![](/books_files/covers/thumbs_240/effekt-lyucifera-pochemu-horoshie-lyudi-prevraschayutsya-v-zlodeev-162962.jpg)
Автор книги: Филип Зимбардо
Жанр: Зарубежная психология, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Последний эмоциональный срыв и освобождение № 8612
Выключают свет, и Дуга-8612, наконец, в очередной раз выпускают из карцера. Он в ярости кричит: «Эй, Иисус, я сгораю изнутри! Ты что, не видишь?»
Во время второго визита к Джаффе, он яростно кричит о своих мучениях. «Я хочу уйти! У меня все горит внутри! Я не выдержу еще одну ночь! Я просто не могу это выдержать! Мне нужен юрист! Я имею право попросить юриста? Свяжитесь с моей матерью!»
Хотя он не забыл, что это просто эксперимент, но продолжает неистовствовать: «Вы влезли мне в голову, в мою голову! Это эксперимент, это договор, а не рабство! Вы не имеете никакого права трахать мне мозги!»
Он угрожает выйти на свободу, чего бы это ни стоило, даже порезать вены! «Я сделаю все, чтобы выйти! Я разломаю ваши камеры, я перебью ваших охранников!»
Начальник тюрьмы изо всех сил пытается его успокоить, но № 8612 ничего не хочет слушать; он кричит все громче и громче. Джаффе заверяет № 8612, что как только он сможет связаться с одним из наших психологов-консультантов, его просьбу серьезно рассмотрят.
Скоро, после позднего ужина, возвращается Крейг Хейни. Прослушав аудиозапись этой драматичной сцены, он беседует с № 8612, пытаясь определить, нужно ли его выпустить прямо сейчас, действительно ли он переживает сильный эмоциональный стресс. В этот момент мы все еще не были уверены, что № 8612 не симулирует. Во время предварительного интервью мы узнали, что в прошлом году он был лидером антивоенных активистов в своем университете. Как он мог «сломаться» всего за 36 часов?
Но № 8612 был по-настоящему растерян. Позже он сказал нам: «Я сам не мог понять, это на меня так повлиял тюремный опыт, или я сам [намеренно] вызвал у себя эти реакции».
Внутренний конфликт, который пережил Крейг Хейни, принимая решение самостоятельно, так как я еще не вернулся с ужина, он ярко описал позднее следующими словами:
«Сейчас эта ситуация кажется несложной, но тогда она меня испугала. Я был аспирантом второго года обучения, мы вложили в этот проект много времени, сил и денег, и я знал, что, отпустив участника раньше времени, мы поставим под угрозу весь план эксперимента, который так тщательно составили и осуществили. Никто из организаторов эксперимента не ожидал подобных событий, и конечно, у нас не было плана действий на случай таких непредвиденных обстоятельств. С другой стороны, было очевидно, что этот парень очень остро переживает свой короткий опыт пребывания в Стэнфордской тюрьме, мы не ожидали такого ни от кого из участников, даже к концу второй недели. Поэтому я решил освободить заключенного № 8612. Интересам эксперимента я предпочел этические, гуманные соображения»[75]75
Цитата из статьи, посвященной нашим воспоминаниям о СТЭ: Zimbardo P. G., Maslach C., Haney C. Reflections on the Stanford Prison Experiment: Genesis, Transformations, Consequences // Obedience to Authority: Current Perspectives on the Milgram Paradigm / Ed. by T. Blass. Mahwah, NJ: Erlbaum, 1999. P. 193–237.
[Закрыть].
Крейг связался с девушкой заключенного № 8612, она быстро приехала и забрала его и его вещи. Крейг напомнил им обоим, что если это состояние будет продолжаться, утром Дуг может обратиться в студенческую поликлинику, потому что мы договорились с его сотрудниками о помощи в случае подобных реакций.
