Текст книги "Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости"

Борение и страсти

В завершение разговора хочется привести одно место из Исаака Сирина. Мы только что говорили о чувстве вины, и в соответствии с мыслью мистиков можно сказать, что это одна из страстей. Поэтому не удивляйтесь этому слову в тексте ниже. Сирин говорит, что если ты думаешь только о страстях, то ты не поднимаешься выше. Если ты думаешь о Боге, то на самом деле о страстях ты уже тоже как бы подумал. Борение и страсти – это важно, но не стоит погружаться в это целиком, без остатка. Чередование побед и поражений бесконечно, но, изумляясь Богу, ты становишься выше этого состязания. Мы убеждены, что этот опыт изумления можно получить через любовь, созерцание, размышление, искусство.

Исаак Сирин (мар Исхак Ниневийский, мар Исхак д-Нинве). Второе собрание, трактат десятый. Отрывок[56]56
  Беседа 10. О чине размышления и о различных видах его; и что является главной составной частью его; и о просветленном служении разума; и как приблизиться человеку к превосходной степени любви к Богу; и каковы отличительные свойства этой главной составной части // Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 125–126.


[Закрыть]

…Если о страстях, помыслах и их борьбе размышляет он [то есть человек] – как следуют помыслы один за другим, и какая страсть соединена с какой, и каково начало первой и каков конец ее; и какой силой обладает каждая из страстей, и от чего она ослабляется и чем усиливается, – он только сосредоточен на страстях и упражняет ум свой.

Но если он размышляет о Боге и изумляется свойствам Его и исследует одного лишь Бога, он просветляется, а в этом также заключены и вышеназванные [вещи, то есть перечисленные в первом абзаце аскетические усилия].

Они, конечно, сами по себе хороши, но они суть борения; и неправильно, чтобы мысль и знание души и тела полностью пребывали в них. Ни красота служения, ни знание состязаний и борений, ни мысленное противостояние страстям не составляет цели надежды, которая нам проповедана – той, о которой Апостол сказал: постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота (Еф. 3:18), и чтобы мы превосходили во всякой премудрости и во всяком духовном разумении (Еф. 1:8). Как можем мы умудриться и ощутить это, если мы только в противостоянии и противоборстве страстным помыслам, в спорах с ними и постоянной заботе о них пребываем ночью и днем?

А ведь многие люди упражняются и становятся искусными в этом – и их служение прекрасно и трудно, но о другом аспекте они ничуть не задумываются.

Итак, что до этих других [деланий] – будь то телесное служение или искусное различение между страстями и добродетелью, – то пока человек находится в постоянном размышлении о них, думает о них и мысленно перебирает их ночью и днем, он то побеждает, то терпит поражение; то падает, то встает; его помысл то очищается, то оскверняется; то он среди падений, то укрепляется покаянием. Короче, он находится в состязании.

Но когда в размышление о Боге вовлечен ум его, [человек] поднимается выше состязания. Не то, чтобы он преодолел помыслы, движения и страсти, но он царствует над ними, и они полностью исчезают. Они не побеждены, и никакой победы здесь нет; однако ни страсти, ни воспоминания о них, ни побуждения их [больше] не возникают, ибо такой [человек] восхищен из мира; и все мысли, действия, различия и знание о них – всех их оставляет он долу[57]57
  Традиционно-поэтическое слово со значением «вниз».


[Закрыть], где им и место, тогда как ум взят из их среды. Но если добродетель состоит в страстях, добродетелях и прочем, тогда, вне всякого сомнения, по земле блуждает разум.

Когда же [человек] размышляет о Боге и о богатствах волн того, что относится к Нему и принадлежит Ему, тогда он удаляется из мира, и дверь для всех воспоминаний закрывается, и остаются страсти на своих местах праздными, а он поднят превыше того [места], где они находятся. Ибо нет добродетели, не сопряженной с постоянной борьбой.

Глава 3
Гнев,
или
Как перестать злиться по всякому поводу?

Максим: Однажды я был в Греции, и мы с женой ждали автобус в Салониках. Автобус приехал на шесть минут раньше, чем было заявлено, поэтому мы на него не сели, а следующий должен был подойти через двадцать минут. Мы пошли прогуляться по площади Аристотеля. Выяснилось, что автобус приехал еще через пять минут и тоже уехал, а следующего не предвидится. И меня охватило страшное чувство гнева. А вечером мой маленький ребенок бросил телефон в унитаз. Ясно, что он не виноват, но гнев меня охватил. А мой другой сын в шесть утра после бессонной ночи стал со мной препираться, и я опять испытал страшный гнев. Я понимал, что не могу себе позволить сорваться на эмоции, но внутри меня всего трясло.

