Текст книги "Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости"
Автор книги: Филипп Дзядко
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
Филипп: Может быть, мы сейчас уйдем немного в сторону. Но что, если наш вопрос о том, почему Бог допускает катастрофы, возникает от того, что мы привыкли к представлению о том, что библейский Бог – личный? Что это Бог, который активно вмешивается в человеческую историю, имеет конкретное имя и говорит о Себе в первом лице. Ведь Бог, посылающий пророка, назначающий наказание и отменяющий его после раскаяния, – это «живой» Бог, которым гордятся теологи. Это Бог, отличающийся от безличного «Бога философов», Бог, требующий к Себе отношения в режиме «Я–Ты».
Максим: Да, но в каком смысле Бог может говорить о Себе «Я»? «Я» отграничивает субъект, познающий себя и других. Но Бог не субъект в строгом смысле слова. Когда, читая Библию, мы слышим божественное «Я», мы воспринимаем Бога как соотносимого с нами. Но «Я» – это то же самое, что библейские рассказы о руке Бога, о глазах Бога, о том, как Он ходил по саду «во время прохлады дня»[76]76
Быт. 3:8.
[Закрыть]. Это выход Бога за пределы Его непостижимости в сферу имен и образов. Божественное «Я» – это такое же человеческое понятие, как и любое другое божественное имя.
Филипп: Простите, я помню, что Исаак Сирин просил не участвовать в христологической полемике, но все же – как тогда быть с Иисусом? Разве в нем, согласно христианской доктрине, не является божественное «Я»?
Максим: В V–VII веках христианский мир терзали споры о том, как связаны Бог и человек в Иисусе Христе. Суть этих споров с определенными оговорками можно свести к вопросу: кто субъект во Христе? Халкидониты и миафиситы настаивали на том, что субъект всех поступков Христа – это Бог. Они следовали принципу Кирилла Александрийского[77]77
Кирилл Александрийский (376–444) – христианский церковный деятель и богослов, признанный Отцом Церкви во многих христианских конфессиях; активно противостоял христологии Феодора Мопсуестийского и Нестория.
[Закрыть]: замени в евангельских рассказах «Иисуса» на «Бога» – и ты не погрешишь против истины. Бог напрямую вовлекается в человеческую историю. Своим противникам несторианам они вменяли противоположную точку зрения: во Христе два полноценных субъекта – Бог и человек. Сама эта постановка вопроса подразумевает, что о Боге можно говорить как о субъекте в том же смысле, в каком можно говорить о человеке. Но говорить о Боге как о субъекте – значит признать антропоморфность Бога еще до всякого разговора о воплощении. Воплощение Иисуса в этом смысле – доведение до полноты потребности человека видеть Бога подобным себе. Апологеты скажут, что односубъектная христология невероятно красива: Бог сам прыгает в океан человеческой истории! Сам страдает, сам умирает.
Филипп: А как соотнести сверхсубъектного Бога с идеей личного откровения Бога во Христе?
Максим: Я вижу здесь только один выход: обращение к библейскому образу завесы. Иисус-человек – это завеса, которая скрывает божественную бездну. Иисус-человек может говорить о себе «Я» – и в нем обретает свое «Я» Бог. Именно через образ завесы выразила свое отношение ко Христу несторианская традиция[78]78
«Слово, – сказал Иоанн, – стало плотью и почило в нас (Ин. 1:14), и мы увидели славу Его сокровенности в завесе нашего человеческого. ‹…› В святая святых сокровенности Его Сущий обитает сокровенно, а в Посреднике, сыне рода нашего, мы видим образ Его славы. Для того Он выбрал его и обитал в нем, чтобы Скрытый был исследован в явном и чтобы в завесе явности Его мы почитали природу Скрытого».
Нарсай. Мемра на [фразу] «Слово стало плотью». Оригинальный текст доступен здесь: Homilies of Mar Narsai: in 2 vols. Vol. 2. San Francisco: The Patriarchal Press, 1970. P. 209, 217.
Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Станиславы Хижняковой.
[Закрыть]. И она же делала упор на другой библейский образ: образ лица. Невидимый Бог стал видимым, соединившись с «Человеком из нас». И иного пути увидеть Его нет: ты видишь слабого человека (потому что Иисус сирийских мистиков – это не сверхчеловек) и одновременно видишь в нем что-то, что не сводится к человеческому, – видишь в нем действующего Бога.
Филипп: Хорошо. А если вернуться от вопросов христологии к нашему главному вопросу. Бог страдает вместе с людьми. А что человек? Какова его роль, он что-нибудь решает?