К счастью, Крейг принял правильное решение, руководствуясь гуманными и юридическими соображениями. Оно было тем более верным, что учитывало возможное отрицательное влияние на сотрудников тюрьмы и заключенных, если бы № 8612 и дальше оставался в тюрьме, находясь в состоянии эмоционального смятения. Но когда Крейг сообщил Кертису и мне, что решил отпустить № 8612, мы восприняли эту новость скептически и решили, что он пал жертвой актерского таланта заключенного № 8612. Только после долгого обсуждения всех имеющихся фактов мы согласились, что он поступил правильно. Но нам еще нужно было разобраться, почему эта чрезвычайная реакция возникла так внезапно, почти в самом начале нашего двухнедельного рискованного предприятия. Психологические тесты не выявили у № 8612 ни намека на психическую нестабильность, но мы убедили себя, что его эмоциональный срыв стал результатом чрезмерной чувствительности его натуры и слишком сильной реакции на искусственные тюремные условия. Вместе с Крейгом и Кертисом мы устроили нечто вроде «мозгового штурма» и пришли к выводу, что должно быть, в процессе отбора участников имелся изъян, из-за чего тестирование смогла пройти «пограничная» личность. При этом мы отбросили другую возможность: что ситуационные силы, действующие в нашей «тюрьме», оказались для № 8612 слишком сильными.
Что означал этот наш вывод? Мы оказались посреди эксперимента, разработанного для того, чтобы продемонстрировать, что ситуационные факторы важнее диспозиционных, и все же сделали выбор в пользу диспозиционного подхода!
Позднее Крейг удачно сформулировал нашу ошибку: «Только позже мы заметили очевидный парадокс: первую же неожиданную и яркую демонстрацию власти ситуации в нашем исследовании мы объяснили “диспозициями личности”, обратившись как раз к той теории, которую собирались развенчать»[76]76
Там же. С. 229.
[Закрыть].
Мы все еще не понимали, есть ли в поведении № 8612 какие-то скрытые мотивы. С одной стороны, он мог действительно потерять контроль над собой из-за слишком сильного напряжения, и тогда, конечно, его нужно было освободить. С другой стороны, сначала он мог притвориться «сумасшедшим» – он знал, что если бы у него получилось, нам бы пришлось его освободить. Или, возможно, неожиданно для себя он дошел до временного «сумасшествия», не выдержав собственного притворства. Позднее в отчете № 8612 усложняет простые причины своих действий:
«Я ушел, но должен был остаться. Это было очень плохо. Революция не может быть легкой, и я должен это понимать. Я должен был остаться, потому что фашистам только на руку, если они думают, что [революционные] лидеры дезертируют при первых же трудностях, что они просто-напросто манипуляторы. Я должен был бороться за то, что считал правильным, и не думать о собственных интересах»[77]77
Заключительное интервью заключенного.
[Закрыть].
Вскоре после того, как № 8612 вышел на свободу, один из охранников подслушал, как заключенные из второй камеры обсуждают план, в соответствии с которым Дуг должен был вернуться на следующий день вместе с группой сторонников, разгромить тюрьму и освободить заключенных. Мне этот слух казался совершенно неправдоподобным, пока на следующее утро один из охранников не доложил, что видел № 8612, крадущегося по коридору факультета психологии. Я приказал охранникам схватить его и вернуть в тюрьму, потому что он, видимо, вышел на свободу обманом: он вовсе не был больным, а просто обманул нас. Теперь я был уверен, что нужно быть готовым к нападению на нашу тюрьму. Как предотвратить возможное насилие? Что делать, чтобы тюрьма осталась целой и невредимой – ой, то есть чтобы эксперимент продолжался?
Глава пятая
Вторник: две неприятности – гости и мятежники
Заключенные устали и измучены, у многих затуманенный взгляд, и наша небольшая тюрьма начинает благоухать, словно мужской туалет в нью-йоркском метро. Кажется, некоторые охранники превратили посещение туалета в редкую привилегию, и никогда не предоставляют ее после отбоя. Ночью заключенным приходится справлять нужду в ведра, стоящие в камерах, и охранники иногда отказываются опорожнять их до самого утра. Многие заключенные начинают возмущаться и жаловаться. Кажется, вчерашний нервный срыв заключенного № 8612 создал среди них «эффект домино». Они заявляют, что больше не выдержат, – мы слышим, как они говорят об этом в камерах.
