Читать книгу "Отпущение без грехов"

– Ты о чем? – спросила Сталла уже тревожно.

– О твоем симпатичном прикусе. Ирка говорит, что это атавизм от пещерных людей. Я так над ней смеялась, рассказала ей о великих актрисах…

Стелла поднялась, не в силах ни остаться, ни уйти. Алина видела, что рядом с ними стоит Эдик, прислушивается и с интересом дефективного ребенка старается рассмотреть жену в профиль. Не замечал, что ли, раньше?

Алина поймала на себе задумчивый взгляд Никиты, который стоял в стороне, любовался природой. Но он всегда на страже интересов своей любимой доченьки.

Она удовлетворенно улыбнулась, поднялась и помахала ему рукой:

– Нам пора, дорогой. Извините, ребята, что так рано: у меня несколько свободных дней, стараюсь отоспаться впрок.

В машине Никита пару раз на нее взглянул, как будто собирался задать вопрос или о чем-то сказать, но промолчал. Вообще не сказал ни слова до самого дома.

Они вошли вместе в ее квартиру. Алина вдруг увидела его очень близко и как будто со стороны. Такой до боли свой, с родными подробностями, и такой объективно роскошный мужик: крупный, ладный, пропорциональный, с красивым, благородным лицом.

– Ты останешься? – постаралась спросить она небрежно.

– Нет, – мягко ответил Никита. – Ты права: тебе нужно отоспаться в эти свободные дни, чтобы никто не мешал. В тебе есть то ли усталость, то ли раздражение. Отдохни. Будет нужна помощь, может, купить что-то, позвони завтра. Я тоже поехал спать.

Алина закрыла за ним дверь и вдруг заметалась по квартире, открывая окна, зажигая свет. На нее как будто набросилось чудовище: сжало спазмом горло, перекрыло дыхание, ослепило. Влетела в ванную, наклонилась над раковиной, напряглась в рвотных спазмах. Посмотрела на свое отражение, испугалась до смерти. Не бледное, а совершенно белое лицо, застывшие глаза со зрачками во всю радужку в мрачной тени туши.

– Что это? – прошептали бескровные, усохшие без помады губы.

Алине хотелось позвать на помощь только Никиту, вернуть его, упросить. Но именно он и не должен видеть ее такой.

Она прислушалась к своему организму. По факту никаких страшных симптомов. Был приступ тошноты, он прошел. Ничего не болит, не ноет, не давит. Кроме…

Вот понять бы, в чем дело. До того как поехала в гости, она мучилась апатией-отвращением, привезла оттуда что-то вроде страха. Может, это тень их ненависти к ней?

Алина взяла телефон трясущимися руками. Набрала телефон Иры. Не то чтобы она так сильно доверяла разуму подруги, просто не боялась ей во всем признаваться, не старалась с ней выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

Ира – простая, доверчивая, в ее мозгу нет скрытых мест для осуждения и даже обсуждения. Она все воспринимает именно так, как ей говоришь.

Голос у нее был сонный.

– Ты спала? – для приличия спросила Алина. – Извини, но мне нужно у тебя спросить.

– Уже не сплю, – зевнула Ира. – Спрашивай.

– Ты веришь в сглаз? Ну, в такое проклятие вслед человеку, такое желание ему зла, чтобы это сразу получилось?

– Что получилось?

– Человеку сразу стало плохо!

– Какому?

– Так, соберись. Я объясню по порядку. Мы с Никитой были в гостях у его детей. Я там не очень хорошо поговорила с его дочерью. Не ругалась, наоборот, хвалила, но намекнула на ее недостатки. Мне показалось, что она разозлилась. Мы приехали, и мне сразу стало плохо. Тошнота, рвотные спазмы, паника.

– Никита с тобой?

– Нет, поехал к себе.

– Если сильное отравление, вызывай «Скорую».

– Да это вообще не отравление. Я там ничего не ела. Немного вина, кусочек манго. Это все. И отравления настоящего нет, есть то, о чем я сказала. Ты помнишь? Знаешь случаи сглаза?

