Текст книги "Три метра над небом. Трижды ты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-metra-nad-nebom-trizhdy-ty-175559.jpg)
Автор книги: Федерико Моччиа
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
42
Я брожу по городу. Почему именно сейчас? Почему именно она? Я мог встретить новую девушку, заинтересоваться ей, а потом понять, что она мне не подходит. С Баби все не так. Словно внезапно вспомнилось все, что с нами было, все то многое, что я будто бы забыл, почти вычеркнул из памяти, но вот, пожалуйста, – оно тут. И ее тело, и ее смех, который мне так нравился, и вечера, которые мы проводили вместе, и то, как мы занимались любовью в машине или у нее дома, подогретые мыслью о том, что с минуты на минуту могут прийти ее родители, как это однажды произошло, и меня едва не застали на месте преступления… Это кажется таким странным – то, что она вернулась в мою жизнь именно сейчас, после шести лет полного молчания, будто догадавшись, что я собираюсь жениться, будто узнав, что это ее последняя возможность возобновить наши отношения. Но так ли это? Есть ли в моей жизни место для нее? И чего она хочет? Что она на самом деле хочет понять? Она казалась мне такой простой, когда я с ней познакомился, но со временем я понял, что и ее терзает какое-то странное беспокойство, что ее безмятежность – только видимость. Особенно это было заметно, когда мы занимались любовью. Но довольно скоро Баби вошла во вкус, и, освободившись от первоначальных страхов, стала импульсивной, ненасытной и, когда наслаждалась, любила демонстрировать все свое удовольствие – безграничное и бесстыдное. Она была как река, вышедшая из берегов, – совсем не похожая на ту Баби, с которой я познакомился. Однажды она сказала: «У меня так никогда не будет ни с кем другим; уверена, что такого наслаждения, как с тобой, я уже не испытаю никогда». Мы были у меня. Паоло в тот вечер не возвращался, и мы, обнявшись, молчали, хотя у меня внутри, я это чувствовал, все кричало. Как она могла подумать, что может быть кто-то другой, хотя бы предположить… И тем не менее она уже говорила о чем-то таком, что произойдет. Но потом мне хватило лишь нескольких ее нежных прикосновений, и мы опять занялись любовью. Она села на меня, крепко прижав мои руки к кровати всем своим весом, как будто хотела быть главной. Мне это безумно нравилось; я чувствовал, что никогда и никому не принадлежал так, как ей сейчас. Она проникала мне в душу. И теперь, стоит мне подумать, что она могла заниматься этим с кем-то другим, я выхожу из себя. Не могу об этом думать. Не хочу. Но мой разум словно уносит течением. И вот внезапно я ее снова вижу, отлично вижу. Такое ощущение, что это было только вчера, в один из тех многочисленных дней. Она раздевается, идет впереди меня, оборачивается, зная, что я на нее смотрю, снимает лифчик и улыбается, ощущая себя желанной. Потом снимает и трусики. Я околдован ее наготой, которую она мне демонстрирует. Ошеломленный, я сижу, дышу ее очарованием, упиваюсь ее взглядом, ее бесстыдством. Мое желание нарастает, и я совершенно не могу этому помешать. Но внезапно все меняется, и я вижу с ней другого мужчину. Вижу, как он ее трогает, ласкает, проникает в нее, поворачивает, переворачивает, заставляет ее себя целовать, касается ее волос, кладет ей на грудь свою голову. Все это приводит меня в ярость, разрывает мне сердце, раскалывает голову, убивает меня, изнуряет, разрушает. Меня переполняет боль, зрение затуманивается, но внезапно что-то привлекает мое внимание, я прихожу в чувство и мгновенно понимаю, что веду машину и почти теряю управление на повороте. Мне удается удержать ее от падения, слышу, как визжат шины: машина задела дорожное ограждение. Я даже не замечал, на какой скорости еду, но теперь сбавляю ее. Мое сердце бьется медленней, я дышу спокойней. Я на Фламиниевой дороге, и мне кажется почти естественным ехать дальше, нырнуть в тоннель и оказаться у цели. Я едва проехал пятнадцатый километр автострады. Выхожу из машины. Иду, вспоминая дорогу. Вот, в конце аллеи, если повернуть за угол перед мраморным сооружением с синеватыми стеклами, находится могила моей матери. Как же давно я не приходил к ней! Мне так нужно с ней поговорить. Но надо немного успокоиться, чтобы попытаться услышать голос, увидеть свет, выход. Завернув за угол, вижу, что на кладбище почти никого нет. Только пожилая женщина, поправляющая цветы, и чуть дальше, среди других надгробных плит, – всего один мужчина. Однако чем ближе я подхожу, тем больше мне кажется, что он стоит прямо перед могилой моей матери. Когда я уже в нескольких шагах, сомнений у меня больше нет: да, он перед ее могилой. И тогда он оборачивается. Наши взгляды встречаются. Мне кажется, я его уже видел. Он продолжает на меня смотреть, потом внезапно выражение его лица меняется, словно, узнав меня, он испугался и потому собирается уйти.
