Читать книгу "Отпущение без грехов"

– Да, я забыла, наверное, раньше. Ты говоришь, что я давно не была на площадке? Наверное, целую неделю? У меня голова кружилась, ты же знаешь.

– Да, неделю. Да, знаю, что голова кружилась. Аля, как ты живешь? Как вообще дела?

– Очень хорошо. Валя теперь готовит, убирает, ходит в магазин. Я отдыхаю и ничего не делаю.

Лицо Алевтины вдруг сморщилось, смялось в какой-то странной гримасе, и Надя не сразу поняла, что она так улыбается. И голос ее – ясный и громкий – звучал как будто не для Нади, а для кого-то, кого она видит сквозь прозрачную, но непреодолимую стену.

– Ты чего-то хочешь, Аля?

– Да. Я очень хочу пить.

Надя взяла с тумбочки стакан с теплой водой, подняла голову Али и невольно задержала дыхание из-за тяжелого запаха давно не мытого тела. Аля глотала жадно, торопливо, вода проливалась на подушку и одеяло. Она заметила это и перепуганно сказала Наде:

– Вытри быстро, а то Валя увидит.

– Аля, – спросила Надя. – А ты помнишь телефон Инны, своей дочери?

– Конечно. Только не наизусть. Он у меня в мобильнике.

– А где твой мобильник?

– Он у Вали. Ей надо, потому что Инна звонит тогда, когда я сплю.

– Понятно.

Наде все было до ужаса, до безобразия, до отвращения и воя понятно. И она сама ничего с этим не поделает. Даже если узнает телефон Инны, та поверит не ей, а человеку, с которым она подписала договор и которому платит серьезные деньги. Дочь Али – нелюдимый человек, говорят, с детства. Она никогда не общалась даже с соседями по площадке. А Надю видела от силы пару раз, на улице. Вряд ли помнит.

– А я тебе принесла всякие вкусные вещи, – улыбнулась она. – Знаю, что ты уже обедала. Но, может, посмотришь?

Надя открыла свои судки, достала маленькие разовые тарелочки, пластмассовые ложки. Глаза Али как-то странно застыли. Она попросила поднять ее подушку, помочь сесть. А затем Надя сама в каком-то оцепенении смотрела, как Аля жадно хватает еду ложкой, руками, прямо из судков, мешает суп и салат с муссом. Это прервалось громким окриком с порога:

– Ты что тут развела? Хочешь, чтобы она мне обделалась? А ну давай вали отсюда вместе со своей бурдой!

Лицо у Валентины было багровое, злое. Запросто устроит сейчас драку у кровати Алевтины. Та от страха чем-то подавилась, закашлялась, из жалких отчаянных глаз покатились слезы.

Надя в секунды упаковала все, что осталось, в сумку, вытерла Але лицо салфеткой, дала глотнуть чаю с лимоном, который принесла в крошечном термосе. И пролетела мимо Валентины, как дуновение ветра, та даже не успела ей гадости произнести вслед. Ботинки Надя надела уже на площадке, куртку – на улице. Нет смысла в подвигах там, где силы противника настолько велики.

Надя бежала домой. Впервые за все время своего брака она стремилась туда не со своей уверенностью, не с покоем, не с желанием принять все тревоги мужа и сына, развести все беды руками. Она бежала за помощью. Ибо она сейчас была бессильна, как никогда. Вся ее устойчивость, вера в логику, справедливость и доброе человеческое начало – они тонули, как обломки кораблекрушения. Все это такое нелепое, беспомощное, бестолковое перед грозным лицом жестокости, алчности и, наверное, преступности. Но Надя сама ничего никому не докажет, разве что грязь на своих белых носках. А поверить ей может только Гена. Муж, который все понимает и который никогда не слышал ее жалоб.

Как назло, Гена в тот вечер пришел очень поздно, усталый и явно подавленный какими-то нерешенными проблемами. Такое бывает не так уж редко. Надя точно знает, как ей себя вести: спокойно, с улыбкой поставить на стол ужин, не болтать, найти не фильм, как обычно, для вечернего отдыха, а хорошую музыку. Посидеть сначала рядом с Геной на диване, а потом вспомнить, что нужно помыть голову, постирать, далее по вкусу. Семейная жизнь – это музыкальная партия для тех, у кого есть слух и чутье.