Ира добросовестно задумалась. Затем начала рассуждать вслух:

– Ну, о том, что все это бред, бабские забобоны, ты знаешь. А на самом деле бывает. По крайней мере мне несколько раз рассказывали. Вот примерно как у тебя. Плохо на ровном месте, после ссоры, скандала. Но я все-таки думаю, что ты немного траванулась. Манго, тропики, инфекция, мало что. Съела мало, потому не сильное отравление. Ты бы у Никиты спросила, может, и с ним такое. Аль, я засыпаю, все, падаю. Будет совсем худо, звони долго. Я приеду.

Это была неплохая мысль – узнать у Никиты, все ли с ним в порядке. Это повод.

Алине было уже понятно: она не просто не может оставаться одна в эту ночь. Ей нужна его близость, тепло, просто, чтобы уснуть рядом. Посмотрела на часы.

Господи, сколько времени уже прошло. Два часа ночи. Она набрала номер Никиты: вне доступа. Он часто отключает телефон на ночь.

Алина почистила зубы, умылась, даже немного заново подкрасилась. Натянула джинсы, свитер и сняла с ключницы ключ от квартиры Никиты. Они, кажется, никогда не пользовались ключами от квартир друг друга, но обменялись ими по соглашению на случай непредвиденных обстоятельств. Вот как раз оно.

В машине Алина сразу отмела мысль о том, чтобы сначала позвонить в дверь. Нет, она не станет будить его и пугать ненормальным ночным звонком. Она очень тихо откроет, разденется, на цыпочках дойдет до его кровати и просто ляжет рядом. Даже не дотронется. А когда он проснется…

Да, есть у Алины надежда, что он удивится, но обрадуется. Что он сам может не знать, как ему это будет приятно. И окажется, что она преодолела болото и мрак своей апатии. Что это был знак: она тонула, чтобы на дне выловить золотое зерно истины. Возможно, так и происходят самые незаметные и самые великие перемены судьбы.

Алина поднялась на третий этаж. Там одна квартира – Никиты. Ключ повернулся мягко, тяжелая дверь сразу открылась: у Никиты нет внутренних запоров.

В холле было темно. Где-то в глубине квартиры горели боковые светильники, которые он оставляет на ночь. Алина прошла до вешалки, зажгла маленькое бра рядом, положила на тумбочку сумку и сняла туфли. В это время открылась дверь ванной, и в ярком свете оттуда на белые плиты коридора ступила босыми ногами обнаженная женщина. Именно такая, какой ни Алина, ни Стелла, не являются. Упругая грудь, тонкая талия, нежные бедра… И лицо в облаке спутанных светлых волос: большие перепуганные глаза, открытые от ужаса полные губы. Страшное в своем соблазне лицо. Они смотрели друг на друга, наверное, пару секунд.

А затем Алина на автомате вдруг схватила телефон и нажала съемку. Фото, видео. Зачем? Ни за чем. У нее был только телефон. Хорошо, что у нее не было пистолета, а то бы нажала на курок.

Так она и вылетела из дома: в одной руке сумка и телефон, в другой – туфли. Как-то оказалась в своей квартире. За окном уже серело утро.

Алина бросилась к ноутбуку, загрузила снимок и отправила рассылкой всем своим контактам электронной почты.

Позвонила Ирке:

– Проснись, посмотри почту. Это любовница моего мужа. Я только что оттуда.

– Сейчас… Аля! Что ты натворила! Ты же послала всем. Я смотрю и в шоке: в списке адресатов он сам, твоя мать, его дочь, все наши… Аля, там директриса! Ты с ума сошла?

Это последнее, что Алина запомнила до глубокого провала, из которого ее вытащил собственный крик.

Сначала ей на лицо и грудь опустилось большое, мокрое и очень холодное полотенце, потом она, отбиваясь и выбираясь из-под него, услышала собственный крик – вой, как будто со стороны:

– Я прошу… Я прошу… Пожалуйста, я умоляю…

– Алина, – добрался наконец до ее слуха громкий голос матери. – Алина, прекрати орать. Если ты сейчас не придешь в себя и не объяснишь нам хоть что-нибудь, – я срочно вызываю перевозку из неотложной психиатрической помощи. Да, Никита, я сделаю это. Мы несколько часов ведем себя так же нелепо, как она.