– Пожалуйста, – говорю ему я. – Пожалуйста…
Я продолжаю это твердить, чтобы привлечь его внимание, но он не только не оборачивается, но даже прибавляет шаг. Такое впечатление, что он собирается побежать. Я стремительно обгоняю его и останавливаюсь прямо перед ним. Он сразу же закрывает лицо руками, будто я собираюсь его побить.
– Ты хочешь разбить мне лицо и на этот раз?
Джованни Амброзини. Он жил в мансарде напротив; тот, у кого был роман с моей матерью; тот, кого я застал в постели с ней и, схватив за горло, вышвырнул из квартиры. Я сбросил его с лестницы, бил кулаками по затылку, и он разбил себе скулы о железные перила лестницы.
– Ну и как? Снова хочешь меня избить – в конце жизни? Или убить? Раз уж мы тут…
Внезапно мне вспоминается сумочка моей матери, лежащая на том стуле, полуоткрытая дверь той комнаты, и она там, раздетая в постели, с сигаретой во рту. Она пристально на меня смотрит. Никогда не забуду ее взгляд; я увидел, как ее жизнь сгорает вместе с той сигаретой, как внезапно ей стало до смерти стыдно, и она испытала такую боль, что останется с ней навсегда. Но Джованни прогоняет мои воспоминания.
– Ну и как? Ответишь?
Он все еще стоит передо мной со сжатыми кулаками, которые неумело держит у лица в тщетной попытке защититься. Мне бы не стоило почти никаких усилий расправиться с ним. Но я уже не нравлюсь себе таким. Мне печально, что моя мать умерла, запомнив меня таким. И теперь, если Бог есть, Он, может быть, заставит ее увидеть и эту сцену. Прости меня, мама, ревность меня ослепила. Я разворачиваюсь и собираюсь уходить. Джованни Амброзини опускает руки, расслабляется и замирает в изумлении, почти не веря этому. Воображаю, что происходящее кажется ему нелепым. Но меня это не волнует. Я продолжаю идти до тех пор, пока не нахожу скамейку. Падаю на нее, закрываю лицо руками и безудержно, навзрыд, плачу, не задумываясь, не стыдясь и не заботясь ни о его мнении, ни о мнении других возможных посетителей кладбища. Я скучаю по тебе, мама, мне тебя так не хватает. И только это имеет значение. Я все плачу и плачу. Я хотел бы перед тобой извиниться, хотел бы с тобой поговорить, как в последний день, когда пришел к тебе в больницу, хотел бы спросить тебя, что ты думаешь о Баби, о Джин, обо всей этой ситуации, о детях, о том, что мне делать. Только ты смогла бы мне помочь, взяв меня за руку, приласкав меня, – помочь своей любовью, которой мне всегда, каждый день, не хватает. Потом я чувствую, как кто-то садится со мной рядом. Я потихоньку успокаиваюсь, восстанавливаю дыхание, унимаю, насколько могу, свою боль. Я смотрю сквозь пальцы, пытаясь понять, кто сел на скамейку. Это именно он, Джованни Амброзини.