Так она сначала и вела себя в тот вечер. Только, послушав с Геной музыку десять минут, вдруг решительно поднялась и нажала на пульте «выключить».

– Гена, извини, прости, никогда тебя своими бабскими делами не грузила. Но прошу тебя: выслушай меня. Для меня это важно. Именно сейчас, нельзя отложить.

– Давай, – удивленно улыбнулся Гена. – Вступление, как после измены. Или еще страшнее: кто-то сказал, что наша Машка некрасивая?

– Речь вообще не о нас. Вот это и есть самое необычное сегодня. Я никогда с тобой не говорила не о нас. Мне это было неинтересно, или решала сама. Но сейчас без тебя не справлюсь.

Надя села и начала свой рассказ. Она хорошо подготовилась. Изложила сразу самые логичные доводы в пользу того, что на ее глазах происходит преступление. Но с какого-то места сбилась, сама с ужасом услышала вдруг собственный всхлип, почувствовала, что глаза горячие и мокрые.

Гена слушал молча, хмурился, вроде недоволен.

– Не понял, Надя, – произнес он, когда она замолчала. – Что, по-твоему, я могу сделать? Бежать разбираться с этой сиделкой? Звонить в полицию? Так ты же сама говоришь, что там все по договору. И есть дочь, крутая американская бизнесменша. Она может тебе спасибо не сказать за то, что лезешь. Я даже уверен, что не скажет. Она решила вопрос, как посчитала нужным.

– Я скажу, Гена, о чем прошу. Дело не в том, что я увидела и почувствовала, дело в том, что за всем этим стоит. Вот, посмотри, что я нашла. – Надя показала на ноутбуке материал об ОПГ полицейских с черными риелторами. – Тут мало, тут совсем не то, тут просто сдают шестерок. Но есть на самом деле какое-то серьезное расследование. И твой начальник охраны Тимофеев, которого выгнали из МВД перед самым получением генеральской должности за правду, наверняка что-то знает. Или может узнать. У меня есть фамилия сиделки, место ее бывшей работы, ну и то, что я уже рассказала. Ты сейчас скажешь, что не можешь сотрудника обременять личными просьбами, так это просьба не личная. Мы никак не заинтересованные стороны. Ты же говорил, что у вас очень хорошие отношения. Я никогда ни о чем не просила.

– Хорошо, – подумав, сказал Гена. – Я спрошу. Очень конкретно: вот такое дело, есть ли среди подозреваемых такое лицо – Перчикова. Если нет, тема закрыта.

Он вышел в другую комнату, позвонил, вернулся. Сидели рядом и молчали: Гена хмурился, Надя скрывала нервную дрожь. Его телефон позвонил очень быстро.

Гена сказал: «Спасибо. Спокойной ночи». И повернулся к Надежде:

– Перчиковой в этом деле нет. Вопрос снят. Пошли спать.

Гена ворочался и вздыхал: он всегда долго засыпал после тяжелого дня. Надя обычно в такие ночи старалась не шевелиться. Если не получалось изобразить крепкий сон, тихо выходила из спальни и читала в кухне под настольной лампой. Но в эту ночь она не прятала ни бессонницы, ни страданий. Может, даже немного педалировала, самую малость. Вздохи ее напоминали стоны, временами она металась, как в бреду.

Утром Гена был бледным, невыспавшимся, к завтраку почти не притронулся, выпил кофе и ушел.

Надя погуляла с Машкой, а потом слонялась по квартире без толку, как сомнамбула. И что теперь? Не хватало еще с мужем поссориться из-за Алевтины, женщины, неприятной со всех сторон. Вечером она успела подумать, что, если Гена опять придет так поздно, как вчера, она просто рехнется.

И тут дверь открылась, и он вошел. Взял ее за руку, повел к дивану, посадил и сказал:

– А теперь слушай. И не задавай вопросы, откуда информация. Не твое дело, и не вздумай это все с кем-то обсуждать. Но все точно.