Максим: На первый взгляд кажется, что человек ничего не решает. Но тут мы вместе с Исааком Сирином идем дальше. Если мир не застрахован от зла и именно Бог его таким устроил, то нет никакой врожденной испорченности человеческой природы. Есть только решение человека сделать добро или зло здесь и сейчас. И за зло отвечают только те, кто его совершает. Таково представление об ответственности человека. Более того, человек обладает абсолютной свободой. Бог дал ему возможность действовать. В первом трактате «Книги вопросов и ответов» Иосиф Хаззайа говорит о том, что, несмотря на то что Бог творит мир, он сознательно ограничивает свое явное действие в нем[79]79
«Книга вопросов и ответов» построена в виде диалога учителя и ученика. Первый вопрос, который задан наставнику, касается присутствия Бога в мире: пребывает ли Он в творении по природе (кйанаиф, kyānāʔīṯ), через волю (цевьянаиф, ṣeḇyānāʔīṯ) или через явные действия (са'ораиф, sāʕōrāʔīṯ). Отвечая на этот вопрос, Иосиф Хаззайа говорит, что по природе Бог неприступен для мира, через волю присутствует в нем постоянно, а Его присутствие через явные действия ограничено в творении.
Иосиф Хаззайа. Книга вопросов и ответов. Мемра I. Оригинальный текст доступен в рукописи: Baghdad, Chaldean Patriarch of Babylon 131 (olim Diyarbakir 100) (16th c.), f. 7r. – 10v.
«Но не будем, оттого что воля Бога пребывает в творении постоянно, а Свое явное действие Он показывает в нас время от времени, полагать, что и в разумных существах воля Бога пребывает таким же образом и [так же время от времени] показывает явное действие». (Ibid. f. 9v. – 10r.)
В неразумном творении Бог не показывает чудеса каждый день, Он редко вмешивается в ход вещей (Иосиф Хаззайа, как и другие сирийские мистики, пишет о чудесах весьма сдержанно), а в разумных существах Он, напротив, делает свое присутствие явным. Собственно, вера мистиков в то, что человек может ощутить присутствие превосходящей его реальности, основывалась на том же тезисе.
[Закрыть]. И единственное явное присутствие Бога здесь – это человеческое сознание, спрятанный в колодце божественный свет.
Филипп: Значит, мы можем стать Иисусом в каком-то смысле?
Максим: Во всяком случае, можно сказать, что Бог присутствует в мире ровно в той мере, в какой люди позволяют ему присутствовать, находя или не находя в себе этот внутренний свет. Если они не позволяют ему присутствовать, они увеличивают количество страдания, и страдания Бога в том числе. И, так сказать, путь к мистической революции – это открыть Бога в себе как можно большему числу людей.
Филипп: Получается, что баланс добра и зла в мире зависит лично от тебя?
Максим: Да. Еще один наш друг, Феодор Мопсуестийский, как мы уже говорили, отрицал первородный грех, но признавал, что из эпохи в эпоху люди перенимают от своих предков склонность к худшему. Другими словами, каждое поколение получает от предыдущего некий «багаж», располагающий к совершению собственного зла. А Иисус дал людям возможность остановить этот круговорот[80]80
В комментарии на книгу пророка Ионы Феодор писал: «…Блаженный Павел говорит, что Писание всех заключило под грехом, чтобы нам быть оправданными верой (ср. Гал. 3:22, 24), показывая, что мы переняли у предков свойственную людям склонность к худшему, дабы познать, что имеем нужду в Божественной благодати для познания и приобщения к высшему благу». Фраза «мы переняли» соответствует здесь греческому ἐπαιδεύθημεν – буквально «мы были обучены». Речь идет не о том, что мы приобщились злу предков в силу своего рождения, а о том, что мы восприняли от них определенные модели мышления и поведения, влияющие на наш выбор.
Там же Феодор говорит, что внезапное раскаяние ассирийцев, ставшее ответом на проповедь Ионы, было для пророка знаком «грядущего изменения состояния человечества». Это изменение «должно совершиться во время пришествия Господа Христа, когда Он намеревался действием Божественной благодати всех обратить от худшего к лучшему». Масштабное обращение людей в христианство в первые века существования этой религии означало для Феодора, помимо прочего, что люди не обречены следовать пути своих предков. Этот мотив не раз звучит в раннехристианской литературе.
Русский перевод процитированного текста доступен здесь: Феодор Мопсуэстийский. Предисловие к толкованию на книгу пророка Ионы / Перевод с древнегреческого и вступительная статья иерея Бориса Тимофеева // Богословский вестник. – 2015. – № 16–17. – С. 268–269.
[Закрыть].
Филипп: К слову, о детях и поколениях: это похоже на современные психологические теории о том, как человек воспроизводит родительские паттерны по отношению к своим детям. Например, если кого-то били в детстве, этот кто-то будет поступать так же со своим ребенком.
Максим: Да, но сегодня все чаще проявляется установка, что человек может остановить это в себе. Во всяком случае, если я понимаю, что во мне действует сценарий, усвоенный от моих родителей, я могу это остановить.
Филипп: Хорошо, если вернуться от детской психологии к мистикам, все равно никуда не девается вопрос о том, как спокойно ложиться спать, что делать со злом, к которому ты – по крайней мере, прямо – непричастен?