Филипп: А меня охватывает злоба, когда я слышу какие-то новости, и это тоже вызывает страшную ярость. Мне кажется, все мы сталкивались с такими ситуациями так или иначе. А наши герои – тоже?

Максим: Вот ты живешь в закрытой келье годами. Может показаться, что злиться не на что, но поводы для гнева есть, а поделиться своими переживаниями не с кем. Ты, может быть, прочел что-то, что тебя разозлило, тебе пришло какое-то письмо, или ты разбил единственный кувшин для питья. Есть такая легенда, как один монах носил воду из источника в свою келью, а дьявол толкал кувшин – вода разливалась. И он девять раз это проделывал, и на десятый раз монах в ярости разбил кувшин об пол. И тогда дьявол явился ему и расхохотался – все-таки он его одолел. А про прелести взаимоотношений людей, живущих в узком монашеском сообществе, мы уже говорили: клопы, моча у изголовья и так далее. Короче, поводы для гнева есть.

Филипп: А на что опирались сирийские мистики, чтобы справиться с этим?

Максим: Начну с того, что их опыт соединял несколько культур. С одной стороны, это была их собственная арамеоязычная традиция. С другой стороны, они усвоили некоторые тексты, переведенные с греческого. В частности, сочинения Евагрия Понтийского, автора IV века. Евагрий унаследовал от античной антропологии представление о колеснице и трех частях души: вожделевательной, яростной и интеллектуальной[58]58
  В «Федре» Платон говорит о борьбе в человеке низшего и высшего начал и приводит образ колесницы, управляемой возничим и движимой парой крылатых коней, благородным и неблагородным. Возничий олицетворяет собой разум, добрый конь – волевой или гневный порыв, дурной конь – страсть или вожделение. Платон развивает эту мысль в IV книге «Государства», отмечая, как и сирийские мистики, полезные свойства гнева и ярости.


[Закрыть]. Гнев находится посередине между интеллектом и вожделением. В первой главе мы говорили о важности вожделевательной части души, но яростная тоже имела большое значение в этой традиции. Евагрий считал, что от гнева можно потерять рассудок, но также гнев может стать теми крыльями, на которых интеллект поднимется к небесам. Это подчеркивают сирийские мистики, сильно развивая мысль Евагрия.

Филипп: Ничего себе! Получается, Евагрий, а вслед за ним сирийские мистики считали гнев способом познания?

Максим: Да, именно так. Знаю, это звучит странно – вроде бы христианство описывается как религия кротости и смирения. Но вот, например, есть «Книга вопросов и ответов» – такое громадное сочинение Иосифа Хаззайи, в котором он отвечает на разные вопросы, то ли им самим сформулированные, то ли полученные им от учеников. И он там вдруг говорит, что созерцание творения и медитация происходят благодаря вожделению. А еще – что гнев позволяет подняться выше, на второй этаж созерцания, когда человек видит ангелов и души всех остальных людей такими, какие они есть[59]59
  Иосиф Хаззайа. Книга вопросов и ответов. Мемра 3. Оригинальный текст доступен в рукописи: Baghdad, Chaldean Patriarch of Babylon 131 (olim Diyarbakir 100) (16th c.), f. 116r. – 120r.
  Здесь Иосиф Хаззайа подробно говорит об очищении вожделевательной и яростной частей души на пути движения к ясности.


[Закрыть]. Я думаю: а при чем здесь гнев? Иосиф Хаззайа говорит, что свойство яростной части души – это амминуфа (ʔammīnūṯā), «постоянство».

Филипп: Да, вы об этом тоже упоминали в первой главе, но не говорили, что это как-то связано с гневом.

Максим: Постоянство, способность довести дело до конца, стойкость – все это сирийские мистики связывают именно с тем аспектом души, которому свойственны гнев, истерика и обида. И вот как раз для того, чтобы приобрести это постоянство, нужно уметь контролировать свой гнев.

Филипп: Но каким образом?

Максим: Давайте сначала вернемся к Евагрию. Он считает, что гневной частью души можно управлять при помощи добродетели, которая называется мужество (по-гречески это андрейя, ἀνδρεία, а по-сирийски – хайельфануфа, ḥayyelṯānūṯā). Всего Евагрий перечисляет четыре добродетели в таком порядке: благоразумие, мужество, целомудрие и справедливость. Это не его изобретение.

Филипп: А древних греков.

Максим: Да, это тоже традиция, унаследованная от Платона[60]60
  Платон различал четыре добродетели: мудрость, мужество, справедливость, умеренность. По Платону, добродетели опираются на свойства души: мудрость – на разум, мужество – на волю, умеренность – на преодоление чувственности. Справедливость является сочетанием трех предшествующих добродетелей. Платон считает, что каждое сословие имеет свою добродетель: у философов – мудрость, у правителей – справедливость, у воинов – мужество, у земледельцев и ремесленников – умеренность.