В общем, если опустить подробности поиска, Надя получила такую картину. Валентина Владимировна Перчикова, уроженка Тамбовской области, приехала в Москву на заработки восемь лет назад. Последнее место работы – агентство «Добрые дела». Вместе со своим мужем Николаем Козловым сняли комнату в квартире у пенсионерки Игнатьевой, та их зарегистрировала у себя. В поселке Тамбовской области остались двое их детей – мальчик-подросток и дочь восемнадцати лет. Пять месяцев назад Игнатьева скончалась. Перчикова не стала сообщать об этом ее родственникам, которые живут в другом городе, те до сих пор были не в курсе. Зато предъявила всем службам завещание покойной, которое было составлено нотариусом за неделю до смерти. По нему квартира остается Перчиковой, в права она еще не вступила, так что муж Козлов все еще снимает квартиру у покойницы. Они ее и похоронили на социальном кладбище.

В договоре с Алевтиной Мишиной, заключенном в присутствии дочери Инны, указана лишь сумма за работу – пятьдесят тысяч рублей в месяц. Расходы на питание, лекарства, все, что требуется для больной, – не ограничиваются. Ежедневно Перчикова снимала с американского счета Мишиной на ее карту «Виза» тысячу долларов. Половину переводила на свою карту, затем снимала. Где деньги, неизвестно. В наше время легче всего прятать наличные. Пятьсот долларов в рублях уносила для ухода за больной. Но это самое невинное из ее подвигов. Со счета Мишиной трижды за последнее время уходили крупные суммы – по пятьдесят тысяч долларов. Их нашли на недавно открытом счете в маленьком коммерческом банке на имя Веры Николаевны Козловой, дочери Перчиковой. Открыл муж к совершеннолетию дочери. Через несколько дней после своего совершеннолетия Вера Козлова сняла все без остатка, и деньги испарились без следа. Распечатка банковских операций по запросу следователя. Но даже это не самое страшное. На днях в суд района поступил иск от имени Алевтины Мишиной. В нем та просит выписать из ее квартиры дочь, которая много лет живет в другой стране, и лишить ее права собственности из-за «недолжного ухода». Она прилагает свое заявление в органы опеки, в котором просит назначить опекуном Валентину Перчикову. Так обнаружился нотариус, который уже светился в завещании Игнатьевой, а у него – готовая дарственная на квартиру Алевтины в пользу сиделки.

– Договаривай скорее, Гена, – взмолилась Надежда. – Только сначала посмотри на меня: я поседела за последние пятнадцать минут?

– Не очень, – терпеливо ответил Гена. – Но все будут предпринимать в срочном порядке еще по одной причине. Есть подозрение, что Игнатьева скончалась от передозировки сильных препаратов. А та картина, которую ты увидела в квартире Алевтины и описала, очень похожа именно на передоз. Потому вашу сиделку берут прямо сейчас, дочери сообщили через их посла, Алевтину везут на обследование, в квартире обыск на предмет всякой наркоты. Короче, не зря ты ночью так старательно стонала. Алевтине по всему оставалось жить недолго.

– Динка! – вскочила Надежда. – Я должна бежать за Динкой!

– Тебя не пустят. Сиди. Я договорился с участковым: когда все кончится, он позвонит. Ты заберешь собаку в его присутствии, он закроет квартиру, ключ передаст дочери или самой Алевтине, если та не скончается от такого поворота. Но если выживет, значит, у нее не сердце, а мотор. И пусть хоть спасибо тебе скажет.

– Вот чего мне от нее не нужно, – поджала губы Надя. – Она мне не нравится.

В течение следующего месяца Надежда обходила дом Алевтины, как территорию холерного барака. В ближайший магазин ходила самой дальней дорогой. Для прогулок с собаками выбирала новые и наиболее безлюдные места.

Ее задачей было все забыть, научиться не натыкаться мыслями и нервами на ту картину из квартиры Алевтины. Не держать в голове знание о том, что обычного, мирного, почти здорового человека на глазах у всего честного народа можно держать в плену, довести до состояния бессловесного раба, убивать долго, методично, садистским способом.