Алина разлепила опухшие веки, свет скальпелем вонзился в ее воспаленные глаза, резкая боль вернула сознание, а с ним страх.

Рядом с ее кроватью стояли мать и Никита. За ними у стенки – Ира, она смотрит с ужасом, прижав ладонь ко рту.

– Мама, не делай этого, – прохрипела Алина. – Ты же знаешь, мне не нужна такая помощь. Ты лучше других это знаешь.

– А что тебе нужно? Ты без конца кричишь: «прошу, умоляю». О чем, Алина?

– Не знаю. Наверное, чтобы мне помог папа.

– В чем именно тебе нужна помощь?

– Унять боль. Ты такое не поймешь, мама.

– Тебе явно лучше, раз ты сразу…

– Вера Васильевна, – решительно прервал ее Никита. – Этот допрос и выяснения сейчас неуместны. Пожалуйста, прекратите. Вам с Ирой лучше пойти сейчас на кухню и приготовить Алине чай, что-то из еды. Возможно, она хочет что-то мне сказать.

Когда они остались одни, Никита сел на краешек кровати, осторожно коснулся руки Алины и произнес тихо, медленно, как будто на самом деле говорил с буйным сумасшедшим или с переставшим соображать от потрясения ребенком:

– Я так сказал, чтобы они вышли. Тебе сейчас ничего не нужно мне говорить. Давай я попробую что-то предложить сам. Ты готова послушать? Просто кивни. Хорошо. Я очень виноват перед тобой. И речь не об этой ночи. Я выбрал тебя в жены сознательно, как разумного, интеллигентного человека. Но мой опыт первого брака был кошмарным: мне пришлось защищать детей от выходок непредсказуемой, алчной матери, которая после развода постоянно возникала с чудовищными претензиями, всякий раз с новым мужем. Ты согласилась подписать мой вариант брачного договора, основанного исключительно на недоверии, и тем сняла главные сомнения: ты вышла за меня не по корысти. И вот теперь послушай меня внимательно. Мы поступим так: я вызову нотариуса, аннулируем этот договор, все мои завещания. Дальше я сделаю, как ты скажешь. Если хочешь, перепишу на тебя квартиру прямо сегодня. Деньги тоже. Дети поймут. Не поймут, их проблемы. Они выросли, пришли к своим возможностям. Ты согласна?

Алина села, посмотрела на измученное и по-прежнему красивое лицо Никиты с горестным недоумением.

Что же с ней на самом деле случилось: она слышит то, чего он еще не сказал. Она именно об этом кричала «прошу-умоляю»: только не говори это.

Мама с Ирой давно вернулись в комнату, Ира поставила на стол поднос с едой. Они обе стоят, открыв от изумления рты. Думают, конечно, о том, какая Алина умная и хитрая, как легко она всего добилась.

Алина постаралась глубоко вдохнуть, чтобы воздух достал до сердца.

– Говори, – сурово сказала она. – Я готова.

– Хорошо. Я пытался с помощью всех этих пунктов, обязательств, сумм и метров не только упорядочить все дела и отношения, но исключить возможность любого проявления наших сильных, необузданных чувств. Наших с тобой. Я ничего не хотел знать о твоем протесте и ярости, о которых догадывался. Ты никогда не должна была узнать о моей единственной и окончательной страсти, которой у меня просто не могло быть. Но это случилось. У меня сейчас рвется сердце от сострадания к тебе, но я не хочу ничего и никого, кроме одной женщины. Ты увидела ее этой ночью. К счастью для нас обоих, потому что ложь все равно убила бы нас.

Силы вернулись к Алине. Она встала, вышла в ванную, вернулась уже умытой и одетой. Ей удалось легко, не повышая голоса, не говоря лишних слов, выгнать их всех – Никиту, маму, Иру.

Ему лишь сказала на прощание: «Не вздумай ничего менять в бумагах, я не подпишу. Дам только согласие на развод».

Прошла неделя, Аля узнавала это по календарю.