– Я часто навещаю твою мать и всегда прихожу после полудня: мне казалось, что это самое безопасное время. И правда: до сих пор я никогда никого не встречал. А сегодня я встретил тебя. Мне жаль.
Я ничего не говорю. Потом глубоко вздыхаю – один раз, другой… Ну вот, мне стало спокойней. Я убираю руки от лица, откидываюсь на спинку скамейки, но не смотрю на него. И, пока он говорит дальше, смотрю в одну точку, вперед и вдаль.
– Теперь ты повзрослел, и, возможно, сможешь меня понять. Я любил твою мать, больше всего на свете. Я даже сказал ей, что, если она захочет, я откажусь от суда. Она сказала, что беспокоится за тебя, что ты слишком агрессивен, что, может, суд пойдет тебе на пользу… Поэтому мы не стали забирать заявления. Когда твои родители расстались, мы стали жить вместе. Мы были так счастливы… Хотя я довольно долго не мог жевать. Но это не имело значения. Дело было не в этом. Твоя мать была особенной. Она настрадалась с твоим отцом: он ее так обижал, и она мне об этом рассказывала, но, думаю, тебе об этом не следует знать. Я хочу, чтобы ты по-прежнему продолжал считать его таким, каким его представляешь…
Я бы и сам хотел что-нибудь сказать, хотел бы извиниться за тот случай, хотел бы узнать больше, расспросить его, но не могу произнести ни слова. При каждой попытке что-то сказать слова застревают у меня в горле. И мне почти стыдно, что я не могу скрыть от него этого слабого, почти не существующего усилия. Так что он продолжает. Меня оглушают, бьют, как пощечинами, его слова – и мне так же больно, как было ему, когда я его бил.
– Я пытался сделать ее такой счастливой, какой она никогда не была. Я столько слышал о тебе; она мне каждый день что-нибудь рассказывала; ты был для меня как сын. Я давал ей советы, как с тобой обращаться, как сладить с твоим характером, но не знал, что однажды ты обратишь свою ярость против меня, доведешь меня до такого состояния… – Он робко улыбается. – Что такое? У тебя не хватает смелости на меня посмотреть? Ну и зря. Ты был таким дерзким, таким суровым… А теперь тебе стыдно? Посмотри на меня. Это сделал ты. И еще будешь этим гордиться, не так ли?
И тогда я оборачиваюсь. И вижу эту его уродливую улыбку, этот почти нелепый оскал из-за вывихнутой челюсти… Он продолжает на меня смотреть. Теперь он совсем не боится. Он почти бросает мне вызов, хочет, чтобы меня это уязвило. И я уязвлен. Может быть, он это замечает.
– Вот и подумай: несмотря на все это, я продолжал очень сильно любить твою мать. И если я должен был заплатить эту цену, то согласился ее заплатить, но это несправедливо, что именно тогда, когда мы наконец-то могли быть счастливы, я ее снова потерял.
И больше он ничего не говорит. Мы сидим так, в тишине, на этой скамейке, в замешательстве, вызванном общей болью. Мы – каждый по-своему – любили одну и ту же женщину. Но я не могу принять его без оговорок, целиком. И потому я встаю. Мне бы хотелось что-нибудь сказать, но мне кажется, что «прости меня» или «мне жаль» не имеют смысла. Предпочел бы я его не встречать? Оставить его в моем прошлом со всеми его грехами – таким, каким я его увидел в тот день? Не знаю. Больше всего меня терзает, что он знает то, чего я никогда не узнаю. В чем именно мама была несчастлива? Почему? Что сделал ей папа? Вот, и все это принадлежит женщине, которой уже нет, и этому постороннему, понапрасну обезображенному человеку, ревниво скрывающему эту тайну за своей неопределенной улыбкой.
Так что мне едва удается процедить: «Я пошел». Но и это, как мне кажется, уже много.