Максим: Да, действительно, когда мы говорим о том, что можем остановить зло в себе, это еще не хеппи-энд. Это не успокаивает. Ницше писал[81]81
«Когда я всматриваюсь в эту эпоху глазами какой-нибудь отдаленной эпохи, мне не удается найти в современном человеке ничего более примечательного, чем его своеобразная добродетель и болезнь, называемая „историческое чувство“. Это – начатки чего-то совершенно нового и неизвестного в истории: если бы предоставили этому ростку несколько столетий и больше, то из него в конце концов могло бы выйти дивное растение с таким дивным запахом, ради которого обитать на нашей старой Земле было бы приятнее, чем прежде. Мы, нынешние люди, и начинаем позвенно создавать цепь будущего весьма могущественного чувства – едва ли и сами мы знаем, что мы делаем. Нам почти кажется, что дело идет не о новом чувстве, а об ампутации всех старых чувств, – историческое чувство есть еще нечто столь бедное и холодное, что многие пронизываются им, как ознобом, и становятся от него более бедными и более озябшими. Другим оно кажется признаком подкрадывающейся старости, и наша планета предстает им точно некий унылый больной, который, силясь забыть свое настоящее, записывает себе на память историю своей юности. На деле такова одна грань этого нового чувства: кто способен чувствовать всю историю людей, как собственную историю, тот воспринимает в некоем чудовищном обобщении всю тоску больного, думающего о здоровье, старика, вспоминающего грезы юности, любящего, разлученного с любимой, мученика, теряющего свой идеал, героя вечером после битвы, которая ничего не решила и все же нанесла ему ранения и утрату друга, – но нести в себе эту чудовищную сумму всяческой тоски, мочь нести ее, и при всем том быть еще героем, который с наступлением второго дня битвы приветствует утреннюю зарю и свое счастье, как человек, вмещающий горизонт тысячелетий до и после себя, как наследник всей преимущественности былого духа, и наследник, взявший на себя обязательства, как наиболее знатный из всех старых дворян и в то же время первенец нового дворянства, которое и не снилось всем прежним эпохам: все это принять в душу, древнейшее, новейшее, потери, надежды, завоевания, победы человечества; все это, наконец, нести в одной душе и вместить в одном чувстве – это должно было бы повлечь за собой такое счастье, которого до сих пор не ведал еще человек, – божественное счастье, исполненное силы и любви, полное слез и полное смеха, счастье, которое, словно вечернее солнце, постоянно сорит неисчерпаемыми богатствами и ссыпает их в море и, словно это солнце, лишь тогда чувствует себя богаче всех, когда и беднейший рыбак правит еще золотым веслом! Это божественное чувство да наречется тогда – человечность!»
Фридрих Ницше. «Веселая наука». 337. Будущая «человечность». Перевод Карена Свасьяна.
[Закрыть], что наступит однажды время, когда люди научатся историческую боль переживать как свою собственную. Возможно, это время уже наступило, потому что многие из нас сейчас испытывают эти переживания. У Исаака Сирина есть метафора ныряльщика за жемчужиной[82]82
Ср. образ жемчужины у Иосифа Хаззайи в предисловии Максима Калинина.
[Закрыть]. И я осмыслил ее так: морю все равно, ныряльщик ты или бревно. А тебе не все равно. Ты не сдержишь море, но ты найдешь жемчужину. Ты можешь ее и не найти, но если не нырнешь, точно не найдешь. Другими словами, даже если обстоятельства пересиливают меня, я – субъект, а не объект. Те тексты, о которых мы только что говорили, с одной стороны, приглашают нас шагнуть в черную дыру встречи с Богом, с другой – напоминают нам о нашей ответственности, а с третьей – оставляют нас с этой болью. Там, где мы можем что-то сделать, мы принимаем ответственность и действуем, а там, где не можем, остаемся с болью. И наша совесть подскажет, где мы можем, а где не можем. Я бы сказал, что это то отчаяние, из которого рождается субъектность. И сирийские мистики оставляют нас в этом отчаянии.
Филипп: В одном стихотворении Михаила Айзенберга есть такие строчки:
Там, где совсем черно, мистики видят какой-то свет?
Максим: Да, мистики настаивали на том, что, делая шаг в сторону безнадежного, человек почувствует рядом с собой божественную силу, которая ускользает от его рационального восприятия. Работая с тем, что есть перед нами, делая шаги, глядя друг другу в лицо, мы сможем впустить в мир тот свет, который теологи пытались описать, – и только там, изнутри действия-друг-к-другу, почувствовать, что мир пронизывает нежность внимательного взгляда. Та нежность, которую сирийские мистики пытались уловить словом хотя бы немного, чтобы кто-то поверил, что за ней по-прежнему стоит идти.
Филипп: Будем считать, что это тот хеппи-энд, которого мы заслуживаем.
