ притащил меня в квартиру на Красноармейской, где обитали Штоки – Кононовы. К тому времени Шура, как все ее называли, известная драматическая актриса, с когда-то романтическими ролями – Радой в «Макаре Чудре», а потом, еще в сравнительной молодости, комедийными – Гожо в «Четырех женихах», позже – со множеством сыгранных ею комических старух. Работа в театре на протяжении десятилетий была важнейшим делом всей жизни. Для нее, как и для ее старшей сестры, опоздать на репетицию, сослаться на нездоровье и пропустить спектакль, не поехать на гастроли и подвести коллег считалось невозможным. И никакие уговоры типа «Побереги себя, передохни, с таким артериальным давлением лучше побыть дома» не принимались во внимание. «Обед на плите… Разогреете». И на троллейбусе Александра Николаевна отправлялась в театр, где на протяжении многих лет, будучи занятой во многих репертуарных спектаклях и болея душой за каждую сцену, помогая молодым актрисам найти себя на сцене, являлась образцом служения искусству и действительно заслуженной артисткой.

Шурик чудесно вела дом, удивительно хлебосольно, доброжелательно и широко. Прекрасно готовила, особенно супы, вкус которых я помню до сих пор, кормила и поила и своих, и наших друзей, а также собаку и сиамского кота, о котором уже рассказывалось.

Шуре была свойственна некоторая классичность в облике – гладкая черная голова с пробором посередине, никакой седины, никакой краски и в старости, абсолютная упорядоченность в костюме и жизненном распорядке. В устройстве личного пространства главную роль играли закрытые окна и форточки. По ее версии, когда-то, плавая на речном судне, она «застудила голову», поэтому всегда носила чалму. Шурик спокойно и своеобразно относилась к своим туалетам. Основными атрибутами были различные цепи и цепочки для театральной жизни. Никакой любви к дорогим ювелирным украшениям. Довольно строгий стиль одежды для женщины цыганской национальности, подчеркнутая скромность. Возможно, так повлияли на нее годы сталинских лагерей, через которые прошли ее любимая сестра и ее муж. Война, многонедельные поездки в товарняках с передачами для сестры и все страдания за нее, Андрея и их малолетнюю дочку, которую она помогала воспитывать няне Ульяше почти шесть лет, расставили акценты в жизненных приоритетах. Наверное, поэтому она часто повторяла нам, когда мы собирались в отпуск: «Не будьте рабами вещей».

Сама Шура своеобразно относилась к нарядам. Как-то, собираясь на празднование Нового года в ВТО, она обнаружила, что нет подходящей пары обуви к вечернему платью. Да и те туфли, что могли подойти, стали малы. Решение созрело моментально… Пара обуви отправилась в театрально-реквизитный цех театра, где местный умелец выкрасил их в требуемый цвет и, кроме того, дал свободу пальцам – отрезал носки туфель. Смотрелось это несколько своеобразно, но Шурику понравилось, и Новый год прошел на ура.

По каким-то только ей известным причинам она не так часто танцевала, даже когда ее просили. Но несколько раз я видел ее в танце. Это действительно было феерическое действие. И дело не во вращении юбки и забрасывания ее за плечи… Какая стать, походка, кастаньетные удары каблучков на паркете, пластика в движении рук. Поэзия цыганского танца. На вечере для «своих» в театре композитор Ян Френкель, поэт Константин Ваншенкин и, что самое важное, артисты театра рукоплескали Шуре. А когда на нашей свадьбе все умолили, упросили ее хоть чуть-чуть станцевать, она прошлась, действительно, – и показала настоящий классический выход. Ведь недаром ее приглашали в качестве балетмейстера ставить цыганские танцы. Например, в Вахтанговский театр, в спектакль «Живой труп».

Александра Николаевна Кононова по совместительству выступала в нашей семье в роли тещи, самом комедийном амплуа народного фольклора и советской драматургии. В моем случае все происходило совершенно наоборот. Шура являла собой положительный со всех сторон персонаж, правда, слегка отстраненный от жизни и политического устройства страны. «Шурик» точно не сознавала, «какое тысячелетье нынче на дворе», и старалась не заморачиваться на эту тему, не понимала, каким именно курсом двигался СССР к светлому завтра. Например, произошло знаменательное событие в жизни наших близнецов – их приняли в октябрята. Радостные мальчуганы прискакали домой и, делясь счастьем, стали демонстрировать октябрятские звездочки. Для тех, кто не был активным строителем коммунизма или тогда еще не успел родиться, сообщаю, что представлял собой значок: пятиконечная звезда, из круга внутри которой выглядывала головка златокудрого ребятенка (на самом деле эта голова принадлежала вождю мирового пролетариата в детском возрасте). Но Александре Николаевне не довелось учить стихотворений о партии и Ленине, вроде «Когда был Ленин маленький с кудрявой головой, / Он тоже бегал в валенках по горке ледяной». Поэтому она с восхищением сказала: «Какая у вас чудная девочка на значках!» Чем привела детишек в некоторое замешательство, а нам подарила минуту здорового смеха.