43
Я прихожу в офис, закрываюсь в кабинете и принимаюсь просматривать проекты, смотрю ролики с несколькими программами, которые мне прислали из-за границы. Вот забавная немецкая игра, а вот неплохая французская развлекательная программа. И она очень хорошо сделана: двум семейным парам задаются вопросы про их способности адаптироваться во время путешествий; все это сопровождается роликами и показами местных достопримечательностей. Это позволяет совершенно по-новому, без скуки, познакомиться со страной. Финал игры позволяет семье, которая дошла до этого этапа, получить какую-нибудь составляющую поездки. Можно выиграть полет бизнес-, эконом-классом, люксовый номер в пятизвездочной или в четырех-, трехзвездочной гостинице и так далее – в зависимости от того, как участники игры отвечают на вопросы. Неплохо. Людям нравится путешествовать, нравится видеть, как семья оказывается в более или менее сложном положении, а в конце им интересно узнать, куда она отправится в отпуск, поедет ли с комфортом или в менее удачных условиях. Завтра нужно будет сказать Ренци, что предпочтительны именно эти две программы. Мне на мобильный приходит сообщение: «Привет, любимый. Сегодня я пойду ужинать с Антонеллой, Симоной и Анджелой. Если хочешь поесть дома, я сходила в магазин, и в холодильнике для тебя много всякой вкуснятины. Или можешь сходить поужинать с друзьями. Но только с друзьями мужского пола, ладно? Люблю тебя. Время от времени позванивай мне. Эй, ты помнишь, кто я такая? Я та, на которой тебе следовало бы жениться!»
Она меня всегда смешит. Звоню ей.
– Ты меня так бросаешь?
– Но мы же ничего не планировали!
– Нет, но я как раз думал…
– Ну так думай и дальше. Видишь ли, пропадают огромные возможности…
– Куда вы пойдете обедать?
– Думаю, что в «Мет» или в «Дулкамару» в Мульвиевом мосту. Когда мы будем там, пришлю тебе сообщение. А ты что собираешься делать?
– Не знаю. Еще немного поработаю, потом что-нибудь перекушу тут, в кафе, и вернусь домой, не волнуйся.
– Все в порядке?
– Да, все в порядке. А почему ты спрашиваешь?
– Не знаю. Сегодня я по тебе ужасно скучала, не знаю, что это со мной такое. Внезапно я испытала странное ощущение, мне до смерти хотелось тебя обнять. Серьезно, я даже расплакалась.
– О Господи!
– Ну вот, я знала, что ты так ответишь. Вместо того чтобы быть ласковым и заботливым, ты поднимаешь меня на смех.
– Солнышко, но это же чтобы разрядить обстановку!
– Да-да, ты всегда смеешься у меня за спиной. Я тебя веселю. Тебе следовало бы платить мне жалованье, как твоему личному шуту!
– Но я смеюсь не над тобой, я смеюсь с тобой. Я по тебе тоже очень скучал.
– Ну конечно, теперь ты это говоришь, чтобы меня успокоить, но я-то знаю, что, закончив со мной говорить, ты посылаешь меня ко всем чертям. Я так и вижу, как ты сейчас машешь рукой…
– Клянусь, она у меня в кармане.
– Вот видишь? Это потому, что ты хотел ею махать!
– Но я это сказал нарочно! Ты же у меня дурочка.
– Ты прав, я немного капризная; наверное, это из-за беременности…
– Почему? Что-то не в порядке?
– Нет, успокойся! Просто из-за беременности я стала эмоционально уязвимой, и поэтому, если хорошенько подумать, то это все из-за тебя.
И мы продолжаем шутить в том же духе. А потом, когда прощаемся, она говорит, что в любом случае не задержится, что ей бы хотелось остаться дома, обнимая меня.
– Нет-нет, поезжай, поезжай с подругами, развлекайся.
– Уф!