Отрывок из романа Феликса Светова «Дети Иова»
От сигареты у меня голова совсем покатилась, держусь руками за стол.
– Благодатная комнатка… – щебечет и щебечет моя сожительница. – Нянюшка твоя, царство ей небесное, святой жизни была женщина, вот и она в комнатке осталась. Тебя любила, родителей твоих почитала, отказала тебе комнатку… Отказала! Как же тут откажешь, намучилась небось с твоей пропиской, чего-чего, видать, не было, пока тебя прописала, а не вспоминаешь… Неужто могилки не навестишь – на Пасху или в Родительскую? Одного дружка осудил, второго… а собственные грехи, стало быть, различаешь: об одних помнишь, а другие забыл, как бы их и не было?.. Так и говоришь себе: я крещением очистился, все, что было, – списано, хозяин-барин, чего хочу – помню, а чего не хочу – и не было!.. Жизнь длинная, Пашенька, даже у кого она короткая, все равно длинная, а сколько в ней нагрешишь? Забыть легко, а если тут не тревожат, там вспомнят. Вера не Первомай, Пашенька. Чем ближе ко Христу, тем горячей. Ты вон далеко, и то тебя печет. А стань-ка поближе…
– Кто вы такая? – спрашиваю. – Почему у вас… такое имя? Что вам надо от меня?
– Имя у меня божественное, – говорит, – а кто я, ты сам подумай, зачем я у тебя – не догадался? Я совесть твоя, кто еще? Ты думал, она у тебя из себя какая, совесть, – барышня длинная коса, голубые глазки? На тебе порча, Паша, а я из тебя ее выгоню. Тебя приворожили, может, сглаз, может, еще чего – это как бесов выгонять. Станешь на коленки… Вот допей водочку, мне она не помеха.
И я выпиваю последние полстакана, и моя комната, мое пристанище, логово – выплывает вместе со мной – куда?.. Я боялся остаться один, я не хотел – один, я просил, чтоб меня услышали… Что просил, то и получил.
– Вот и хорошо, – говорит, – выпил, и на здоровье. Встань-ко под иконой на коленки, перекрестись да лбом об пол. Три раза.
Она за спиной у меня, тень на стене наклонилась, грозит пальцем…
– На море, на окияне, – слышу я у себя за спиной, – на острове Буяне стоит церковь соборная, богомольная. В этой церкви соборной, богомольной стоит Мать Пресвятая Богородица. Она книгу Евангелие читает, сама слезно плачет, отговаривает: от колдуна, от колдуницы, от воротника, от воротницы, от завистника, от ненавистника. От завистницы, от ненавистницы, от худого часа, от худого глаза…
Качается на стене черная тень, шлепает нижняя губа, как заячье ухо, шепчет и шепчет:
– …От девичьего, от молодичьего, от ночного, полуночного, от денного, полуденного, от часового, получасового, от серого глазу, от желтого глазу, от черного глазу, который этого человека шутит и сушит. Он тебе лиха не льстил, зла не творил, вынь свои недуги из всего тела белого и из больной головы…
Шепчет и шепчет, грозит черным пальцем на стене:
– …А если ты не перестанешь этого человека шутить и сушить, я пойду Богу помолюся, Христу поклонюся, к Илье пророку и Иоанну Предтече, они пошлют на вас тучи грозныя, громом вас побьют, молньей вас пожгут, сквозь пепел, сквозь мать сыру землю пробьют. О, Матушка Пресвятая Богородица, могла Ты Бога Спаса народить, помоги Ты нам от всякого нечистого духа, и от лихого глаза, и от худого часа отговорить…
Тень на стене качается, шепчет, уже не разобрать…
– Три раза об пол, – говорит, – и спи где стоишь, а утром проснешься, я тебя с иконы умою, как рукой снимет.
– Значит, это правда, – спрашиваю я нависшую надо мной тень, – это Он ему попускает всех пробовать на зуб, на цвет, на запах, всех пробует, всех путает, а кто устоит?
– Он дьяволу попускает, – говорит тень на стене, – дьяволу попускает, а твою душу поддерживает, не дает креста не по силам.
– Я не про себя, я про нее: почему Он ее погубил – за что?
– За дело, – говорит, – за похоть и блуд, за нераскаянный грех.
Она здесь, как и вчера была там, за стеной, и слышала нас, но сейчас она не за стеной, она здесь, рядом, я слышу ее как дуновенье…
– Ты здесь, Алена, ты слышишь меня?
– Здесь, – отвечает, – я здесь, Паша.
– Ты не умерла, это не тебя… туда?
– Я говорила тебе, всегда говорила, а ты не слушал – не для тебя, не надо тебе, как хорошо, что я спала не с тобой! Я дождусь тебя, Паша, вечность – миг, а за той вечностью, где мне гореть, другая вечность. Ты меня отмоли, любовью отмоли. Мне долго гореть, вечно гореть, но за ней будет другая, если ты…
Светится икона, глаза прямо в душу – Его глаза, Ее глаза…
– За что? – спрашиваю я. – За что Ты так с ней, Господи, почему она должна за всех, за них за всех, за нас за всех, за все эти тысячи лет, за меня?..