Александра Кононова и Сергей Шишков. «Живой труп». Фильм 1968 года

Шуру отличало удивительное целомудрие, особенно это относилось к воспитательному процессу. Как-то я приобрел выполненную маститым художником картину XIX столетия значительного размера, на которой практически во весь рост красовалась женская фигура, и всю ее одежду составляла легкая вуаль, прикрывающая игривый взгляд. Меня настойчиво попросили снять картину со стены, ведь могут увидеть дети.

Ольга Кононова исполняет танец «Шутишь… любишь». 1968

«И поставь к стене свою даму, так будет лучше и ей, и твоим детям». Мне пришлось незамедлительно последовать дружескому совету. Придя через несколько дней домой с суточного дежурства, я увидел, что незнакомка стыдливо прикрывала чудесную наготу газетами.

Первые годы жизни, проведенные в таборе, потом в хорах, где вряд ли соблюдали санитарно-гигиенические правила, не оказали на Шуру никакого влияния. Большей чистюли мне не приходилось видеть. Хотелось сразу пригласить ее к себе на работу в ЦИТО на должность операционной сестры. Особенно доставалось детям. Каждую игрушку обдавали кипятком, соски не выдерживали постоянной дезинфекции и в кратчайшие сроки выходили из строя. Продукты питания осматривались с особой тщательностью, и если в разрезанной курице обнаруживалась желчь, то ей была уготована одна участь – на помойку.

И Ольга, и Шура были удивительно светлыми людьми и, прожив непростые и яркие жизни со знаменитыми людьми своего времени, Андреем и Исидором, они всегда оставались и любящими, и любимыми. А главное, естественными и настоящими.

Л. Ю. Б. и ее окружение

Стояли последние дни августа 1971 года. Погожим летним вечером мы – молодожены, усиленные Исидором Владимировичем Штоком, – вышли на прогулку по Переделкину. Пройдя почти всю аллею, мимо дач Федина и Пастернака, около трансформаторной будки, называемой местными жителями «Башней Тамары» в честь Тамары Владимировны Ивановой55
  Вдова писателя Всеволода Иванова и мама известного ученого – лингвиста и антрополога Вячеслава Иванова (Комы).


[Закрыть], мы замедлили шаг.

Шток раскланялся с пожилой парой, неспешно двигавшейся навстречу, и, остановившись, представил меня им: «Вот, прошу любить и жаловать, ваш новый сосед, мой зять Межуев». Старушка в ярком платке синего цвета в белых горошинах и накидке «ненашенской красоты» протянула руку и внятно произнесла: «А я – Лиля Юрьевна Брик». Так началась одна из самых ярких страниц в моей жизни. Она продолжалась благодаря Василию Абгаровичу Катаняну, когда тот стал волею судьбы вдовцом и душеприказчиком Л. Ю., затем – его сыну, Василию Васильевичу, и по сей день длится с помощью любимой всей нашей семьей Инны Генс-Катанян.

В. А. Катанян, Л. Брик, Н. Занд, Е. Табачников, И. Фишер, Володя и Антон Табачниковы. Прогулка по улице Павленко в Переделкине

Рисунок, выполненный на пишущей машинке В. А. Катаняном. 1943. Подарок от автора

Если попытаться понять, каким основным качеством обладала ЛЮБ, легендарная, умная, поразительно яркая во всем, хрупкая, небольшого роста женщина – муза и любовь Маяковского, то, на мой взгляд, это удивительный магнетизм ее обаяния. К слову «обаяние» можно подобрать несколько синонимов – притягательность, неотразимость, харизма, изюминка.

Любой человек, которого она одаривала вниманием, привечала, мечтал увидеть ее еще раз, понравиться ей, сделать для нее что-нибудь. В ней полностью отсутствовала наигранность, она все отношения выстраивала абсолютно естественно, максимально доброжелательно, если, конечно, этого хотела. Когда я ей сказал как-то раз, вполне заслуженно, о ее удивительной доброте, то она возразила: «Доброта обязана идти от сердца, а у меня, Женечка, все идет от рассудка».

В результате нашего знакомства на переделкинской аллее мы с Ириной неожиданно для себя стали близкими друзьями Лили Юрьевны и Василия Абгаровича. Мы часто бывали в гостеприимном и изысканном московском доме на Кутузовском проспекте, поражаясь кругом интересов и людьми, гостившими в этом удивительном доме. Делая все, чтобы приглашенным было интересно общаться друг с другом, Л. Ю. непостижимым образом, с удивительной легкостью достигала интеллектуальной атмосферы, царившей за столом, незаметно подбирая темы бесед. Вся обстановка в доме рождала стиль, присущий только ей.