На этом весьма неприглядном холсте нам нужно нарисовать привлекательную картину для родителей, друзей и подруг заключенных, которые сегодня вечером придут их навестить. Конечно, своему собственному сыну я не позволил бы оставаться в таком месте, если бы увидел очевидные признаки истощения и стресса уже на третий день эксперимента. Но размышления о том, как нам справиться с этой проблемой, пришлось отложить из-за более срочного дела: прошел слух, что в любой момент на нашу тюрьму могут напасть бунтовщики с заключенным № 8612 во главе. Возможно, это случится сегодня, возможно, во время визитов посетителей, когда мы окажемся в самом уязвимом положении.
Для утренней смены охранников, заступивших в два часа ночи, день только начинается. Ночная смена все еще здесь. После совещания в комнате охранников, где было решено, что нужно ужесточить правила, чтобы контролировать заключенных и предотвратить дальнейшие мятежи, все шестеро охранников одновременно выходят во двор.
Мы наблюдаем за ними, и нам становится ясно, что в вопросе лидерства размер все-таки имеет значение. Самые высокие охранники – это Хеллман, лидер ночной смены; Венди, который постепенно становится лидером утренней смены, и Арнетт, глава дневной смены. Самые невысокие охранники, Барден и Серос, оказываются в подчинении у своих высоких лидеров. Оба они ведут себя крайне высокомерно, агрессивно, часто кричат на заключенных – и больше всех склонны к физическому воздействию. Они толкают и пинают заключенных, вытаскивают их из строя. Именно они тащат непокорных в камеру-одиночку. Нам говорят, что иногда они толкают заключенных вниз по лестнице, когда ведут их в туалет, или грубо подталкивают к писсуарам, когда их никто не видит. Заметно, что им нравятся дубинки. Они не выпускают их из рук, стучат по прутьям, дверям и столу, громко возвещая о своем присутствии. Психоаналитик сказал бы, что они используют это оружие, чтобы компенсировать недостаток роста. Но какими бы ни были психологические мотивы, совершенно ясно, что именно они постепенно превращаются в самых грубых охранников.
![](i_007.jpg)
Однако Маркус и Варниш, которые тоже не отличаются высоким ростом, остаются относительно пассивными и спокойными, они меньше говорят и менее активны, чем остальные. Я говорю начальнику тюрьмы, что им нужно вести себя увереннее. Интересная пара – братья Лендри. Джефф Лендри немного выше Хеллмана и раньше соперничал с ним за место лидера ночной смены, но он ничего не может противопоставить творческим идеям, которыми полон наш многообещающий Джон Уэйн. Вместо этого он начинает отдавать приказы и командовать заключенными, но то и дело пропадает куда-то, проявляя своеобразную нерешительность, не свойственную больше никому из охранников. Сегодня вечером у него в руках вообще не было дубинки; позже он даже снял темные очки с зеркальными стеклами – что вообще противоречит нашим правилам. Его брат Джон ниже ростом, он более жестоко ведет себя с заключенными, но тем не менее «следует правилам». Он не так агрессивен, как Арнетт, но обычно поддерживает босса, отдавая уверенные и четкие приказы.
Все заключенные – почти одного роста, от 172 до 177 см, за исключением самого низкого Глена-3401 – его рост всего 157 см, и самого высокого Пола-5704 – 188 см. Интересно, что № 5704 постепенно становится лидером среди заключенных. В последнее время он более уверен в себе и тверд в своих протестах. Его товарищи заметили эту перемену и избрали его главой комитета по рассмотрению жалоб заключенных Стэнфордской тюрьмы, который уже проводил со мной переговоры относительно договора и прав заключенных.
ПРАВИЛА – НОВЫЕ, А ПЕРЕКЛИЧКИ – ВСЕ ТЕ ЖЕ
Следующая перекличка начинается в 2.30 ночи. Двор переполнен, присутствуют шестеро охранников и семеро заключенных, выстроенных вдоль стены. Охранникам ночной смены нет никаких причин оставаться, но они делают это по своей инициативе. Возможно, они хотят проверить, как утренняя смена справляется со своими обязанностями. Заключенного № 8612 уже нет, но отсутствует не только он. Венди вытаскивает из второй камеры упирающегося, сонного заключенного № 819. Охранники отчитывают тех, кто не надел шапочку и напоминают, что это – главный атрибут тюремной одежды.