– В третий раз мяукнул кот, – слышу я за спиной, – ежик писк свой издает…
– За что, – говорю я, – за что Ты сделал так со мной, я знаю себя, а Ты знаешь меня, я был добрым, а стал злым, я был сильным, а теперь у меня руки дрожат, и утром я не могу встать, я всех любил, а сейчас никому не верю – и все это оттого, что я надел крест – зачем он мне, что Ты со мной сделал, зачем послал мне любовь, а Сам затоптал ее?..
– И повешенного пот на огонь костра стечет… – слышу я за спиной.
– Зачем Ты так поступил со мной – за что? – спрашиваю я.
– А ты, голубчик, отдай мне икону, зачем она тебе, – шепчет надо мной скрюченная тень, шлепает нижней губой, как заячьим ухом, – она тебя в грех ввела, для тебя все соблазн: и похоть – соблазн, и блуд – соблазн, и смерть – соблазн, и святыня – соблазн. Отдай, отдай икону, это она, она тебе и спать с ней не дала, она под ней спать не хотела, а тебе то и надо было, только того надо, ты бы раньше отдал, она бы осталась у тебя, переспала бы с тобой, ей все равно с кем, а иконы боялась – кровь поповская блудит, а жжет, а теперь за то отдай, что раньше не отдавал, они все равно думают, уверены, ты давно ее пропил, одним грехом больше, одним меньше, чего тебе – отдай, отдай, чего боишься?
– Я никого не боюсь, – говорю, – я им всегда говорил правду, а они только смеялись, я ничего никогда не скрывал, а они мне не верили, я их всех с детства любил, а они только себя, я хотел любви, искал любви – и нашел, она нашла меня – зачем Ты позволил ему путать меня, я уже не знаю, кто я, кто Ты, где я, зачем Ты втоптал меня в грязь, в ничтожество, в смрад – за что?
– Отдай, отдай, – шепчет, шлепает заячьим ухом на стене, – все перед тобой виноваты, а ты лучше всех, чище всех, за что они тебя…
Темнеет икона, искажается лик, не узнать, и… моргает мне черным, чужим глазом…
– Да возьми! – кричу я и не помню себя. – Бери ее и отстань от меня!
Черная тень наклоняется надо мной, губа висит до груди, корявая рука тянет скрюченные пальцы в угол – длинные, тонкие, черные хватают икону.
– Отдал! Отдал! И повешенного пот на огонь костра стечет…
Икона уже черная, обугленная, безликая доска, поднимаются по стене, вцепились в нее скрюченные пальцы, в другой руке топор, черная слюна капает на черную доску…
– Мы ее сейчас на щепочки, на лучиночки для самовара…
Топор колет доску пополам, потом еще пополам, потом еще и еще…
– Отдал! Отдал!.. – шипят, визжат за спиной.
– И не увидите лица моего… – слышу я дуновенье.
Оно летит во мне, выходит из меня, меня покидает, исчезает совсем – и нет ничего, пусто. Тишина падает на меня. Страшная пустая тишина, как в той комнате, за замазанной чем-то стеклянной дверью, где беззвучно кричит лишенная души, оставленная Богом глина…
Я лежу на полу в углу своей комнаты, на столе тусклая лампочка-грибок… Это я, это мой дом, все это со мной.
Я поднимаюсь на колени и гляжу на кровать: старуха спит, всхрапывает, тонкие темные руки лежат поверх одеяла, а повернуть голову и посмотреть вверх на икону я не могу. Никогда теперь не смогу.
Никогда?!
1979–1980
Глава 5
Выгорание,
или
Где найти силы и вдохновение?
Филипп: Слово «ресурс» у меня ассоциируется с работой. И не только потому, что моя работа меня вдохновляет, а еще потому, что во всяких пресс-релизах часто пишут, например, так: «На ресурсе Arzamas вышел курс о сирийских мистиках, аде, игрушках, эросе и прокрастинации». Я понимаю, что в данном случае слово «ресурс» используется в узком техническом смысле, но мне и правда всегда хотелось, чтобы Arzamas давал людям ресурс, был бы для них таким живительным источником – как глобальная антология всего самого интересного о литературе, искусстве, истории, философии. А в чем сирийские мистики находили для себя ресурс? И вообще, стояла ли перед ними проблема его отсутствия или поиска?
Максим: Хороший вопрос. Как мистики не выгорали? Ведь их жизнь была очень однообразной. Если они жили в монастыре, то это страшная рутина: одни и те же лица, занятия, очень строгий круг богослужений, а за пределами богослужений ты тоже делаешь все время одно и то же. Они могли заниматься ручным трудом – плести корзины, например, потому что считалось, что это избавляет от уныния. Могли переписывать и читать книги. То есть, в общем-то, не было внешних впечатлений, если только арабов с их завоевательными походами не считать впечатлениями. Но, как правило, они жили в полном уединении.