[Закрыть]. Евагрий дает нам свое специфическое понимание и говорит, что мужество – это основа всего, а трусость – это порок. То есть для евагрианской аскетики, для его исследования понятия дисциплины трусость – это болезнь, она преодолевается воспитанием в себе яростной части души – той самой, которой свойственны гнев и истерика. И вот я подумал: когда у меня возникает соблазн разозлиться на автобус, на детей или на что-то еще, ведь это хороший евагрианский тренажер. Если я сумею сдержать свой гнев в малом, то тем самым смогу преодолеть свою тревогу и трусость в каких-то более сложных ситуациях.

Филипп: Евагрианский тренажер – это отличное изобретение. Максим, давайте себе представим такую ситуацию: Иосиф Хаззайа или кто-нибудь из его современников заходит в сегодняшний фейсбук. Он читает посты и комментарии, где люди бесконечно спорят обо всем – от прививок до домашнего насилия (хотя чего тут спорить!), от грудного вскармливания до эмиграции. Он что-то по этому поводу испытывает или его это все совсем не волнует?

Максим: Сирийские мистики жили в похожей ситуации.

Филипп: В каком смысле?

Максим: У них не было фейсбука, но у них были холиварные новости и были носители информации, по которым они передавались. В частности, мистики жили в эпоху страшных споров о количестве природ во Христе, то есть в каком смысле Христос – Бог, а в каком – человек. Для наших современников эти споры покажутся незначительными или, по крайней мере, очень абстрактными. Но этот вопрос, можно сказать, приводил к дроблению империй. Это те же самые споры в фейсбуке, которым нет конца. Спор в фейсбуке часто превращается в такой всплеск эмоций, который не имеет рационального выхода. Исаак Сирин по этому поводу прямо говорит: не читай тексты о спорах между вероучениями, не читай полемические тексты вообще.

Филипп: То есть просто выпиливайся из фейсбука.

Максим: С их точки зрения – отключайся от подписки на эти новости, потому что тебя охватывает гнев, выхода которому ты не найдешь.

Филипп: Но если все-таки речь не о бесконечных спорах в фейсбуке, а о действительно ужасных новостях. Например, сирийский мистик читает о том, как нескольких молодых людей, вышедших на мирные акции протеста, закатывают на многолетние сроки, так что у всякого, кто слышит об этом, волосы шевелятся на голове. И мистик видит наши реакции на такие новости: «Так не может быть», «Это чудовищно», «Будьте вы прокляты». Когда я такое читаю, меня охватывает ярость, и я не знаю, что с ней делать. А как сирийский мистик может прочитать эту новость? Что с ним произойдет в этот момент?

Максим: Если наш герой только начинает свой путь, он, очевидно, испытывает гнев и, памятуя о наставлениях Исаака Сирина, Иосифа Хаззайи и Евагрия, выдерживает паузу, чтобы не поддаться сиюминутной реакции. Какое-то время он проводит в молитве. Знаете, сирийские мистики большое значение придавали псалмам, а в псалмах есть много резких, откровенных фраз, в которых боль, обида, негодование горюющего человека выражаются прямо, без приукрашиваний[61]61
  Один из многочисленных примеров: «Восстань, что спишь, Господи! пробудись, не отринь навсегда». (Пс. 43:24.)


[Закрыть]. А если наш герой – сам Иосиф Хаззайа, то я представляю себе такую картину. Его, скорее всего, не охватывает чувство ярости. Вместе с тем он видит ситуацию, которая требует реакции. Иосиф Хаззайа был церковным раббаном, то есть учителем (как рабби у иудеев), наставником монахов, и в разное время он был настоятелем двух монастырей, таким мистиком-администратором. Я могу представить себе, как он посылает письмо католикосу – патриарху Церкви Востока – с просьбой заступиться за этого человека перед исламскими правителями. Мы не знаем о таких случаях в жизни Иосифа, но вот Исаак Сирин описывает ситуацию, когда к уединенно живущему монаху приходят люди, желающие наказать преступника смертью. И Исаак Сирин побуждает такого монаха сделать все, чтобы смертная казнь не состоялась.

Филипп: А что мог сделать монах в этом случае?