На работу не вышла: какой смысл, директриса наверняка ее уволила после той рассылки. Она отвечала на звонки, иначе они все явятся взламывать дверь, чтобы обнаружить ее хладный труп. Что-то ела, как-то спала, о чем-то думала.

Когда ее гордая, высокомерная мама расплакалась в трубку, умоляя разрешить приехать, Алина согласилась.

Открыла дверь, мама с трудом сдержала крик ужаса.

Это была тень Алины, впервые за всю ее жизнь мама увидела торчащие ключицы, выпирающие скулы, тонкие беззащитные руки и ноги. И спокойный, уверенный, даже не взрослый, а окончательно созревший взгляд.

– Не пугайся, мама. Я просто решила сесть на диету. Заодно. Перед тем как искать другую работу. А еда у меня есть, я по интернету заказываю. Сегодня специально для тебя торт «Трюфель» заказала.

Они сели пить чай. Вера Васильевна хвалила торт. Она все говорила и говорила о прогнозе на лето, судорожно думая, как задать дочери вопрос: «Насколько все плохо?»

Алина по своей новой привычке все сказала сама, не дожидаясь вопросов.

– Мама, во‐первых, забудь о том, что я будто бы тогда хотела себя убить. Я просто хотела, чтобы меня жалел папа. Мне это всегда было важно. А сейчас… Да, у меня была апатия, ничего не хотелось. Так вот: она прошла. И мне понадобилась моя жизнь, потому что в ней есть одна надежда. Одна, совсем маленькая, наверное, нереальная надежда. Но она моя. Поэтому я не одна. Мы с ней вдвоем.

Много открытий сделали о себе участники этой драмы.

Вера Васильевна никогда не думала, что сможет так жалеть, так уважать, так не узнавать и бояться родную дочь, о которой ничего не знала. Не думала, что вдруг пропадут ее собственные уверенность, оценки, диагнозы и приговоры. И слов не найдется. Слов такой любви и поддержки, чтобы Алина в них поверила. Только покойный муж знал бы, что сказать дочери. Только Никита мог бы найти такие слова, но он говорит их другой женщине.

Гувернантка

В свой первый рабочий день Катя встала в шесть утра. Долго и тщательно мылась.

Пересмотрев свой очень скромный гардероб, выбрала мягкие серые брюки и модный шелковый пуловер, черный с серебристым отливом. Она его вообще-то берегла для торжественных случаев: настоящая стильная вещь, по ее возможностям очень дорогая. Но для ее работы главное – быть не только опрятной, но и приятной во всех отношениях при близком контакте, физическом прикосновении. И одеться она должна так, чтобы радовать глаз чужих людей и быть готовой к любой физической работе и к играм дома и во дворе.

Катю приняли на работу гувернантки к шестилетнему мальчику в семью состоятельных, очень занятых людей. Она после МПГУ год проработала учителем пения в школе, а потом жизнь повернулась так круто, что перед робкой и домашней Катей сурово возникла необходимость быть главной кормилицей, добытчицей и защитницей.

Маму, которая, кажется, никогда не спала и уж точно никогда не отдыхала, однажды увезли на «Скорой» из-за потери сознания. Катя даже спросила у врачей, сможет ли она ее завтра забрать, ей ответили: «Возможно».

А привезла Катя через три недели тяжелого инвалида с перекошенным лицом, парализованными ногами и правой рукой. Обширный инсульт.

Мама с трудом произносила слова, из глаз постоянно текли слезы.

Катя всматривалась в мамино лицо, пытаясь понять: она плачет или ей просто тяжело смотреть на свет. Маме недавно исполнилось пятьдесят пять лет. Катя привыкла ее считать молодой, привлекательной женщиной.

Отец пожил в квартире, превращенной в больничную палату с противным запахом лекарств и дезинфекции, несколько дней. Потом побросал в рюкзак свои вещи и ушел, сказав перед уходом:

– Задолбали меня эти ваши проблемы. За всю жизнь ничего хорошего. Мне что, теперь горшки за нею выносить?