Филипп: А можете нарисовать картину – это как? Ты сидишь в пещере? В пустыне? В горах?
Максим: Самый распространенный вид отшельничества, описанный в монашеской литературе того времени, – нахождение в келье: в данном случае речь идет не о комнате в монастырском общежитии, а о небольшой хижине в окрестностях монастыря (с одной комнатой и с засовом, чтобы иметь возможность защититься от диких зверей). Отправка монаха в такую келью была праздником, существовала целая церемония освящения кельи. Но монах, который сталкивался с опытом уединения в первый раз, понимал, что вся эта торжественность – не столько праздник, сколько проводы в непростое путешествие. Что видел житель кельи из окна или в проеме двери? Я ездил в Тур-Абдин и побывал в местах, которые можно сравнить с пустынями, где жили мистики. Либо это холмы (их горами не назовешь в строгом смысле слова) с редкой растительностью, либо степи. Впрочем, из текстов мы знаем и о монастырях на склонах высоких гор – и не только из древних текстов, в современных тревел-блогах тоже пишут о развалинах горных монастырей в тех местах. Мы с коллегой думали пробраться в одно такое место в Иране. Более же радикальная форма уединения для опытных монахов состояла в том, чтобы жить в пещерах, куда путь от монастыря или иных обитаемых мест был затруднен, – так, чтобы не иметь никакой рациональной опоры и шагнуть в полную неизвестность.
Филипп: Отлично. Келья или пещера, пустыня или невеселые холмы за окном, день начался. Давайте попробуем описать один день сирийского мистика?
Максим: Представьте, что вы находитесь в полном одиночестве. Допустим, вы заперты в своей квартире на неделю.
Филипп: Домашний арест?
Максим: Как вариант. При этом у вас нет интернета, почти нет книг, да и бумаги ограниченное количество. Что вы будете делать в этой ситуации? В «Послании о трех степенях монашеского жительства» У Иосифа Хаззайи мы можем прочитать, как он советует организовывать свой день: ранний подъем, определенное количество простираний перед крестом, молитв, чтение библейского текста и святоотеческих наставлений[84]84
Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграфы 73–83. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 90, 92, 94, 96, 98, 100, 102, 104.
[Закрыть]. Строго говоря, Иосиф описывает одну основную книгу, которую нужно было читать, и, наверное, для современного читателя, особенно гуманитария, это тоже звучит несколько депрессивно. Более того, Иосиф Хаззайа рекомендовал не отвлекаться от этого небольшого круга занятий даже ночью и предлагал одну часть ночи молиться, вторую – читать, а третью – размышлять и петь, как-то в принципе не упоминая о сне[85]85
«А всю ночь проводи в бодрствовании тела и души, разделив ее на три части: одна – для псалмов и коленопреклонений; другая – для чтения; и третья – для размышления (хэрга д-рэ'йана, hergā d-reʕyānā) и сладостных слов припевов и гимнов, написанных Святым Духом. И пусть будут они тебе наслаждением в течение всей долгой ночи. Инок, проводящий время с вечера до утра в бодрствовании разумом, подобен ангелам света, непрестанно воспевающим Трисвятое нового века.
Блажен инок, который удостоился тех неизъяснимых благ, что в бдении ночами даются тем, кто предали себя этой торговле (тагурта, taˀḡurtā). Нет инока, который бы проводил всю ночь в бдении и не пребывали бы его помыслы днем в сосредоточении (харгин, hārgīn) на благах нового века. Потому что бдение по ночам ослабляет телесные страсти, утончает душевные движения и наполняет светом внутренние чертоги ума, а демона блуда и гнева повергает под ноги ума. Так что всякий, кто проводит ночь в бдении, не ведет днем борьбу с демонами, потому что победил их бодрствованием ночью».
Там же, параграф 83. Оригинальный текст доступен здесь: Ibid. P. 102, 104.
Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Андрея Пономарева.
[Закрыть].
Филипп: Однообразие, одиночество, лишение сна. Монахи-пустынники живут в режиме, который вы описали, на протяжении года, двух, трех – на протяжении десятилетий. Как им это удается? И ради чего они это делают?
Максим: Они любили вспоминать притчи Иисуса о жемчужине и купце[86]86
«Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее». (Мф. 13:44–46.) Об образе жемчужины у сирийских мистиков см. предисловие Максима Калинина (Иосиф Хаззайа – о жемчужине, которую важно уберечь и не променять на малостоящие вещи), а также главы 4 (о ныряльщике за жемчужиной у Исаака Сирина), 7 и 10.