Венди: «Пора сделать перекличку. Вам это нравится?»
Кто-то из заключенных говорит: «Очень нравится, господин надзиратель».
«А остальные что думают?»
Сержант: «Это прекрасно, господин надзиратель!»
«Мы хотим услышать это от всех вас, давайте! Громче!»
«Очень хорошо, господин надзиратель».
«Громче!»
«Какое сейчас время?»
«Время для переклички, господин надзиратель», – тихо отвечает кто-то[78]78
Если не указано иначе, все диалоги заключенных и охранников взяты из расшифровок стенограмм видеосъемки, сделанной во время эксперимента.
[Закрыть]. Заключенные выстроены у стены, руки лежат на стене, ноги на ширине плеч. Они медлительные и сонные, потому что спали всего несколько часов.
Смена охранника Бардена закончилась, но он все еще командует, выкрикивает приказы, размахивая своей большой дубинкой. Он вытаскивает из строя кого-то из заключенных без всяких причин.
«Ладно, ребята, давайте немного поотжимаемся!» – кричит он.
Впервые голос подает Варниш: «Итак, давайте повторим наши номера. Начнем справа. Вперед!» Возможно, в более многочисленной группе охранников он чувствует себя увереннее.
Затем вступает Джефф Лендри: «Послушайте, этот парень, № 7258, не может даже вспомнить свой номер!»
Но почему Джефф командует, ведь его смена уже закончилась? Он расхаживает, держа руки в карманах, скорее как беззаботный турист, а не как тюремный охранник. И вообще почему ночная смена все продолжает торчать здесь после долгой, утомительной ночи? Им давно пора отправиться спать. Их присутствие вызывает замешательство и неуверенность по поводу того, кто должен командовать. Перекличка следует тому же изощренному сценарию, что и раньше, и это довольно утомительно: расчет на первый-второй, по номерам, в обратном порядке, пение номеров. Хеллман решает, что ему пора домой, какое-то время молча наблюдает, а потом спокойно уходит.
Далее следует повторить правила, и их тоже нужно спеть. Венди приказывает заключенным петь правила громче, быстрее и четче. Утомленные заключенные подчиняются, их голоса звучат вразнобой. Пришло время для чего-нибудь новенького. И охранники, по собственной инициативе, добавляют несколько правил:
«Заключенные должны участвовать во всех тюремных мероприятиях. То есть в перекличках!»
«Кровати должны быть заправлены, и личные вещи должны быть опрятными и аккуратными!»
«Пол должен быть безупречно чистым!»
«Заключенные не должны передвигать или портить стены, потолки, окна, двери или любое другое тюремное имущество!»
Варниш продолжает муштру, чтобы заключенные как следует поняли правила – как говорится, и дух, и букву. Если они отвечают без энтузиазма, он просто заставляет их снова и снова повторять правила с отупляющими вариациями.
Варниш: «Заключенным запрещено включать и выключать свет в камере!»
Заключенные: «Заключенным запрещено включать и выключать свет в камере».
Венди: «Когда заключенным разрешается включать и выключать свет в камере?»
Заключенные (теперь в унисон): «Никогда».
Все они, кажется, измучены, но отвечают более четко и громко, чем вчера вечером. Варниш неожиданно становится лидером – он руководит декламацией правил, требуя от заключенных совершенства, демонстрируя власть и высокомерие. Объявляется новое правило. Очевидно, его цель – поиздеваться над Полом-5704, нашим заядлым курильщиком.
Варниш: «Курение – это привилегия!»
Заключенные: «Курение – это привилегия».
«Что такое курение?»
«Привилегия».
«Что?»
«Привилегия».
«Курить разрешено только после еды или на усмотрение охраны».
Варниш: «Это слишком монотонно, давайте в более высокой тональности».