С Франсуа-Мари Банье. Париж, 1976

Роберт Форд, посол Канады и дуайен дипломатического корпуса, с обаятельной супругой, главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, актриса Алла Демидова, Константин Симонов, переводчица Рита Райт, литературовед Бенгдт Янгфельдт, галерист из Берлина Натан Федоровский, математик и лингвист профессор Владимир Успенский, режиссеры Эльдар Рязанов и Сергей Параджанов, артист Федор Чеханков, поэт Андрей Вознесенский – вот неполный перечень блестящих людей, с которыми нам доводилось регулярно встречаться в уютной квартирке на Кутузовском.

Собираюсь лететь в Париж, не в командировку, а по «липовому» приглашению. «Женечка, вот возьмите, написала для вас несколько рекомендательных записочек»…

И как по мановению волшебной палочки Незнайки, для меня открываются двери квартиры Франсуа-Мари Банье, писателя, фотографа, художника, ближайшего друга Ива Сен-Лорана.

Надо заметить, что Франсуа-Мари Банье – один из ярчайших персонажей богемного Парижа… Будучи талантливым и одаренным человеком, быстро получив доступ в общество избранных, он стал любимцем Сальвадора Дали. Ему покровительствовали талантливейшие люди: Пьер Карден, Ив Сен-Лоран, Франсуаза Саган, Сэмюель Беккет и многие другие. Диана фон Фюрстенберг поручила Банье сделать фотосессию для ее бренда, а британский режиссер Дэвид Роксевидж почтил его своей многолетней дружбой.

Аристократический район в центре Парижа, последний этаж старинного особняка. Звоню. На пороге сам элегантно, по-домашнему одетый Франсуа Мари.

Фешенебельная квартира, с невероятным вкусом обставлена антиквариатом, книги по искусству, картины, камин. Над камином «Голова Олоферна» на блюде, эскиз Лукаса… Кранаха?! Прислуживает негр-повар в ливрее, в перчатках с серебряным подносом, который он почему-то не выпускает из рук. Элегантно сервированный стол, за которым расположились хозяин дома, его друг актер Паскаль Грегори, Дэвид Роксаваж (маркиз Чолмондели) – персона из одной из самых титулованных семей Англии. Его папа по традиции двора ее королевского величества унаследовал возможность подносить королеве жезл как символ власти на подушечке. И я, ваш покорный слуга. Кормят чем-то изысканным, понять невозможно, это мясное или рыбное, так все закамуфлировано. Пять раз меняют тарелки. Произносят слова, относящиеся к кушанью, но значения которых мне, к сожалению, не известны. Наливают вино в бокалы. Я выбрал белое, решил, так будет лучше. Наливает повар в перчатках. Беседуем на тему поэзии двадцатых годов и Л. Ю. в ней. За отдельным журнальным столиком – специально приглашенный переводчик. «Как жаль, что Лилин доктор (то есть я) не знаком с европейскими языками». Да уж, действительно жаль… Много чего жаль, что не разбираюсь в этикете, не разбираюсь в марках вин и т. д. Можно долго перечислять… После ужина предложили покататься по ночному Парижу, потом продолжили в «Максиме».

Изданные в Италии воспоминания Лили Брик с автографом Евгению Табачникову

И в такую жизнь погрузило меня письмецо, написанное Л. Ю. друзьям, с просьбой принять ее доктора. Сказка наяву в течение трех дней и ночей, да еще в Париже. Вот уж правда, увидеть и умереть.

Эта «камарилья», как называл их Василий Васильевич Катанян, неоднократно приезжала в Москву, специально чтобы увидеть Л. Ю. Груженные огромными баулами с платьями, шляпами, перчатками, накидками от Ива Сен-Лорана. Бо́льшую часть времени они проводили в Переделкине, лишь на несколько часов вырываясь в Москву в сопровождении Инны. Василий Васильевич, по его собственному выражению, «фигура бесполезная, языкам бусурманским не обученная», оставался на хозяйстве. Гости, посмотрев Красную площадь или музей, стремглав летели назад к обожаемой Л. Ю. Привозя корзинами разные заморские деликатесы, они проводили целые дни в прогулках, застолье и нескончаемых разговорах. Фотографировали и рисовали Л. Ю. в доме и на природе, наслаждаясь ее обществом.