Отцу тоже пятьдесят пять, но он как огурчик и считает себя неотразимым для женщин ловеласом.

В последние годы приходил ночевать примерно три раза в неделю. Отоспаться, привести себя в порядок и переодеться.

Смысл этого супружества был в двух вещах: он приносил деньги раз в месяц, и мама его любила. Для нее, конечно, смысл был в обратном порядке. После его ухода глаза мамы стали похожими на две мокрые раны. А Катя сначала вздохнула облегченно: при нем так тяжело ухаживать за больной. Терпеть эти вздохи и возгласы отвращения, натыкаться на безразличное выражение лица, ставшего окончательно чужим, иногда враждебным.

Но денег он в тот месяц принес вдвое меньше. И, что самое болезненное, – отец отказал квартирантам, которым они сдавали его однокомнатную квартиру. Сам поселился в ней. Это еще минус тридцать пять тысяч в месяц. А еще через какое-то время он вообще пропал.

Звонить, искать, просить – именно перед ним Катя не могла так унижаться. Ее кроткий протест выражался исключительно в отказе от действия. Катя не знала других способов выразить гнев и презрение.

Сначала были деньги, которые мама крошечными суммами откладывала всю жизнь и ни в каких случаях их не касалась. Когда там осталось несколько купюр, Катя посчитала, мысленно прибавила к ним сумму своей зарплаты. Посмотрела на список необходимых расходов. Лекарства – длинный список, полезная еда, средства ухода и гигиены. И сиделка, как ни крути. В результате – огромный минус. И ни одной души, которая могла бы помочь. Вот тогда Катя и полезла в интернет искать предложение работы по признаку «хорошо оплачиваемая». Конечно, с учетом того, что она умеет. Это музыка и дети.

Потратила день на звонки по самым заманчивым предложениям. Устала до потери пульса от страха, напряжения, почему-то стыда, когда приходилось говорить о своих нуждах, и в результате – от ужасного разочарования. Ей казалось, что у нее все нервы натянулись и дрожат мелкой дрожью, как струны скрипки, которой забивают гвозди.

Прежде всего этот высокомерный, наглый и требовательный тон практически всех работодателей, точнее, их представителей. Как будто они пришли на невольничий рынок. Бестактные, кондовые вопросы и безразличные, беспощадные голоса. Самым нелепым результатом было то, что речь шла о зарплате, такой же, чуть больше или даже меньше, чем сейчас. Если Катя выражала удивление, над ней откровенно смеялись.

На следующий день она искала только частные предложения. Как странно: в наше время есть такие должности, как «гувернантка», «экономка», «кухарка». Как во времена Анны Карениной. Новые господа не придумали ничего нового.

В этом направлении дело пошло живее. Разные люди, немного другие суммы. И никто не забывал сказать, что Катя – одна из многих претенденток: «Мы будем тщательно проверять, сами понимаете. В дом человека пускаем». Но дело в том, что Катя на такие голоса, к людям с такими выражениями и угрожающими интонациями никогда не пойдет в дом. Она заранее боится даже их детей.

Лишь третий день поисков привел к какому-то просвету.

Мягкий мужской голос в ответ на ее вступление просто произнес:

– У вас есть что-то вроде резюме? Буквально пара фраз, общие сведения.

– Да, то есть сейчас напишу.

– Тогда сразу и присылайте на такой-то имейл.

Катя написала эти канцелярские, тусклые фразы. Подумала о том, сколько женщин могли прислать человеку с таким приятным голосом точно такую же скучищу. И вставила в письмо ссылку на свое единственное видео в ютьюбе, которое записала и выложила одна ее коллега.

Катя поет под гитару песню Окуджавы «Виноградная косточка». Они даже имя и фамилию ее не написали. Катя побоялась, что директрисе может не понравиться такая нескромность. Отправила она это для того, чтобы работодатель понял, что у нее есть слух и неплохой голос. Чему-то сможет научить ребенка. Тут же раздался звонок.

– Проще всего сразу познакомиться лично. Я могу принять вас в своем рабочем кабинете завтра в три часа дня. Зовут меня Игорь Валентинович. Секретарь вас проведет. Устроит?