Отвечать на чьи-то вопросы, удовлетворять праздное любопытство – этого вы все не дождетесь.

Надя никогда не любила Алевтину, не считала даже хорошей знакомой, но вокруг полно тех, кто называл ее своей приятельницей, кто помнит, как она выходила замуж, как хоронила мужа, тех, кто лежал с ней в роддоме и знал ее дочь с пеленок. Не собираясь ни с кем объясняться ни по одному поводу, Надя не скрывала, что они все сразу стали ей противны. Да и дочь…

Нет, она ни в чем не виновата. Она просто такое не могла представить, она не жалела ни денег, ни доверия, чтобы ублажить сиделку, у нее бизнес, семья, маленький ребенок – и все очень далеко. И она, наконец, самая пострадавшая по деньгам. Счет матери – это то, что Инна на ее имя положила. И это много даже по американским представлениям. Но…

Это не объяснишь. Тот отчаянный взгляд – не взрослого, понимающего человека, а не выплывающего из вод младенца, – этот взгляд встретила Надя, а не дочь. И это все меняет. Она, эта чужая дочь неприятной знакомой Алевтины, никогда не испытает той боли сострадания, той паники бессилия и мук никому не слышного крика, через что пропустила свою душу Надя. Как сквозь мясорубку, пропустила. А без этого и говорить с ними всеми нечего.

Алевтина два раза позвонила ей – сначала из больницы, когда перевели из реанимации в обычную палату, затем из реабилитационного центра.

Говорила, что поправляется, спрашивала про Динку. Ничего не вспоминала, но она, скорее всего, и не помнила. Гена рассказал, что сиделка ее накачивала безумным количеством сильных препаратов, почти наркозом. От этого и приступы «волчьего голода».

А дочь Инна однажды позвонила Надежде, попросила о встрече.

– Я не могла бы к вам подойти?

– Я сейчас на улице с собаками, – соврала Надя. – Давайте встретимся у белой башни за вашим домом.

Чего ей точно не хотелось, так это сидеть напротив этой дочери и отвечать на ее вопросы или выслушивать ее рассказы.

Они встретились, два совершенно чужих, почти незнакомых человека, у которых вдруг возникла общая проблема.

Надя подумала, что они даже внешне – противоположности. Инна была очень худой, напряженной, узкое лицо с тонкими губами, закрытое выражение темных глаз – человек сухой, скрытный и в силу характера не очень счастливый.

– Прежде всего, Надежда, я хотела бы выразить вам нашу с мамой благодарность, – произнесла она казенные, безликие слова.

– Пожалуйста. Только, ради бога, не развивайте эту тему. Не за что. Вы бы тоже кому-то позвонили, если бы наткнулись, к примеру, на улице на человека с перерезанным горлом. Что-нибудь еще?

– Я хотела сказать, что мама хорошо восстанавливается, когда она вернется, заберет Динку. К ней будет ходить помощница по хозяйству на три часа в день. И теперь уже никакого доверия, хотя рекомендации очень хорошие. Но проверка будет серьезной.

– Прекрасно. Я очень рада.

– Вы потерпите еще немного? Я имею в виду с Динкой. Я здесь задержусь, видимо, надолго, но буду жутко занята. Суды, все эти бумаги, которые мама подписывала в бессознательном состоянии. Украденные деньги. Как вы думаете, получится вернуть?

– Понятия не имею. Зависит от того, насколько умело спрятали. Если не найдут, что вероятно, будете получать какие-то гроши с ее заработка в тюрьме.

– Понятно, – сжала губы в резкую линию Инна. – Но я надеюсь, что у меня получится. Сегодня прилетит мой адвокат.

– Я тоже надеюсь и очень вам того желаю. Пусть Алевтина позвонит, когда сможет взять Динку. А я, если позволите, скажу одну вещь, которая сможет пригодиться в случае необратимых потерь именно денег. Самое дорогое образование мы получаем у своей судьбы. И есть такие ценные уроки, за которые деньгами, любыми, можно расплатиться лишь в самом лучшем случае. Уроки рассчитаны на плату кровью разорванной души. Если с ней все в порядке.