Наконец мы заканчиваем. Я еще немного остаюсь у себя в кабинете, прощаюсь с девушками, которые уходят домой, с Аличе, оставляющей для меня на столе записи по завтрашнему дню, и, наконец, с Джорджо, который останавливается в дверях.
– Хочешь, составлю тебе компанию?
– Нет-нет, иди.
– Значит, компания тебе не нужна?
– Нет, спасибо.
– Точно? – Он смотрит на меня с улыбкой и поднимает бровь.
– Оставайся, если хочешь.
– К тебе придет девушка?
– Какой же ты подозрительный. Я остаюсь здесь один, поработать на благо «Футуры» и подумать о нашем будущем….
– И о будущем твоего ребенка. То есть одного из твоих детей.
И он начинает смеяться, но потом сразу же разводит руками, извиняясь:
– Да ладно, я пошутил. И все-таки… Есть какие-то новости?
– Нет, никаких, все тихо.
– Ну и хорошо. Знаешь, как говорится? «Лучшая новость – отсутствие новостей». Тогда я с тобой прощаюсь. Зато новости о сериале у нас, думаю, скоро будут.
– Серьезно? Мне любопытно.
– Пока я еще ничего точно не знаю, но надеюсь, что очень скоро смогу тебе что-нибудь рассказать. Во всяком случае, звони мне по любому поводу, удачного вечера.
И он тоже уходит, оставляя меня в офисе одного.
Я включаю классическую музыку, открываю пиво и располагаюсь на диване переговорной, думая о том, что мне было бы приятно увидеть по телевизору. По-моему, именно этот вопрос должен задавать себе автор – точно так же писатель, когда он пишет книгу, так же и сценарист на съемках фильма. Что хотят видеть люди? Какую историю они захотели бы услышать? И так мне приходят в голову кое-какие идеи. Я беру блокнот и кладу его на подлокотник дивана. Время от времени кое-что записываю, пополняя блокнот заметками, идеями, которые приходят мне в голову. Мне любопытно знать, существуют ли они уже, эти идеи, думал ли уже кто-нибудь о них. Я допиваю пиво, бросаю бутылку в стоящую рядом корзину и ухожу. Сажусь в машину и решаю поехать обедать в ресторан «Бернинетта» на улице Пьетро Каваллини, около площади Кавура.
– Привет, Раффаэле! – здороваюсь я с сыном Дарио, хозяина ресторана. – А где папа?
– Только что ушел.
– Хорошо, передавай ему от меня привет. Где я могу сесть?
– Здесь.
Он сразу же освобождает для меня стол и сажает меня в уголок, из которого я могу видеть весь ресторан. Он полон, он всегда полон. Тут действительно отличная еда, и мне смешно при мысли, что ему удалось отлично пережить кризис, даже не обновив обстановку. Секрет, по моему мнению, – в закупках, которые делает хозяин. Может, когда-нибудь и его сын Микеле тоже станет опытным, и именно с ним, кто знает, это заведение станет еще успешней. Он приносит мне пиво, а потом я заказываю артишоки по-еврейски и красную пиццу с помидорами и острым красным перцем.
– И еще давай две жареные трески…
Раффаэле улыбается.
– Несмотря на то, что ты ешь, Стэп, ты совсем не меняешься.
Он уходит, и я улыбаюсь при мысли о том, что он – неисправимый вегетарианец, но при этом ему приходится подавать блюда, которые ему совершенно не нравятся. Он бы всех от них отговорил, но, конечно, учитывая его роль в ресторане, он, разумеется, не может этого делать. Со мной здоровается Джованни, один из официантов. Я ему улыбаюсь. Неутомимые труженики, отличные профессионалы, официанты снуют среди столов. Некоторые из них были свидетелями возникновения этого заведения и сделали состояние вместе с ним. Уж не знаю, как они воспринимают этот успех – не ощущают ли они его отчасти своим, не хотят ли большего признания, и получили ли они его…
– Вот пиво, а вот блюдо, которое я хочу дать тебе попробовать: немного спагетти с сыром и перцем, по-особому приготовленные…
Микеле меня удивляет, принося мне это блюдо, которого я не заказывал. Я его пробую.