– Конечно, – с облегчением выдохнула Катя.

Она записала адрес, проверила в поиске: да это же крупная, известная государственная организация. И человек по имени Игорь Валентинович Зимин – руководитель одного из отделов. Искал он гувернантку для сына Пети шести лет на полный рабочий день.

Из его кабинета Катя не вышла, она вылетела на крыльях неожиданной удачи. Ее приняли в гувернантки к Пете. Хозяин оказался любезным и улыбчивым мужчиной примерно за сорок. У него были прекрасные манеры, серые цепкие глаза, полные и блестящие губы, которые наводили мысль о любви к хорошей еде, небольшая лысина среди светлых волос и заметный животик. Он задал несколько вопросов, мельком взглянул на принесенные Катей документы и сказал:

– Вы приняты. Трудовую книжку оставьте, вас оформят в наш пищеблок. День в день, стаж не прервется. Часть зарплаты будет вам приходить на карту оттуда, остальное – дома в руки. В целом для начала сумма такая… И он написал на бумажке цифру сто пятьдесят. – Устроит?

– Да, – выдохнула Катя, не поверив своим глазам.

– Так приступайте. Завтра в девять вас в нашей квартире встретит моя жена Ирина Анатольевна. Познакомит с нашим чадом, очертит круг обязанностей. Легко не будет, парень у нас активный и со своими взглядами. Вот адрес, наши телефоны – мобильные и домашний. Вам что-то непонятно или не устраивает?

– Все устраивает. Я только не поняла: разве вы не выбираете из многих претенденток? Так мне все говорили.

– Выбираю, – ответил Игорь Валентинович. – Из очень многих. Я выбрал, если вы не поняли. А теперь, прошу прощения, у меня сейчас совещание. Все остальные вопросы сможем обсудить дома, если они будут возникать.

Когда Катя вышла из кабинета, Игорь Зимин вызвал секретаршу, отдал необходимые распоряжения, затем опять включил любительскую запись песни в исполнении Кати. Он сделал выбор действительно из очень многих вариантов не в тот момент, когда эта пигалица села перед ним. Он все решил, прослушав эту запись. Что-то очень тронуло его. Да, слух, прелестный голос, но не в этом дело.

В его доме, в жизни всех его обитателей, не было и намека на столь трогательную нежность, трепетность и беззащитность, какие он уловил в хрустальных переливах чистого голоса, в выражениях простого и удивительно милого личика.

За минуту до того, как он это увидел и услышал, он даже не знал, что ему чего-то такого не хватает. Этого нет ни в жене, ни в сыне, а уж о многочисленных предшественницах Кати и речи нет. Примитивные, алчные щучки, часто еще и сексуально озабоченные. Возможно, потому и с ребенком что-то не так. А с ним не так.

Когда жена Ира стала главным редактором небольшого, но пафосного женского журнала, из ее облика окончательно и бесповоротно ушла та малая женственность, которая когда-то смягчала и оттеняла четкий рисунок активного человека женского пола, цель которого – подчинять себе любую ситуацию.

Нет, это был его выбор, он и сейчас считает их отношения особой формы сознательной, разумной любви-сотрудничества. И секс у них был когда-то ярким, энергичным, какой предпочитают такие инициативные, тренированные и мускулистые женщины, знающие во всем толк. Ключевое слово – был. Они оба в этом смысле очень быстро успокоились.

А присутствие в доме растущего сына рождало в Игоре смутную тревогу. Милый, очень забавный, беспомощный и сладкий малыш как-то незаметно и стремительно сбросил шелковую, душистую оболочку младенчества и стал проявляться как другой, самостоятельный и все чаще неприятный человек.

Если называть вещи своими именами, то парень стал избалованным, наглым и распущенным барчуком, который ни во что не ставил никого. А уж постоянно меняющуюся прислугу и вовсе воспринимал как купленные ему объекты для издевательств. Впрочем, он и в мать мог запустить тарелкой с супом, если тот ему не понравится или мать скажет что-то не в струю.