Максим: Исаак Сирин обращает к нему фразу, которая буквально означает следующее: «Всей своей душой найди способ спасти его». При этом Исаак Сирин осознает, что монах, смягчающий гнев толпы, может обратить этот гнев на себя. Исаак Сирин не отменяет здесь правосудие. Он указывает на тех, кто за правосудие отвечает, но добавляет, что монах в этой ситуации не сохраняет нейтралитет, а всеми силами просит о помиловании: «Пусть примет наказание через других; что касается тебя, то через тебя пусть придет на него добро». Перефразируя эти слова, я сказал бы, что судебная власть отвечает за строгость, а Церковь становится свидетельницей божественной милости. Такая вот социальная модель Исаака Сирина[62]62
  Это рассуждение Исаака Сирина приведено в 65-м трактате его Первого собрания. В русском переводе указанному трактату соответствуют слова 40 и 41 «Слов подвижнических», но рассуждение о преступнике в них не вошло (оно отсутствует уже в греческом переводе творений Исаака Сирина). Вот ссылка на сирийский текст: Mar Isaacus Ninivita. De perfectione religiosa / Ed. P. Bedjan. Parisiis; Lipsiae: Via Dicta; Otto Harrassowitz, 1909. P. 455–458.
  Есть подробная статья Дмитрия Бумажнова об этом тексте Исаака Сирина, в ней есть и немецкий перевод отрывка: Bumazhnov D. Der Tod des Einsiedlers für einen Verbrecher beim heiligen Isaak von Ninive und im Liber Graduum // Christian Martyrdom in Late Antiquity (300–450 AD). History and Discourse, Tradition and Religious Identity / Ed. Peter Gemeinhardt and Johan Leemans. Berlin, Boston: Walter de Gruyter, 2012. P. 225–236.
  Об этом отрывке рассказывается и в первом выпуске подкаста Arzamas «Вашими молитвами».


[Закрыть].

Филипп: А сами сирийские мистики становились жертвами подобных несправедливостей?

Максим: О да. Сирийские мистики очень мешали нормальному статусу Церкви в Аббасидском халифате. Католикос Тиматеос[63]63
  О Тиматеосе и о том, как он отлучил мистиков от Церкви, см. в предисловии Максима Калинина.


[Закрыть], тогдашний глава Церкви Востока, беседовал с халифом аль-Махди о вере. Тиматеос, за что я его лично очень уважаю, с одной стороны, не прогибается и объясняет, почему он не может уверовать в Мухаммеда как в посланника, а с другой стороны, он делает реверанс, показывает, в чем, с его точки зрения, ислам достоин уважения, почему Мухаммед похож на ветхозаветных пророков. То есть он, понимая, что рискует своей головой, очень четко выстраивает отношения с халифом. Католикосу было важно показать, что именно его церковь – Церковь Востока, или, как ее еще называли, несторианская церковь, – наиболее совместима с исламским мировоззрением. И тут появляются наши мистики – мощная школа, которая охватывает несколько десятков монастырей. И они говорят, что ты достигаешь созерцания Бога и сам становишься Богом – ты забываешь о себе самом и соединяешься с этим божественным светом. То есть они своим учением о боговидении смазывали картину, которую Тиматеос хотел представить мусульманам, – что христиане Церкви Востока не смешивают Творца и творение. Что это такое? Эти люди мешают нам выстраивать диалог с властью.

Филипп: Да, это подстава.

Максим: Вот именно. Католикосу Тиматеосу было нужно, чтобы эти люди отказались от своих слов. Или же их следует отлучить от Церкви. Эти обстоятельства стали поводом к созыву собора 787 года. И, собственно, Иосиф Хаззайа и Иоанн Дальятский, а также более ранний автор Иоанн Апамейский были преданы анафеме (видимо, уже посмертно, но Иосиф Хаззайа, может быть, и при жизни), а их тексты должны были изыматься из монастырей.

Филипп: Это довольно сильная репрессия для монаха – анафема! Да еще и запрет на память о нем и о его проповеди.

Максим: Да, если угодно, наши мистики оказались диссидентами, которых подвергали преследованиям. Они писали тексты, они полемизировали. Были люди, которые, видимо, от них отказывались и их предавали. У Иосифа Хаззайи был ученик Несторий Нухадрский, который написал его житие. Этот Несторий в какой-то момент от католикоса Тиматеоса получил епархию. И он, прежде чем вступить в эту должность, отрекается от Иосифа.

Филипп: То есть для того, чтобы получить модный приход, он отрекается от своего учителя?

Максим: Даже не приход, отдельную общину, а епархию – большую территориальную единицу. А после смерти католикоса Тиматеоса пришел патриарх Ишо бар Нун. Он был как раз последователем Иосифа Хаззайи и все эти анафемы снял. Как всегда бывает: после периода репрессий приходит другой период. И до нас дошел еще один текст, в котором Несторий свидетельствует верность учителю. Может быть, Несторий в этот момент почувствовал свободу и стал говорить: «Да, я ученик Иосифа Хаззайи, носитель традиции». Может быть, все было как-то иначе, мы не знаем[64]64
  Развитие этого предположения см. в главе 9.


[Закрыть].