– Я вас поняла. Спасибо, – холодно произнесла Инна. И вдруг бросила на Надежду вопросительный, почти беспомощный взгляд. – Если сами захотите рассказать, что вы увидели и узнали, я буду признательна.

Надя бежала домой сквозь непроходимую, заросшую, заброшенную рощицу. Только бы никто не видел ее красные, мокрые глаза, дрожащий подбородок. Она ругала себя последними словами: никогда, Надя, не говори чужим людям то, что причинило боль тебе самой. Не унижайся: твое – это твое, и только.

Перед тем как войти в свой подъезд, она осмотрела собак: не запутались ли в их меху сухие колючки и ветки. Встретила горячий преданный взгляд двух пар глаз и ответила только Динке:

– Алевтина позвонит, когда сможет тебя взять. Только решать будешь ты, моя дорогая. Такой у нас с тобой договор.

Апатия

Болело горло, поднывало место под правой лопаткой, в глазах была резь, а голова как будто камнями набита. Так может выражаться простуда. Но о ней вроде нет и речи.

Алина внимательно изучила горло в зеркале: красноты нет, температуры тоже, ясно и без градусника, а под лопаткой и органов, которые могли бы беспокоить, нет. Ни насморка, ни кашля, ни ломоты во всем теле – ничего такого, что можно с уверенностью лечить тамифлю, чаем с лимоном, медом с молоком. Лечить, закутываться с головой одеялом и плавать по волнам несильного, иногда даже приятного жара.

То, что испытывала Алина сейчас, было похоже на вирус отвращения, а такого в медицине не существует.

Есть пустое и скучное слово «апатия», но оно обозначает безразличие, а вовсе не злой протест против всего на свете, который, кажется, испытывает Алина. Такой тупой, тягучий, вязкий протест, который не мобилизует на борьбу с проблемами или дискомфортом, а, наоборот, парализует.

Алина, сидя в кресле, поболтала по очереди обеими ногами, подняла и опустила руки. Да, все работает, но тяжело, неохотно, тело сковано отвращением к действию, к движению.

Алина вышла на кухню, открыла холодильник, посмотрела на кастрюльку с борщом, на котелок с домашними котлетами, на ряды яиц, масленку, фарфоровую корову, под крышкой которой лежит кусок сыра, она за ним ездила в дальний магазин, где можно найти санкционку.

Есть хочется, но нет никакой возможности лишний раз шевельнуть рукой, что-то разогреть, нарезать, налить или положить в тарелку. В результате она просто взяла остаток докторской колбасы, со стороны разреза уже покрытой противным сухим налетом, как намоченный и высушенный картон. Сидела на табурете и жевала это от куска без вкуса, без удовольствия, просто, чтобы заглушить чувство голода. Пришла к начальному, общему результату. И голод сменился отвращением.

Хорошо только то, что сейчас майские праздники и не нужно идти на работу.

Месяц май. Чахлое, даже чахоточное московское солнце, черная слизь невысохшей грязи, бледные до зелени лица людей, которые только сейчас появились из-под капюшонов до носа или шарфов до лба.

– Ненавижу, – прошептала Аля, прислонившись лбом к стеклу окна.

Она имеет право говорить себе правду. Она устала от притворства. Надо делать вид, что любит учеников в школе с художественным уклоном, где преподает рисование. Ей положено любить мать, высокомерную эгоистку, которая за всю жизнь не встретила женщину, сравнимую с ней самой по уму и красоте.

Алина – полноправный участник самого цивилизованного на свете супружества. У нее и ее практически идеального мужа Никиты вся партия под названием «жизнь» расписана в брачном договоре до последних, гробовых мелочей. Там масса интересного, например, подписка Никиты проводить с Алиной два летних месяца на отдыхе и путешествиях по миру. Там ее, Алины, обязанность самой зарабатывать себе на все остальные расходы. Там четкие правила их раздельного проживания – каждый в своей квартире, и условия встреч исключительно по взаимному желанию на любой жилплощади. Там Алина подписалась и под пунктом о том, что у них не будет общих детей. Потому что у Никиты уже есть дети от первого брака. Они взрослые, он их любит и не хочет, чтобы они в том сомневались.