Самое печальное – Петя совершенно не воспринимал слова. Он вовремя и правильно заговорил, но так и не понял смысла человеческого общения. Свои странные, грубые, прямолинейные эмоции он любил выражать дикарскими воплями – восторг, гнев, радость.

Иру это все совершенно не беспокоило.

– Он же ребенок, – с возмущением говорила она в ответ на все замечания мужа.

– В том-то и дело, – пытался объяснить ей Игорь. – Он ребенок, который еще не в состоянии осмыслить причину собственного дискомфорта. Я о том, что здесь может спрятаться какая-то беда. Ты мать, ты просто обязана снять любые сомнения, связанные со здоровьем. Я знаю, что физически Петя абсолютно здоров, но есть еще психика.

– Это ты сходишь с ума, – раздраженно говорила Ира. – Сложный ребенок – это способный, креативный ребенок. А ты готов его записать в психи только потому, что он не всегда доставляет тебе приятные ощущения. Главное, обвинить меня: ты же мать. А кто без конца берет к ребенку в гувернантки тупых уличных шлюх, которые думают только о том, как бы лечь под тебя.

Так разговор переходил в русло отвратительных и жестоких выяснений, от которых можно спасаться только бегством. И вот Игорь принял такое странное решение.

Уволив со скандалом очередную девицу, которая назвала Иру «старой и костлявой кобылой», он выбрал самое кроткое существо, какое встречал в своей жизни, – с ангельским голосом, с хрупкой, полудетской фигуркой, невинными, удивленными глазами, – и послал на арену настоящих битв сильных характеров, какой является его дом.

Через три месяца, утром в понедельник, после выходных, Катя смотрела широко открытыми глазами в потолок и ощущала только бессилие. Оно сковало ее руки и ноги. Оно останавливало течение крови, угнетало дыхание, не давало преодолеть сопротивление воздуха и шевельнуться.

Катя понимала одно: ей легче было бы сделать рывок, чтобы броситься с гранатой под танк, чем встать и пойти на работу. На эту нескончаемую пытку унижением, стыдом, пониманием собственной бесполезности, а в последнее время еще и страхом. Изнуряющим, позорным и паническим страхом.

Ее воспитанник – здоровенький и славный внешне мальчик Петя – казался ей монстром, беспощадным и жестоким. Его мать Ирина с ее безупречно прямой спиной, солдатской выправкой, металлическим голосом и стальным немигающим взглядом пугала Катю до тошноты, до онемения. Хозяин Игорь…

В нем одном было какое-то человеческое понимание, но ей давно стало ясно, что он ни в какой ситуации не придет ей на помощь. Хотя бы потому, что это он ее выбрал. А такое поведение по всем Катиным простым, чистым и по-детски максималистским представлениям было предательством.

Вздох матери в соседней комнате мгновенно поднял Катю, как сильный разряд электрическим током. Все ее нервы напрягаются от любого звука и шороха из соседней комнаты.

Катя выбежала, на ходу натягивая халат, и увидела, что мама самостоятельно перебралась из кровати в свое шикарное кресло, управляемое, как великолепный современный автомобиль, разложила в нем складной поднос и даже налила себе в чашку горячий чай из термоса.

Это кресло подарил им Игорь Зимин после первого месяца Катиной работы. Так растрогался, услышав, как Петя старательно поет вместе с Катей под ее гитару романс на стихи Ахмадулиной.

Игорь вошел в детскую, изумленно остановился, прислушался, потом рассмеялся и вдруг, кажется, прослезился.

Это кресло. Этот новый взгляд мамы – спокойный, умиротворенный, из него ушли боль, страшная тревога и тоска. Она уже сказала сиделке, чтобы та приходила всего на три часа в день. Ей хочется самой заниматься несложными делами, она опять может читать, слушать музыку. И все это – не Катина заслуга и, уж конечно, не результат визитов на ходу дежурных терапевтов.

Это деньги Зимина. Самые лучшие, дорогие лекарства, консультации у настоящих специалистов, процедуры. Значит, надо собираться и возвращаться туда, откуда в пятницу она просто бежала в слезах отчаяния, гнева и, конечно, страха.