Филипп: Какая потрясающая история. А были истории, когда с мистиками так поступали при жизни? Как тогда они справлялись с гневом, вызванным несправедливостью?

Максим: Есть история про раббана Афнимарана, который тоже был мистиком. Монахи взбунтовались против него, свергли его с настоятельства, положили на носилки и вынесли с поминальными песнопениями из монастыря (имея в виду, что он умер, он больше никто). Они выбросили его на пастбище для ослят, то есть как бы с максимальным бесчестьем выгнали с должности. Что делает Афнимаран? У него не было фейсбука, был бы у него фейсбук – он ничего бы не стал писать, судя по его мистической доктрине. Он пошел и основал новый монастырь, вокруг него снова собрался круг учеников, и его учение продолжило распространяться. Вот это пример действия. В тишине сирийских мистиков мне всегда слышался призыв к действию. Когда они живут в келье или вовсе уходят в дикие места, они ни с кем не общаются, ни на что не реагируют – ни на политические события, ни на личные. Но когда жизнь этих мистиков выбрасывала из их келий, они показывали пример того, как нужно действовать. И меняли реальность теми способами, какими могли это сделать. Они следовали доктрине Феодора Мопсуестийского, по которому слова «да будет воля Твоя на земле, как на небе» из молитвы «Отче наш» – это не пассивное принятие обстоятельств в духе присказки «на все воля Божья», а намерение землю преображать[65]65
  «"Да будет воля Твоя как на небе, так и на земле" – если в этом мире, насколько можно, мы будем стараться уподобиться той жизни, которую ожидаем проводить на небесах. ‹…› …Как мы считаем, что на небе правит воля Божья, так пусть мы сохраним [ее] и на земле».
  Феодор Мопсуестийский. Огласительные беседы. Беседа 11. Русский перевод доступен здесь: Феодор Мопсуестийский. Гомилия на молитву Господню (11-я из цикла «Огласительные гомилии») / Перевод, вступительная статья и комментарии С. С. Пучковой // Вестник Свято-Филаретовского института. – 2021. – Вып. 39. – С. 197.
  Перевод приведен с незначительными изменениями.


[Закрыть]. Поэтому оборотная сторона сирийской мистики – это побуждение к поступку.

Филипп: Это и есть добродетель мужества, о которой мы говорили?

Максим: Решительность действия – это проявление мужества. Исаак Сирин не пошел бы, видимо, на городскую площадь и не стал бы высказываться. Но вот, например, я молодой сирийский мистик, который хочет следовать по его стопам. И сначала я думаю так: «Я не буду высказываться, потому что Исаак Сирин учил не вмешиваться в политические дела». Но тут я оглядываю свою душу и вижу: «А ведь во мне говорит помысл трусости. Я-то на самом деле просто боюсь это сделать – а сам ссылаюсь на опыт Исаака Сирина». Сирийские мистики, следуя за Евагрием, ожидали от человека мужества. Ведь для того, чтобы бросить все и уйти в пустыню, нужна была смелость. Если я не достиг уровня Исаака Сирина, и не могу полностью отрешиться от всего, и при этом вижу в себе помысл трусости, я должен его преодолеть. И если я в своем монастыре или городе ношу какое-то священное звание или имею полномочия говорить, я выхожу и говорю: «Бисмилляхи рахмани-р-рахим», «Во имя Бога милостивого и милосердного (это, правда, по-арабски, но они уже переходили на арабский тогда), я свидетельствую, что этот поступок несправедлив». Это тот вариант событий, который я могу себе представить. И в то же время, как я уже сказал, даже самые затворнические из мистиков, когда требовала ситуация, так или иначе действовали.

Филипп: Это тот способ превращения, казалось бы, бесплодного, несчастного, обреченного гнева в какую-то новую субстанцию, а именно в мужество.

Максим: Да, потому что мужество – это добродетель раздражительной части души, которая отвечает за трансформацию: трусости – в смелый поступок, истерики – в ровный, спокойный жест наставника, обиды – в действие, направленное на преображение реальности. Это модель, вытекающая из сирийской мистики.

Глава 4
Природа зла,
или
Почему Бог допускает эпидемии, войны и прочие ужасы?

Филипп: Мой дедушка писатель Феликс Светов в 1970-х годах написал роман, который называется «Дети Иова». В СССР он, конечно, напечатан быть не мог и ходил в самиздате. Действие известной всем истории переносится в ХХ век. Это довольно страшная книга. Но вообще и библейская Книга Иова – одна из самых страшных книг, которые я читал в своей жизни. История о беспорочном человеке, идеальном праведнике, о котором Сатана поспорил с Богом – что будет, если отнять у него все. Эта книга ставит самый большой и страшный вопрос: «Бог, как ты мог это позволить?» Наши авторы (мне уже хочется сказать «друзья»), сирийские мистики, знали Книгу Иова и наверняка тоже пытались понять, откуда в мире зло?