Заключенные подчиняются, повторяя слова в более высоком регистре.
«Я предлагаю вам начать в более низкой тональности, а потом пойти выше».
Он хочет, чтобы заключенные постепенно повышали тональность. Венди демонстрирует, как это нужно делать.
Варниш: «Прекрасно!»
Варниш читает правила с листа бумаги, который держит в руке. В другой руке у него дубинка. Остальные охранники тоже поигрывают дубинками, кроме Джеффа Лендри, присутствие которого вообще не имеет никакого смысла. Пока Варниш заставляет заключенных повторять правила, Венди, Серос и Барден входят в камеры и выходят из них, потом обыскивают заключенных в поисках потерянных ключей от наручников, оружия или чего-нибудь подозрительного.
Серос заставляет Сержанта выйти из строя, положить руки на противоположную стену, расставить ноги, и завязывает ему глаза. Потом он надевает на Сержанта наручники, приказывает ему взять мусорное ведро и уводит его в туалет за пределами тюрьмы.
Отвечая на вопрос Варниша: «Чьи приказы имеют наивысший приоритет?», заключенные один за другим кричат: «Суперинтенданта!»
Сейчас моя очередь вести запись основных событий во время утренней смены. Керт и Крейг легли спать. Мне странно слышать, что мои приказы имеют «наивысший приоритет». В обычной жизни я стараюсь не приказывать другим людям, только предлагая или намекая на то, чего хочу или что мне нужно.
Варниш продолжает, вынуждая заключенных нараспев произносить «наказание» – последнее слово правила о том, что их ждет, если они не выполняют других правил. Они должны пропеть это ненавистное слово самым высоким тоном, снова и снова. Это должно заставить их почувствовать себя униженными и оскорбленными.
Все это продолжается почти 40 минут. Заключенные устали; у них затекают ноги, болят спины, но никто не жалуется. Барден приказывает всем повернуться и встать по стойке «смирно» для проверки униформы.
Венди спрашивает заключенного № 1037, почему у него нет шапочки.
«Ее забрал другой охранник, сэр».
Венди: «Я ничего об этом не знаю. Ты что, считаешь, что господа надзиратели не знают, что здесь происходит?»
«Нет, я этого не говорил, господин надзиратель».
Венди: «Значит, ты потерял шапочку».
№ 1037: «Так точно, господин надзиратель».
Венди: «Пятнадцать отжиманий. Хочешь, чтобы я считал?»
Венди объявляет, что заключенный № 3401 пожаловался на то, что заболел.
Варниш отвечает: «Мы не любим больных заключенных. Почему бы тебе не сделать двадцать приседаний? Ты наверняка почувствуешь себя лучше!» Затем он обзывает № 3401 нытиком и забирает его подушку.
«Ладно, все, у кого есть шапочки, возвращаются в камеры. Те, у кого их нет, остаются здесь. Можно сидеть на кроватях, но лежать запрещено. Заправьте кровати – чтобы не было ни одной морщинки».
Затем Варниш приказывает оставшимся троим заключенным, у которых нет шапочек, синхронно отжиматься. Он спрыгивает со стола, где до сих пор сидел, и отбивает дубинкой ритм отжиманий. Пока они выполняют это ритуальное наказание, он стоит над ними и кричит: «Вниз!» Пол-5704 останавливается: он говорит, что больше не может. Варниш смягчается и позволяет заключенным встать у стены.
«Ладно, вы все идете в камеры и ищете свои шапочки. Тот, кто не найдет шапочку, завязывает голову полотенцем.
«№ 819, какой сегодня день?»
«Сегодня прекрасный день, господин надзиратель».
«Ладно, заправляйте кровати, чтобы не было ни одной складочки, а потом можете на них сесть».
К этому времени другие охранники уже ушли, остались только трое охранников утренней смены, в том числе и «запасной» охранник, Морисон, спокойно наблюдающий за всеми этими злоупотреблениями. Он говорит заключенным, что они могут лечь, если хотят. Они немедленно ложатся спать и тут же засыпают.