В пятницу она повела Петю на вечернюю прогулку. Родителям ребенка казалось, что у нее что-то получается. Да, успехи были. Удавалось задержать его нетерпеливое внимание на пару часов – заниматься письмом, арифметикой. Все в форме таких занимательных игр, что Катя иногда вся взмокала от усталости и напряжения. Получалось заинтересовать Петю хорошей книжкой, увлечь настоящей музыкой.

Петь с Катей ему даже понравилось, стал попадать в ноты, немного регулировать свой негнущийся, как у мамы, голос. Но барьер…

Какая-то человеческая граница между Катей и ребенком, который с каждым днем обживал свою роль властелина и потребителя, – она оставалась такой же непреодолимой, как в первый день. Катю всякий раз с той же силой шокировало отношение Пети к абсолютно всем людям. Они существовали или для того, чтобы ему было удобно, комфортно, радостно, или для того, чтобы ему помешать. Во втором случае включалась агрессия.

В тот вечер они пришли на дворовую детскую площадку. Это был час привычных испытаний для Кати. Петя вел себя грубо, задевал детей, орал без всякого повода. На Катю смотрели с неудовольствием и даже возмущением другие взрослые. Иногда презрительно поучали, называя мамашей. Вот уж чего ей хотелось меньше всего, так это быть матерью Пети. Но отмучилась в очередной раз. Направились к дому. Почти подошли к подъезду.

Катя то ли задумалась, то ли потеряла бдительность от усталости, но они слишком близко приблизились к женщине с небольшой собачкой, которые тоже заходили в подъезд.

Катя уже встречала их не раз, знала, что собачка старенькая, очень больная. Это был очень трогательный пушистик с доверчивым взглядом, который отважно пытался стоять и ходить на дрожащих, совсем ослабевших лапках.

Катя не успела рот открыть, чтобы поздороваться с хозяйкой… Петя с воплем рванулся к песику и ударил его ногой. Кричал: «Ненавижу собак».

На мгновение Катю парализовало, она услышала, как в глухом тумане, двойной, тонкий, жалобный стон – женщины и собаки. А Петя еще и еще пинал лежащую жертву ногами.

Дальше все было на автопилоте. Произносить слова, кричать не имело смысла.

Катя вцепилась в капюшон и воротник Пети и трясла его с такой яростью, что не чувствовала немаленького веса. Ему, конечно, не было больно. Но он притих и не сопротивлялся от великого изумления.

Женщина унесла свою собаку. Катя подтолкнула Петю в вестибюль подъезда. И там он, потеряв равновесие, не очень удачно упал: зацепил носом колонну.

Катя помогла ему встать, достала платок, чтобы вытереть кровь с лица. Он оттолкнул ее руку. Так они и вошли в квартиру. Сразу наткнулись на живописную фигуру Ирины, которая стояла в холле, готовая к выходу. Она собралась на торжественный прием.

Катя, как в фильме ужасов, смотрела на пронзительно-желтую тунику с огромным черным бантом из тончайшей вуали. Это было даже эффектно, стильно, но в той ситуации желтый отблеск ткани, траурная отделка так страшно оттеняли застывшее в восковой ненависти лицо.

Да, тут все и началось. Допрос с пристрастием, Петино вранье, срочный вызов детского врача.

– Иди, – процедила Ирина через час растоптанной Кате. – И в понедельник не вздумай опаздывать. Придется искупить, загладить, отслужить. Уволить тебя может только тот, кто нанял. А сейчас пошла вон.

Катя пришла в тот понедельник. Дома были только Петя и кухарка. В детской царила атмосфера восстановления ребенка после тяжкого заболевания. Петя валялся в пижаме то на диване, то в кресле, болтал ногами, включал одновременно мультики и компьютерные игры. Кухарка таскала ему в промежутках между обычным питанием вкусные «перекусы»: что-то воздушное, вкусно пахнущее на маленьких тарелочках или порезанные почищенные смеси фруктов.

Парень сталкивал грязные тарелки на пол, был весь перемазан соком и кремом. На носу розовела маленькая царапина. Катя заметила у стены новые яркие коробки из-под новых игрушек.