Максим: Они ее, безусловно, знали. Более того, они сами разыграли сцену, там описанную. Я уже говорил, что это движение возникло в VII веке, в эпоху ожидания очередного конца света, причем тогда оно было особенно сильно. В то время арабы стремительно завоевывали Ближний Восток, и результатом были страшные бойни – буквально реки крови и горы трупов, которые мистики видели своими глазами. Современник Исаака Сирина Йоханнан бар Пенкайе попытался по просьбе своего настоятеля написать краткую историю мира, дать ей религиозное осмысление и понять, за что же их народ постигли все эти бедствия. В своей хронике он следует такой схеме: все, что происходит, – это наказание Божье за грехи людей. На земле накопилось столько грехов, что дальше просто некуда и исход может быть только один: конец света.

Филипп: Но ведь эта идея пронизывает и библейские тексты?

Максим: Да. В книгах Ветхого Завета от Второзакония и до Четвертой книги Царств, все события развиваются по классической схеме: народ служит Богу – Бог народу помогает – народ забывает Бога – Бог посылает ему бедствия – народ вспоминает Бога и начинает ему служить – Бог помогает народу – и так далее. То есть ответ на вопрос о природе зла очень простой: поступаешь праведно – у тебя все хорошо, поступаешь нечестиво – у тебя все плохо. Соответственно, если с тобой случилось что-то плохое, это наказание за твои грехи.

Филипп: Пожалуйста, скажите, что и по этому поводу сирийские мистики думали иначе.

Максим: Они были с таким взглядом категорически не согласны. И, можно сказать, яростно на эту тему спорили.

Филипп: Хотя мы только что говорили, что Исаак Сирин запрещал читать фейсбук того времени и просил не участвовать в спорах.

Максим: Да, но когда Сирин сталкивался с тем, что его особенно возмущало, у него включался настоящий полемический задор. Идею, что на любовь Бога к миру может что-то повлиять, что Бог может за что-то мстить или наказывать, он считал страшным кощунством. «Хотя и было, когда не было творенья, но никогда не было, чтобы Бог не имел бы Своей любви к нему», – писал он[66]66
  Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 5, параграф 1. Русский перевод доступен здесь: Кессель Г. М. Исаак Ниневийский. Два трактата из новонайденного собрания // Miscellanea Orientalia Christiana. Восточнохристианское разнообразие / Ред. Н. Н. Селезнев, Ю. Н. Аржанов. – М.: ИВКА РГГУ, Пробел-2000, 2014. – С. 51.


[Закрыть]. А Иосиф Хаззайа, представитель следующего поколения сирийских мистиков, говорил, что он взвесил на весах божественную любовь и божественную справедливость и любовь оказалась как гора, а справедливость – как песчинка[67]67
  «Я же, братья мои, поместил на весах своего ума справедливость и благость – и была справедливость по отношению к благости, словно частица песка по отношению к большой горе; и справедливость была поглощена благостью и милосердием – и стала словно ничем».
  Иосиф Хаззайа. Мемра о природе Сущего. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Hazzaya, On Providence / Text, Translation and Introduction by N. Kavvadas. Leiden; Boston (Mass.): Brill, 2016. P. 72.


[Закрыть].

Филипп: Как это хорошо сказано. Но ведь и в Книге Иова подвергается сомнению железобетонная парадигма справедливого воздаяния за грехи?

Максим: Да, в Книге Иова как бы три группы участников. С одной стороны, это Иов, который предъявляет Богу претензию: «Почему я страдаю? Я не делал ничего плохого, эти бедствия не могут быть наказанием мне». Иов протестует, он требует от Бога ответа. Вместе с тем он не обвиняет Бога, но прославляет его, не соглашаясь при этом с классической концепцией воздаяния. Есть три его друга, которые говорят в духе правильного семинарского катехизиса.

Филипп: Если бы они учились в духовной академии, они бы окончили ее с отличием?

Максим: Да, это идеально правильный религиозный подход. Один говорит, что Бог посылает испытания с какой-то определенной целью, другой – что Бог праведника никогда не оставит, третий – что Бог воздает за тайные грехи. Последнее особенно хорошо укладывается в классическое православное представление, что человек грешен насквозь – даже если он сам не видит своих грехов, внутри у него все мысли испорчены.

Филипп: Мне кажется, человеку часто хочется найти прямое объяснение, почему в мире так много зла. Возможно, это потому, что мысль ищет выхода из этого огромного страшного вопроса, как вы думаете?