И его дети получили окончательное заверение в отцовской преданности. Большая шестикомнатная квартира под тысячу метров в отреставрированном особняке в центре, где сейчас живет Никита, завещана старшей дочери Стелле. Все его сбережения достанутся младшему сыну Валерию. Сейчас Стелла с мужем и оболтус Валера, который в свои двадцать пять не работает и не учится, живут в той трехкомнатной квартире Никиты, где и родились. Их мать давно уехала с другим мужем во Францию. Благополучное семейство. Никита – сын экс-министра правительства, у него собственное агентство по дизайну элитных интерьеров. И ему понадобилась вторая жена Алина после развода с первой, потому что он так себе представляет семейный клан. Чудесные отношения с детьми и с первой женой и безупречный, упорядоченный до последней запятой брак с женщиной, которая на пятнадцать лет моложе. Она скромная учительница с образованием и вкусом. У нее есть своя однокомнатная квартира в обычном доме, которую подарил ей папа перед своей смертью. Он всю жизнь откладывал, чтобы у любимой доченьки был свой собственный угол. Алина с мужем ходят в галереи, а также на выставки детского рисунка, в них принимают участие ученики Алины. И еще они непременно приходят на семейные вечера, которые устраивает Стелла. Это обязательная иллюстрация и пик семейной идиллии.

– Ах ты ж черт, – сообразила Алина. – Праздники! Они же точно устроят свои посиделки.

И что делать, куда деваться, как прятаться, что говорить?

Она не может не только встать и одеться, чтобы потом долго сидеть на стуле в чужом доме. Она не может даже толком объяснить, в чем дело. А дело, собственно, в приступе неприятия той совершенной конструкции, в которой она законсервирована, как в стеклянной банке.

Человек болеет или просто не в настроении. Самое нормальное для него – это сказать всем: «Я ничего не хочу». Закрыть дверь, лечь под одеяло и зажмуриться. Но в брачном контракте есть глава под названием «болезни и нетрудоспособность». Там прописано все – от насморка длиной в три дня до увечья в результате катастрофы. Взаимные права и обязанности. Стороны берут на себя обязательства, но они остаются при своих личных правах, вплоть до развода.

Когда Алина дала все это прочитать своей подруге Ире, та одолела первые страницы, потом упала в изнеможении на диван:

– Мама дорогая, зачем же ты всю эту фигню подписала?

И Алина, оскорбленная ее изумлением, даже насмешкой, вдруг, неожиданно для самой себя, произнесла суровую речь:

– А я объясню. Я скажу зачем. Точнее, почему. Потому что есть миллионы женщин, которые выходят замуж по самой важной для них причине: любовь-морковь. Они любят, им сказали, что их любят, они собрались слиться в экстазе. Любая бумажка с печатью их только оскорбит. И ни одна из них не знает, что с нею станет, если муж через месяц заявится пьяный и на четвереньках. Что будет, если он пробьет ей голову сковородкой. Если он выбросит в окно их ребенка. Он у нее прописан или она у него, и ее запросто не выпустят из квартиры, чтобы дойти до суда. Или выбьют зубы до того, как она захочет позвонить в полицию. А вот в этой «фигне», как ты выразилась, все прописано. Даже последствия грубости одной из сторон или неуважения к моральным ценностям.

– Вообще-то… Не знаю. Может, так и правильно, – проблеяла Ирка. – Непривычно только как-то.

– В том и суть, – загадочно подытожила Алина.

А сейчас ей тошно от этой канцелярской предопределенности. От того, что на этих страницах ни слова о том, как заставить другого человека любить, хотеть или страдать. Как себя заставить терпеть все эти китайские церемонии. Как обнаружить в ее отношениях с умным и образованным мужем хоть искру доверия. С его стороны, с ее стороны.

Алина давно не испытывает потребности говорить мужу правду, она не напрягается, чтобы распознать его ложь. Какой смысл, если есть эти страницы с параграфами.