– Пальчики оближешь. Просто отлично.
Довольный, он улыбается и уходит. Так же всегда поступает и его отец. Микеле подходит к только что прибывшей паре и готов выслушать, что они закажут. Вижу, как он кивает, улыбается, но не предлагает ничего нового. Это постоянные посетители, привыкшие к своим классическим блюдам. Я оглядываюсь. Нет, здесь я никого не знаю. В этом ресторане хорошо то, что сюда приходят люди разного возраста, все понемногу. За одним столиком сидит семья с несколькими бабушками, за другим – парочка двадцатилетних, еще за одним – супруги, которым за сорок, с ребенком пяти или шести лет, за другим – четверо приятелей-парней, едва достигших совершеннолетия. Они смеются, шутят, модно одеты. Мы были не такими. Мы обедали прямо в куртках, носили распоротые джинсы, американские рубашки, ковбойские сапоги, широкие ремни. Мы были уже взрослыми парнями. Мы носились на огромной скорости, дрались и, потеряв друга, много раз напивались. Еду мы не ели, но почти сразу ее друг в друга швыряли, целясь в лицо, в голову или в соседний столик. Мы были молодыми по-настоящему. Или, лучше сказать, мы были зверями, яростными зверями. Мы просто были такими, вот и все.
– Хочешь еще чего-нибудь?
Раффаэле смотрит на меня со своей вежливой улыбкой, с этим его невероятным спокойствием. Хватит, пора удовлетворить любопытство.
– А тебе никогда не хочется послать кого-нибудь к черту?
Мой вопрос его изумляет.
– А? – переспрашивает он.
– Да-да, ты не ослышался. Неужели никто никогда не бесил тебя так, чтобы тебе хотелось бы послать его к черту? Ты всегда такой спокойный! Слишком спокойный! А потом такие, как ты, входят в какое-нибудь заведение и открывают стрельбу по всем.
Он смеется и пожимает плечами.
– Но я действительно спокойный! Отец доводит меня до белого каления, и иногда я с ним даже дерусь, но не слишком, потому что у него уже был инфаркт. Видишь ли, для меня люди делятся на воспитанных и невоспитанных. Мне повезло. У меня много официантов. И этих невоспитанных я посылаю обслуживать их…
И он уходит с блаженной улыбкой – как всегда, не слишком отягощая себя мыслями. Я делаю вид, что ем, и слышу, как вибрирует мой мобильный. Пришло сообщение. Беру телефон, оглядываюсь вокруг, словно я что-то натворил, словно я уже должен чувствовать себя виноватым. За столиком я один. В ресторане я единственный, кто один, по крайней мере, физически. Не знаю, читать ли сообщение; у меня есть дурное предчувствие, от кого оно может быть. Иногда мы испытываем такие странные ощущения, которые потом, в реальности, не знаем, как истолковать. Как тогда, когда Баби гадала – крутила хвостик от яблока. Время от времени она говорила: «Ну-ка, посмотрим, кто обо мне думает!» И она это делала для меня, нарочно, потому что встречалась со мной. Она увидела, как я меняюсь в лице. «А, Б, В, Г…» Но, заметив, что мне совсем не весело, она внезапно затараторила: «М, Н, О, П, Р… С!» И на «С» она остановилась.
– «С»! Обо мне думает… Саверио!
А потом она бросалась ко мне и смеялась, как сумасшедшая, над моей ревностью. Хотя, думаю, она ее никогда не понимала. Я ревновал к другому – к ее любви, к ее интересу, к ее любопытству. Мне бы хотелось разделить каждую ее мысль, все, что она видела. А еще я хотел, чтобы каждая ее улыбка была и моей. Разделить с ней жизнь – вот что я хотел. Почему я так много о ней думаю? Я смотрю на мобильник. Мигание время от времени напоминает мне, что пришло сообщение. Я беру телефон, откидываю крышку экрана и, больше не раздумывая, решаю его прочесть.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?