Максим: Думаю, да. А еще я думаю, что вопрос о природе зла можно сузить до вопроса «Можно ли спать спокойно?». И если мы считаем, что зло – например, аресты невинных людей, или политические преследования, или войны, или какие-либо другие катастрофы – люди претерпевают за свои грехи, то мы можем спать спокойно. Мир объяснен, все понятно. Если нет, значит, спать спокойно я не могу, подразумевается, что я должен что-то делать. Не всегда понятно, что именно, но спокойно спать не могу. Друзья Иова выстраивают безупречное теологическое объяснение его несчастий. Иов с ними спорит. И тут появляется еще один участник – Бог[68]68
  Если быть точными, перед Богом появляется еще один персонаж – Елиуй (Иов 32–37), который во многом дублирует речь Бога, высказывая, однако, мысль, отличную от речи Бога, о том, что страдание очищает. Иов ничего ему не отвечает – сразу после Елиуя появляется Бог, – поэтому трудно понять отношение автора к этой идее. Книге Иова посвящен один из выпусков подкаста «Точки опоры» – его можно послушать на сайте arzamas.academy и в приложении «Радио Arzamas».


[Закрыть]. И он друзей этих всех отсылает (чтобы не сказать посылает) с такой речью: вы говорите про меня бессмысленные слова[69]69
  «И было после того, как Господь сказал слова те Иову, сказал Господь Елифазу Феманитянину: горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов». (Иов 42:7.)


[Закрыть]. А перед этим Бог начинает спорить с Иовом и задавать ему вопросы, которые, казалось бы, к делу отношения не имеют. Он говорит: я тебя буду спрашивать, ты мне отвечай. И он рассказывает ему про творение неба и земли, про созвездия, про Левиафана, про Бегемота. Кстати, «бегемот» – это древнееврейское слово бегема (bәhēmā) – «животное», «домашнее животное», а «бегемот» – это форма множественного числа, то есть какое-то очень крутое животное. Бог говорит, что он сотворил много вещей, которые Иов не в состоянии объяснить. И катарсис происходит, когда Иов ему отвечает: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»[70]70
  Иов 42:5–6.


[Закрыть].

Филипп: А что здесь имеется в виду? Где ответ на вопрос, почему он страдает?

Максим: Он не получил буквального ответа, но пережил то, что Бог действительно выше его понимания, и, самое главное, встретился с ним. Книга Иова заканчивается такой черной дырой, за которой ответ, но эту дыру Иов в себе открывает.

Филипп: Интересно, что и книга Феликса Светова заканчивается черной дырой на иконе.

Максим: На иконе даже? Невероятно. В данном случае тоже ведь черная дыра – на восприятии Бога, если угодно.

Филипп: То есть получается, что ответ – в отсутствии ответа. Ты принимаешь это и в таком случае можешь заснуть спокойно?

Максим: Не можешь заснуть спокойно.

Филипп: Ну вот.

Максим: Ну хорошо, наверное, получив ответ в таком виде – что Бога невозможно понять, – кто-то может заснуть спокойно. До тех пор, пока сам не окажется на месте Иова. Но ведь важно, что этот ответ Бога Иов пережил для себя лично. Зачем шагать в эту черную дыру? Для того, чтобы пережить нечто самому. Подлинное величие духа в том, что ты пришел к этому ответу, испытав большое несчастье.

Филипп: То есть Книга Иова – это руководство для страждущего, а не для того, кто хочет спать спокойно?

Максим: Скорее так. У Исаака Сирина есть похожее сочинение, трактат, который очень благочестиво называется: «Примеры из Писаний относительно Промысла»[71]71
  Chialà S. Due discorsi ritrovati della Quinta parte di Isacco di Ninive? // Orientalia Christiana Periodica. 2013. Vol. 79. P. 61–112.
  Трактат, о котором идет речь, расположен на с. 78–92. Его полное название: «Удостоверяющие примеры из Писаний против тех, кто говорит, что ход мира осуществляется по случайности и без Направителя».


[Закрыть] – как бы о том, что все происходит согласно Божьему промыслу. Но когда этот трактат почитаешь, неделю не будешь спать спокойно. Он собирает цитаты из Ветхого Завета, иллюстрирующие божественное вмешательство, выбирая при этом самые кошмарные места.

Филипп: В Ветхом Завете их, пожалуй, не очень сложно найти.

Максим: Это правда. Там описаны убийства, насилие, расчленение трупов, всякие страшные эпидемии.

Филипп: Зачем Исаак Сирин делает такую подборку?

Максим: Он делает это специально, чтобы подчеркнуть: все это было с ведома Бога. Бог следит за всем, что происходит в этом мире. Но ты к концу не получаешь катарсиса – ты не получаешь ответ, зачем это нужно. То есть он лишает тебя возможности спокойно спать.

Филипп: Но зачем?