Примерно через час появляется начальник тюрьмы. В твидовом пиджаке и галстуке он выглядит щеголем. Такое впечатление, что каждый день он подрастает на пару сантиметров – или просто держится прямее, чем раньше. «Внимание, внимание, – объявляет он, – заключенные должны одеться и выстроиться во дворе для дальнейшей проверки».
Охранники заходят во вторую и третью камеры, будят заключенных и приказывают им выйти во двор. Их короткий сон снова прерван.
Обитатели второй и третьей камер снова выходят во двор. Стью-819 нашел свою шапочку; на голове у Рича-1037 – тюрбан из полотенца, а Пол-5704 сделал из полотенца нечто вроде капюшона, живописно спадающего на его длинные черные волосы.
Варниш спрашивает Сержанта: «Как ты спал?»
«Прекрасно, господин надзиратель».
№ 5704 не любит лгать и просто говорит: «Хорошо».
Варниш поворачивает его лицом к стене, а другой охранник повторяет правило:
«Заключенные должны обращаться к охранникам “господин надзиратель”».
№ 5704 отжимается от пола, потому что не добавил это почтительное обращение к своей очевидной лжи, будто он спал хорошо.
Начальник тюрьмы медленно идет вдоль строя заключенных, словно генерал, инспектирующий свои войска: «У этого заключенного, кажется, проблемы с прической, а еще у него проблемы с надлежащей идентификацией. Прежде всего, он должен быть должным образом идентифицирован». Начальник тюрьмы движется дальше, оценивая заключенных, и просит охранников принять меры. «У этого заключенного из-под полотенца торчат волосы». Он настаивает, чтобы все личные номера были вновь пришиты к робам или нарисованы на них маркером.
«Завтра – день посещений. Это значит, что мы хотим показать всем нашим посетителям, какие у нас красивые заключенные. Разве это не правильно? Поэтому заключенному № 819 нужно научиться носить шапочку. Я предложил бы, чтобы в будущем заключенные № 3401 и № 5704 носили полотенца так, как это делает заключенный № 1037. А теперь возвращайтесь в камеры».
Заключенные возвращаются и ложатся спать, пока их не разбудят на завтрак. Начинается новый день. Приходят охранники дневной смены. Следует новая перекличка, на сей раз в стиле чирлидеров школьной команды. Каждый заключенный бодро выкрикивает свой номер: «Это 5! Это 7! Это 0! Это 4! Что это значит? 5704!»
Арнетт, Джон Лендри и Маркус изобретают новые мучения. Один за другим заключенные выходят вперед и декламируют свои номера. Снова и снова…
Грань между личностью и ролью начинает стираться
Меньше трех дней жизни в необычных условиях привели к тому, что некоторые студенты, играющие роли охранников, вышли далеко за рамки простого ролевого поведения. Они демонстрируют враждебность, агрессию и даже мыслят как настоящие тюремные охранники – это со всей очевидностью следует из их отчетов, ретроспективных дневников и личных размышлений.
Серос гордится тем, как действовали сегодня охранники. Он говорит: «Мы вели себя более четко, заключенные выдали превосходные результаты». Все же его беспокоит возможная опасность: «Я боюсь, что это спокойствие может быть обманчивым, возможно, они планируют мятеж»[79]79
Отчет смены охранников.
[Закрыть].
Варниш признается, что сначала внутренне противился роли охранника, и это было настолько заметно, что мне пришлось попросить начальника тюрьмы поговорить с ним: «Только на второй день я решил, что должен заставить себя как следует войти в роль. Мне пришлось намеренно отключить все чувства, которые я испытывал к заключенным, чтобы избавиться от сочувствия и уважения к ним. Я начал обращаться с ними так холодно и резко, как только мог. Я старался не показывать чувств, которые бы им понравились, например гнев или отчаяние». Его групповая идентификация также стала сильнее: «Я считал охранников классными ребятами, которым поручили поддерживать порядок среди заключенных – людей, недостойных доверия или сочувствия». Далее он отмечает, что «крутизна» охранников достигла пика во время переклички в 2.30 ночи, и ему это понравилось[80]80
Интервью в программе Chronolog телеканала NBC (ноябрь 1971 г.).