И она чуть не завыла в голос, когда раздался звонок от Никиты.

Да, завтра вечер у Стеллы. Он заедет за ней в семь часов. Она будет готова.

На следующий день Алина провалялась в постели до двух часов дня. Потом долго отмокала в ванне с пеной. Лежа, умудрилась помыть голову. Затем все же разогрела свой обед и плотно поела. Она никогда не ест стряпню Стеллы. По разным причинам. Но мучиться от голода она там не собирается. Еще раз тщательно умылась, почистила зубы, полежала с маской и стала собираться.

Прежде всего подумала о том, в чем будет Стелла. Май, весна. Наверное, в красном или розовом. Значит, Алина наденет белую блузку мужского покроя и широкие черные шелковые брюки. Строго, элегантно, благородный контраст перебьет и в то же время подчеркнет пошлость пристрастия Стеллы к якобы женственным цветам.

Если быть с собой честной и беспристрастной – а настроение сейчас именно такое, – то они обе далеко не женственные кошечки.

Как назло, Стелла, как и Алина, натуральная, чуть подкрашенная шатенка, крепкого, устойчивого сложения. У обеих ни высокой груди, ни тонкой талии, ни томной прелести в лице. Таких женщин добрые люди называют интересными, но не красивыми.

Алина себе в принципе нравится, но меньше всего ей хочется сидеть за одним столом с той, что на нее внешне похожа. К тому же разница в возрасте между ними – всего пять лет в пользу Стеллы. И если говорить о достоинствах дочери Никиты, нельзя не отметить непринужденность ее манер, естественного и вроде бы доброжелательного поведения, прелестного, заразительного смеха.

Стелла – актриса, вот откуда внешние пленительные проявления. Хорошо подготовленная, профессионально обученная актриса, у которой таланта, конечно, ни на грош. Но для нее всегда есть выигрышные и денежные роли второго плана в бесконечных сериалах. Их, наверное, и пишут для родственниц влиятельных людей.

Алина хмуро взглянула в глаза своего отражения. Добилась, чего хотела, своей идиотской объективностью? Прелестный смех, естественное, обаятельное поведение…

Теперь сама Алина надуется и будет мрачно сидеть, не в силах ни улыбнуться, ни сказать что-то непринужденное. Она же не актриса. Она училка на полторы ставки с издерганными нервами. Потому папа и купил ей эту квартиру, он понимал ее лучше всех. Он знал, что она ни с кем не уживется, хотел, чтобы был какой-то тыл. А тогда…

Тогда Алина чуть руки на себя не наложила, потому что ее бросил любовник. Она его даже не любила. Но не хотела жить жалкой брошенкой. Она выносила только присутствие папы, безоговорочно ее обожавшего, а на маму в любой момент могла броситься чуть ли не с кулаками.

Эта мамина манера говорить с позиции последней инстанции: «Ты же не думала, что он тебя любит?»

– Не твое дело, – заходилась в ярости Алина.

И подписывала себе мамин приговор: «Она еще и неврастеничка».

Так. Это совсем лишнее – вспоминать свои беды и мамино умение поставить клеймо на самое больное место. Нужно срочно вспоминать что-то хорошее.

Например, главный недостаток внешности Стеллы. А такой есть. У нее неправильный прикус и непропорционально маленький подбородок. Верхняя челюсть немного выдается. Вроде не очень заметно, но когда она смеется, крупные шикарные голливудские зубы выглядят неприятно и хищно. Что, конечно, никому не заметно из-за прелестного звучания ее смеха. Но Алине этого достаточно, чтобы на минуту перестать чувствовать себя бедной, невидной родственницей.

Вот с этого места можно приниматься за дело. За уничтожение облика бедной, невидной женщины и невинной жертвы. Сейчас Алина использует все: и боль незаживших ран, и ярость обид, и этот ужасный приступ отвращения ко всему и всем.

Когда Никита позвонил в дверь, его встретила женщина-вамп. Недостижимо и непостижимо элегантная, значительная, с глубиной в карем взгляде, с порочной тайной в губах, красиво обрисованных помадой, созданной из таких оттенков, которые соединить может только художник. Эта помада – одна из причин, по которой она ничего не ест у Стеллы.