Максим: С другой стороны, он говорит о том, что Бог есть любовь, и снимает с нас необходимость считать, что Бог – это такой злобный полицейский или судья, который всех наказывает. В то же время он говорит: вы только не думайте, что я хочу вас успокоить, чтобы вы жили в благостном мире и носили розовые очки, – нет. И человек остается с мучениями. А где ответ? Так же, как и автор Книги Иова, Исаак Сирин оставляет нас перед необходимостью самому пережить эту встречу с Богом и тогда найти для себя ответ.

Филипп: Это как-то связано с теорией пяти ступеней, о которой мы говорили вначале?

Максим: Да, напрямую. У Исаака Сирина есть другой трактат, он называется тоже вполне традиционно: «Если Бог благ, то зачем он все это сделал?»[72]72
  Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 26 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово двадцать шестое. Против тех, кто говорит: «Если Бог благ, то почему Он это [зло и смерть] создал?» / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 547–554.


[Закрыть] (иногда с пояснением: зачем он сделал дьявола и геенну?).

Филипп: А там есть хоть немного катарсиса?

Максим: Первая страница этого трактата – благочестивые ответы. Например, что дьявол не предвечно был таким, а это просто состояние его воли, что слово «Сатана» связано со словом мастъянуфа (masṭyānūṯā) – «введение в заблуждение». Геенна – это плод греха, и было так, что греха не было, и будет так, что греха не будет. Потом Исаак Сирин начинает размышлять о естественном созерцании, и его язык становится особенно изощренным. И дальше он описывает эти самые пять этажей, о которых мы говорили[73]73
  См. приложение к главе 1 – «Еще четыре ступени».


[Закрыть]. И вот он ведет читателя за собой, и где-то между четвертым и пятым этажами ты находишь ответ. Напомню, первая ступень – созерцание природы, вторая – ангелов и глубинной красоты каждого человека, третья и четвертая – Суда и Промысла, а пятая – божественного света. На первом этапе ты, к примеру, живешь в монастыре, тебе подбрасывают клопов, мочатся у твоей постели, а ты учишься налаживать взаимоотношения с другими людьми. И когда достигаешь внутренней чистоты и умения сдерживать изумлением поток своих мыслей, то шагаешь на первую ступень – и так далее. Мы уже замечали, что ступени эти усложняются: изумляться природе легче, чем внутренней красоте людей, а смотреть без отчаяния, ненависти или цинизма на то, что происходит в человеческом обществе, еще труднее. Этот дар в полной мере дается на четвертой ступени (в созерцании Промысла), и, только достигнув ее, можно получить ответ на все вопросы. Вернее, у тебя не останется вопросов – достигнув этого уровня созерцания, ты уже горишь изнутри состраданием и любовью, у тебя льются слезы, ты все время находишься одновременно в крайнем напряжении и радости, не ешь и не спишь.

Филипп: То есть это вовсе не о том, что мы поднимаемся по пяти ступеням для того, чтобы спокойно выспаться?

Максим: Увы.

Филипп: Звучит, правда, чересчур мистически даже для Исаака Сирина. Можете пояснить, как он в итоге отвечает на вопрос из заголовка своего сочинения?

Максим: По большому счету он призывает либо встретиться с Богом, либо не думать об этом.

Филипп: Но что делать нам, относительно рациональным читателям мистиков, не достигшим соответствующей ступени познания?

Максим: Есть другой трактат Исаака Сирина, где он заявляет такой парадокс: Бог видит страдания людей и сам страдает вместе с ними[74]74
  Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 29 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово двадцать девятое. О различных видах премудрого [Божественного] домостроительства, полезных для возрастания тех, кто им ведóм / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 555.


[Закрыть]. Это звучит совершенно неожиданно для Сирина, ведь в других местах он уверен в неизменяемости Бога, а тут вдруг – Бог страдает. Но на этом Исаак Сирин не останавливается. Он описывает внутренний конфликт в Боге. Бог почему-то скрывает то, что он есть, а является нам в том, что он не есть[75]75
  «Ведь у чина [Божественного откровения есть] завеса: [Бог] показывает то, что́ не есть Он, а то, что́ есть Он, [Бог] скрывает».
  Там же.


[Закрыть]. То есть Бог почему-то не дает нам понять, кто он такой на самом деле, а открывает себя в каком-то неожиданном обличье. Важно, что Бог страдает вместе с людьми, но от того, чтобы им помочь, его удерживает знание.

Филипп: То есть получается, что Бог слишком серьезно относится к человеку, чтобы все ему принести на блюдечке?

Максим: Да, и, более того, воплощение Христа – это тоже проявление любви Бога и перенимание на себя страданий людей. У сирийских мистиков не было идеи искупительной жертвы Христа. Для них приход Бога к людям – прежде всего выражение его любви к ним.