[Закрыть]. Человек отдает все ради поля, на котором спрятано сокровище. Эти слова – о выборе, о том, что человек считает ценным. Но здесь есть еще один смысл: внутри чего-то обыденного может оказаться что-то очень важное. Иосиф Хаззайа говорит: то состояние, которого достигает мистик, становится для него сайбартой (saybartā), пищей, источником поддержки[87]87
Иосиф Хаззайа. Послание другу. Параграф 5. Русский перевод доступен здесь: Иосиф Хаззайа. Письмо о действии, происходящем от благодати / Перевод с сирийского М. Г. Калинина, комментарии А. М. Преображенского и М. Г. Калинина // Богословский вестник. – 2016. – № 20–21. – С. 332.
[Закрыть]. А Иоанн Дальятский даже приводит такой образ: земля, из которой сделан Адам, была для него одновременно матерью и источником пищи – и сравнивает действие Духа с этой землей[88]88
Иоанн Дальятский. Главы о ведении. Глава 36. Оригинальный текст доступен в рукописи: Cambridge Add. 1999 (1573), f. 59r.
[Закрыть].
Филипп: Земля как источник пищи, надеюсь, не в буквальном смысле?
Максим: Должен вас огорчить. Тот же Иосиф Хаззайа описывает невероятную радость, которую может переживать человек, так что он забывает про еду и земля ему становится хлебом[89]89
«И от силы радости и ликования сердца не умеет человек удержать свои чувства, ведь из-за действия этого огненного движения не может человек стерпеть его. Посему, как только простирается сие самое огненное движение в душе, тотчас падает он на землю и прах, который на ней, ест, будто хлеб, от пыла (рэтха, reṯḥā) Божественной любви (хубба, ḥubbā), и воспламенения (шулхава, šulhāḇā), и пылания (йакдана, yaqdānā) жара ее».
Иосиф Хаззайа. О духовном созерцании. Параграф 4. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 02.11.2023).
[Закрыть]. А Несторий Нухадрский в одном тексте повторяет многие слова Иосифа и говорит, что в этом состоянии, если возможно (!), ты даже ешь землю, и она кажется тебе слаще меда[90]90
«…Когда от радости, кипящей в сердце его, столько раз он, если возможно, и землю хватает зубами своими, и пыль на ней целует, склонившись перед Крестом, и она сладка для него, как соты с медом!»
Несторий Нухадрский. О начале движения божественной благодати. Параграф 4. Оригинальный текст доступен здесь: Berti V. Grazia, visione e natura divina in Nestorio di Nuhadra, solitario e vescovo siro-orientale († 800 ca.) // Annali di scienze religiose. 2005. Vol. 10. P. 235.
[Закрыть]. Так что земля в самых разных смыслах. Но для них это было просто выражением крайней степени радости – когда человек чувствует, что все сошлось, что он обрел свою цельность и он счастлив. Если на вас накатило подобное чувство, вы, наверное, можете сказать, что готовы плясать на столе.
Филипп: Я в такие моменты ем снег и сплясать могу, это правда.
Максим: Ну вот видите. А Иоанн Дальятский в одной из своих бесед вспоминает монаха, который, ощущая в сердце обжигающую божественную любовь – рэхмфу (reḥmṯā), – не мог сдерживать слов[91]91
См. об этом главу 7.
[Закрыть]. Иоанн пишет, что счастье это было так велико, что сведущие бы это осудили, а несведущие решили бы, что он сошел с ума[92]92
Иоанн Дальятский. Беседа 29. О любви и эросе. Оригинальный текст доступен в рукописи: Mardin, Church of the Forty Martyrs, Orth. 418 (1470/1), f. 65r.–v.
[Закрыть]. Наверное, каждый, кто был по-настоящему счастлив, может представить, о чем идет речь.
Филипп: Но что за источник силы открывает в себе мистик, который поддерживает его и даже заменяет ему обычную еду?
Максим: Про еду Исаак Сирин заботливо замечает, что в этом состоянии нельзя находиться долго, иначе ты просто умрешь от голода[93]93
Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 56 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово пятьдесят шестое. Прекрасные рассуждения о жизни человеческой / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 565.
[Закрыть]. А если говорить об источнике, то в текстах мистиков я нахожу описания двух путей к нему. Один – уже знакомый нам образ колодца. Или вообще образ раскапывания чего-то скрытого.
Филипп: Как у Егора Летова.
Максим: Один из самых важных для меня текстов! Когда я узнал его, я увлекался библейской критикой – реконструкцией того, как библейские тексты выглядели на самых ранних этапах своего существования и что они значили для своих первых читателей. В шутку, но иногда и всерьез я связывал слова Летова с тем, как ты докапываешься до текста Библии сквозь вероучительные споры, обряды и вообще все то, чем обросло христианство за многие века. Мне даже стали сниться сны про то, как я сижу на берегу зимней Яузы и раскапываю угольки в оледенелой земле. А сейчас я сказал бы, что путь пяти созерцаний, о котором мы говорили[95]95
См. приложение к главе 1 – «Еще четыре ступени».