За столом Алина даже не напрягалась, чтобы участвовать в общем разговоре. У них свои темы, свои шутки, достаточно, кстати, глупые, свои воспоминания. Они – семья.

Алина – атрибут непонятного назначения. Она сидела с доброжелательным, немного снисходительным видом, который ей стоил больших усилий. Пила красное вино крошечными глоточками и улыбалась своей коронной улыбкой – края губ тонко и красиво подняты, примерно как у Джоконды.

Стелла хлопотала, предлагала ей по очереди все блюда. Алина благодарила, восхищалась видом и запахом угощений и делала изящный отрицательный знак рукой: мол, ты понимаешь, дело только в том, что боюсь за фигуру.

Муж Стеллы после десерта включил на экране огромного плазменного телевизора рекламный ролик собственного авторства. Это была нарезка самых удачных планов Стеллы из разных фильмов. Под нее он подложил очень приятную композицию французских мелодий. Этот Эдик был белокурым киношным персонажем, который может существовать только в своей среде и только в одном задорном возрасте.

Когда Алина смотрит на него, то вспоминает слова героя Диккенса, отца вечного циркового ребенка: «Моей дочери всегда будет двенадцать лет, и ни на один день больше».

Стелла счастливо смеялась в ответ на комплименты мужа и отца, Никита благодарно похлопал Эдика по плечу, а тот признательно заглядывал тестю в глаза. Еще бы: вся его безмятежная, сладкая жизнь в этом кармане.

Затем Стелла подала кофе, фрукты и другой набор вин на большой панорамной лоджии, открывающей вид на прекрасный полудикий парк. Мужчины там курили.

Алина принюхалась к сигарете Эдика: ну конечно, этот сладкий запах марихуаны. Этот запах, пара глотков хорошего кофе и бокал белого вина наконец растопили апатию Алины, согрели кровь, подняли настроение. Самое время немного пошутить и развлечься. Если она сама не развеселит себя, то кто же? Не пропадать же этому в принципе совсем неплохому вечеру. Она отлично выглядит, и помада не размазалась.

Алина опустилась в плетеное кресло рядом со Стеллой, положила на свое блюдце несколько ярких кусочков манго, проглотила один, запила вином и расслабленно вздохнула, как от блаженства.

– Приятный вечер, правда? Тебе очень идет это платье. Я сразу его узнала. Малиновый однотонный верх, а от груди до подола на белом фоне красные цветы. Неожиданно эффектно. Такое было на героине сериала «Скандал». Она его надела в Белом доме на рождественский прием. Только на ней оно смотрелось аляповато, а тебе хорошо, очень освежает.

– Я не очень поняла, о чем ты. – Стелла смотрела на нее напряженно. – Первый раз слышу об этом сериале. И я просто выбрала это платье у своего дизайнера, мы ничего не копировали.

– Ой, извини. Значит, совпало. Это известный американский сериал, героиня, кстати, там меняет очень симпатичные наряды в каждом эпизоде. Но когда тебе смотреть сериалы? Это я могу ночь проваляться, не отрываясь. Тогда проехали. Как хорошо, что Эдик сделал нарезку из твоих работ. Удивительно удачно. Я смотрела почти все твои фильмы. Скажу больше: я из отечественных картин смотрю только те, в которых ты снималась. В тебе есть естественность и настоящий шарм. Такой, международного класса. Не понимаю, почему тебе не дают главные роли. Наверное, завидуют.

– Спасибо, – холодно произнесла Стелла, явно собираясь закрыть тему.

– Я даже устраиваю иногда у себя совместные просмотры, – продолжила Алина. – Подружек приглашаю. Им тоже нравится. На днях, правда, почти поругалась с Иркой. У нее не развит художественный вкус, ей кажется, что у актрисы должна быть безупречная внешность, как у куклы. Ну, такое красивое лицо, как у Элизабет Тейлор. А я объясняю, что у актрисы лицо должно быть выразительное, со своей изюминкой. Только дураки могут считать это своеобразие дефектами.