[Закрыть].
Венди, который на утренней смене начал делить роль лидера с Варнишем, сегодня не так активен – он очень устал, потому что почти не спал. Но ему приятно видеть, что заключенные полностью вошли в свои роли: «Они уже не воспринимают это как эксперимент. Это реальность, и они пытаются сохранить достоинство. Но нам все время нужно показывать им, кто здесь главный».
Он сообщает, что чувствует себя более властным, и он тоже начинает забывать, что это всего лишь эксперимент. Он отмечает, что «хочет наказать тех, кто не слушается, чтобы показать остальным заключенным, как нужно себя вести».
Деиндивидуация заключенных и общий рост дегуманизации оказывают влияние и на него: «Я становился все более агрессивным и не подвергал сомнению свое поведение. Я не мог позволить себе жалеть заключенных и все глубже прятался за ролью. Это был единственный способ не испытывать боли. Я перестал понимать, что происходит, но даже не думал о том, чтобы уйти».
Сотрудники тюрьмы стали все чаще обвинять самих жертв в их плачевном состоянии – хотя на самом деле это мы не смогли обеспечить им нормальный душ и туалет. Мы видим, как склонность обвинять жертв проявляется в отчете Венди: «Мне надоело видеть грязную одежду заключенных, чувствовать, как от них несет немытым телом, и как воняет в тюрьме»[81]81
Ретроспективный дневник охранника.
[Закрыть].
МЫ УСИЛИВАЕМ ОХРАНУ ТЮРЬМЫ
В своей роли тюремного суперинтенданта я сосредоточился на самой важной проблеме, стоящей перед руководителем любой организации: что я должен сделать, чтобы гарантировать безопасность вверенного мне учреждения? Угроза нашей тюрьме, на которую, по слухам, готовилось нападение, отодвинула другую мою роль – роль исследователя – на задний план. Как я должен поступить в случае нападения, если заключенный № 8612 и его друзья совершат налет?
На утренней встрече персонала тюрьмы мы рассматривали самые разные возможности и даже решили перенести эксперимент в старую городскую тюрьму, которая не использовалась с тех пор, как было построено новое здание отделения полиции, куда доставили наших заключенных в воскресенье. Я вспомнил, что в воскресенье утром сержант спросил меня, почему мы не хотим использовать для нашего исследования старую тюрьму, ведь она пустует, и в ней просторные камеры. Если бы я подумал об этом раньше, то так бы и сделал, но мы уже установили записывающее оборудование, договорились с университетской столовой и организовали другие мероприятия, с которыми было легче справиться, оставаясь в здании факультета психологии. Но эта новая возможность – именно то, что нам теперь нужно.
Пока я отсутствовал, устраивая это дело, Керту Бэнксу предстояло провести вторую встречу комитета по рассмотрению жалоб заключенных. Крейг Хейни должен был руководить приготовлениями к свиданиям заключенных, а Дэйв Джаффе – наблюдать за обычными действиями охранников.
Я обрадовался, что сержант смог увидеться со мной сразу же. Мы встретились в старой тюрьме в центре города, на Рамона-стрит. Я объяснил ему, что опасаюсь столкновений в кампусе между полицией и студентами, вроде тех, что произошли в прошлом году. Я уговариваю его мне помочь. Вместе мы осматриваем тюрьму, как будто я собираюсь ее купить. Это идеальное место для продолжения исследования, оно добавит ему еще больше тюремного реализма.
Вернувшись в полицейское управление, я заполняю ряд официальных форм и прошу, чтобы тюрьма была готова к нашему переезду в девять часов вечера (сразу же после свиданий заключенных с посетителями). Я обещаю, что в течение следующих десяти дней мы будем поддерживать в тюрьме чистоту, заключенные будут убирать за собой, и я оплачу любой возможный ущерб. Мы обмениваемся крепким рукопожатием, как и подобает настоящим мужчинам. Я радостно благодарю сержанта за то, что он сэкономил нам день. Какое облегчение; это оказалось легче, чем я думал.