Л. Ю. Б. всегда жила по своим законам бытия, имея совершенно четкие взгляды на многие вещи, в том числе на сплетни «о любви втроем». Василий Васильевич приводит ее слова: «Я всегда любила одного. Одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю». Но прежней любви к человеку, которого уже нет на свете, она не утрачивала. Недаром Маяковский заметил: «Ты не женщина, ты – исключение».

«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие это не понимают, – говорила она. – И разрешить ему то, что не разрешают ему делать дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое десу66
  Белье (фр.).


[Закрыть]».

Трудно что-либо добавить. И вряд ли нужно спорить со сказанным.

Л. Ю. Б. не использовала никогда матерных слов в разговоре, но иногда добавляла какое-то ненормативное словечко, и от этого фраза становилась ярче и понятнее собеседнику.

Одна из стен в квартире на Кутузовском проспекте увешана старинными жостовскими подносами с сюжетами на различные темы русской жизни и предметами, сделанными из соломки, привезенными из Индонезии, с острова Суматра и Белоруссии. А я недавно расширил свой словарный запас новым словом «эклектика». Решил, что будет к месту. «Лиля Юрьевна, вам не кажется, что здесь “эклектика”?» – «Женечка, эклектики не бывает. Вещи бывают красивые, очень красивые и говно».

У Василия Васильевича в дневниковых записях есть рассказ, как они с Инной гостили у графини Мариолины Мардзотто, очаровательной женщины, филологини, но и также любительницы точности в русском языке – подруги Л. Ю. и И. Бродского… Мы также познакомились с ней у ЛЮ и не раз весело проводили время во время ее московских каникул.

«Перед отъездом ужинали с нею (М. М.) в старинном палаццо в Венеции, – пишет В. В. – Столовая темного дуба, фамильное серебро… лакей в белых перчатках обносит нарядных гостей. Тут же две огромные породистые собаки. “Боже, чем так упоительно запахло?” – плотоядно поинтересовалась Инна, предчувствуя перемену блюд. На что Мариолина, поливая спаржу соусом, ответила со всей присущей ей прямотой: “Это собаки напердели”, – и дала знак лакею налить белого вина».

Вечерний моцион, традиционная прогулка, Л. Ю. идет, поддерживаемая с двух сторон В. А. и мною. Неспешная беседа о книге Валентина Катаева «Трава забвения». Брик ругает автора страшно – и за неточности описаниях, и за стиль. Чтобы поддержать темп движения, вставляю реплику: «Как вы сегодня замечательно двигаетесь». Беседа течет дальше. Я не унимаюсь: «Как вы прекрасно выглядите, сегодня». Быстрый ответ: «Женечка, еще один комплимент, и вы замечательно пойдете немедленно… домой».

Нашим близнецам четыре года, они полноправные друзья Л. Ю. и Василия Абгаровича. Во время прогулки по нашей аллее у Л. Ю. всегда при себе шоколадные конфеты, упакованные в несколько слоев бумаги, затем в мешочек, чтобы при встрече с мальчиками подкормить их сладостями. И так ежедневно. А дети собирают ягоды на участке и через дырку в заборе несут плоды природы и своего труда не родителям, а ЛИЛИЧКЕ.

Проходя мимо, решил по-соседски заглянуть к «Брикам» – наши дачные участки разделяет только деревянный штакетник, – проведать… У нас сложились чудесные отношения, накануне приезжали Инна и Вася-младший, и мы все вместе пили чай и слушали рассказ Л. Ю. «Почему я поссорилась с Витей» – речь шла о Шкловском. И правда, почему не зайти?

Поднимаюсь по лестнице на веранду, Л. Ю., закутанная в плед, читает в кресле. Здороваюсь. И слышу: «Дорогой мой доктор Женечка, с тех пор как Эдисон изобрел телефон, можно снять трубку и договориться о встрече. И это нужно делать обязательно».

Просто и понятно. Стараясь не подавать вида, что несколько смущен, извиняюсь и ретируюсь.

Автограф Сергея Параджанова, сделанный за обедом

Когда Сергей Параджанов потерял свободу, то самым яростным борцом за его освобождение стала Л. Ю. И она боролась как могла, добиваясь его освобождения. Используя все возможные способы для достижения своей цели, ей удалось пробить стену советской бюрократии, подключив западные газеты, а главное, уговорив Луи Арагона принять от Брежнева орден Дружбы народов. Наконец Параджанова удалось освободить на год раньше срока. Она весь срок заключения поддерживала его своими письмами, а Сергей Параджанов отвечал ей, делая специальные коллажи, выполненные из тюремного мусора, и медали, выдавленные и выцарапанные на кефирных крышках, своими подписями как бы из колючей проволоки: всем тем, что является сейчас экспонатами музеев и частных коллекций. Неординарный, удивительно талантливый человек 86-летняя Л. Ю.