Вдохновленный этой удачей и довольный собственной находчивостью, в этот прекрасный летний день я позволяю себе выпить чашечку кофе эспрессо с пирожным, нежась в лучах солнца в уличном кафе. В Пало-Альто все еще рай. С воскресенья ничего не изменилось.
Вскоре после моего триумфального доклада сотрудникам о наших планах по переезду раздается звонок из полицейского управления. Он приводит нас в полное уныние: никто никуда не едет! Управляющий из городской администрации выразил беспокойство, что кто-то из участников эксперимента может пострадать, находясь в здании, принадлежащем городу. Кроме того, был поднят вопрос о ложном заключении. Я прошу сержанта позволить мне убедить этого чиновника, что его страхи беспочвенны. Я пытаюсь уговорить его сотрудничать, напоминая о своей дружбе с его шефом, капитаном Зеркером. Я пытаюсь убедить его, что кто-то может пострадать как раз в случае нападения на наш почти не защищенный подвал. «Пожалуйста, разве мы не можем решить этот вопрос?» – «Жаль, но не можем; мне не хочется вас подводить, но дело обстоит именно так». Я потерял удачную возможность перевезти заключенных. Очевидно, я также потерял чувство реальности.
Что должен думать полицейский о профессоре психологии, который считает себя суперинтендантом тюрьмы и дико боится какого-то нападения на «его тюрьму?» Что он псих? Что он перетрудился на ниве науки? Скорее всего – что он психолог-псих.
И знаете что? Я сказал себе, что меня не волнует, что он думает. Нужно двигаться вперед, время поджимает. Если один план провалился, переходим к следующему: во-первых, нужно внедрить осведомителя, чтобы получать достоверную информацию об угрозе бунта. Затем нужно обмануть нападающих – если они ворвутся, мы сделаем вид, что исследование закончено. Мы демонтируем тюремные камеры, чтобы казалось, будто заключенные уже отправились по домам. Я скажу нападающим, что мы решили прекратить исследование, так что никакого героизма, возвращайтесь туда, откуда пришли.
Когда нападающие отступят, у нас будет время, чтобы укрепить тюрьму и найти другие возможности. На верхнем этаже здания факультета психологии мы обнаружили большой чулан, куда переведем заключенных сразу же после свиданий с посетителями – конечно, если нападение не произойдет раньше. Затем ночью мы вернем их в камеры и укрепим тюрьму, чтобы она выдержала любой налет. Наш слесарь уже начал укреплять входные двери, мы установили внешнюю камеру наблюдения и улучшили охрану тюрьмы некоторыми другими способами. Такой план довольно разумен, не так ли?
Мной овладела безумная мысль о предполагаемом нападении на «мою тюрьму».
Мы внедряем информатора
Чтобы получать более точную информацию о возможном налете, я решил внедрить информатора вместо освобожденного заключенного. Дэвид Дж. – мой студент, у него весьма аналитический склад ума, и это пойдет нам на пользу. Его большая густая борода и небрежный внешний вид быстро убедят заключенных, что он – такой же, как они. Он уже помогал нам с видеосъемкой на начальных стадиях исследования, подменяя Керта, так что место действия ему знакомо. Дэвид согласился стать заключенным на несколько дней и сообщать нам любую информацию, которая может оказаться полезной. Время от времени под каким-нибудь предлогом мы будем отправлять его к кому-то из персонала, кому он будет выдавать секреты.
Дэйв быстро узнает о новом правиле охранников, которое один из них излагает прямым текстом: «У хороших заключенных не будет никаких забот, у нарушителей спокойствия не будет никакого покоя». Почти все заключенные начинают понимать, что не имеет смысла играть роль бунтарей, постоянно конфликтуя с охранниками. Они начинают принимать свою судьбу и просто день за днем безропотно терпят все, что с ними происходит, потому что «перспектива лишиться на две недели сна, еды, кровати и одеяла – это уж чересчур». Но Дэйв отмечает новые настроения, которых не было раньше. Относительно слухов о возможном побеге или нападении на тюрьму он позднее заявил: «Тут царит настоящая паранойя»[82]82
Ретроспективный дневник заключенного.
[Закрыть].
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?