[Закрыть], – это не уход от реальности, а стремление докопаться до самого подлинного в себе через все трудное и неприятное. То самое дно колодца[96]96
См. главу 4.
[Закрыть]. Летова я открыл для себя одновременно с Феодором Мопсуестийским, и у обоих почувствовал волю к вечной весне через честный взгляд на изнурительный мир. Я даже говорил себе, что Летов – это перевоплощение Феодора Мопсуестийского.
Филипп: Кстати, настоящее имя Егора Летова – Игорь, Игорь Федорович. Все сходится (почти).
Максим: Ничего себе – он даже имя себе поменял, как в монашеской традиции.
Филипп: Получается, когда ты погружаешься внутрь самого себя, ты находишь там не кучу дерьма, а сокровище.
Максим: Куча дерьма тоже вполне вероятна, но на самом дне все равно будет сокровище. Это как золотая ваза на дне деревенского туалета.
Филипп: Сравнение с деревенскими туалетами мне довольно близко, потому что одна из самых полезных вещей, которые я сделал за последние 25 лет, – построил вместе с товарищем небольшой сортир типа скворечник на руинах скифского и древнегреческого поселений. Когда мы приехали на археологические раскопки, первым нашим заданием было вырыть выгребную яму. И вы знаете, в тот год я действительно нашел маленькую античную бусину. Не помню, в том ли месте, где мы копали сортир, но это была настоящая древнегреческая бусинка.
Максим: А ведь с туалетом вы не один такой. Великий византийский православный автор VIII века Иоанн Дамаскин, по преданию, долго состоял на службе у халифа, а потом ушел в один из палестинских монастырей. К тому времени он уже был прославленным гимнографом и богословом, и никто из монахов не решался взять его себе в ученики. Только один старец согласился и дал ему самое тяжелое послушание, какое только Дамаскин мог себе вообразить. Как вы думаете, какое?
Филипп: Вычистить выгребную яму?
Максим: Он запретил ему писать.
Филипп: Почему это тяжелейшее испытание?
Максим: Потому что Дамаскин был поэт, богослов и философ – он не мог не писать, это была его потребность. Он держался с большим трудом – до тех пор, пока к нему не пришел монах, у которого умер родственник, и не попросил его написать что-нибудь в утешение. Тогда Иоанн не выдержал и сочинил очень красивый гимн «Кая житейская сладость пребывает печали непричастна». И этот гимн до сего дня исполняется на отпевании.
Филипп: Хорошо, что Дамаскин ослушался. А при чем здесь туалеты?
Максим: Притом что за это старец заставил его выгрести все сортиры в этом монастыре.
Филипп: Ого, это похлеще, чем мое археологическое задание.
Максим: Да, он решил подвергнуть Учителя Церкви самому унизительному наказанию, так что Иоанн Дамаскин теми же руками, которыми писал каноны, выгребал сортиры.
Филипп: Кажется, мы сейчас подходим вплотную к ответу на вопрос, который мы задавали в самом начале: в чем сирийские мистики находили вдохновение? Если для Дамаскина наказанием становится не писать, то писать для него – это способ, прошу прощения, поддержания себя в ресурсном состоянии?
Максим: Да, безусловно. Мистики просто не могли не заниматься творчеством. Звучит несколько анекдотично, но монахи-безмолвники написали целые тома о том, как прекрасно безмолвие. Иоанн Дальятский, Иосиф Хаззайа, Исаак Сирин – все они написали в затворе множество удивительно поэтичных произведений.
Филипп: То есть в окружении акрид, колючек, проходящих мимо вооруженных людей и других рутинных обстоятельств то, что тебя спасает от этой рутины и заставляет продолжать двигаться день за днем к совершенствованию самого себя, к раскапыванию своего внутреннего колодца, – это творчество?
Максим: Я бы сказал точнее. Чередование своего собственного творчества и восторга перед чужим (в основном, конечно, перед библейскими текстами). Помните, я говорил, что первая ступень созерцания – это изумление, например, перед текстом? А творчество – это то, что поддерживает тебя в этом состоянии. И наоборот. Ведь при том, что библейский текст – это и трэш, и фильм ужасов, и триллер, все же он обладает поразительным свойством вовлекать тебя и удерживать в изумлении – сюжетами, нарративами, иносказаниями, тонкими деталями и даже противоречиями и загадками. Именно это помогало им находить в себе силы восторгаться чужим и создавать свое.
Филипп: Но невозможно же все время поддерживать себя в таком состоянии? Наверняка у сирийских мистиков бывали моменты, когда они сбивались и чувствовали себя потерянными?
Максим: У Исаака Сирина есть трактат с говорящим названием «Слово о густом мраке». В нем он описывает, что вслед за периодами эйфории приходит ощущение подавленности и даже вины, своеобразное похмелье. Сирин говорит: не вини себя – это неизбежно, это нужно для того, чтобы почувствовать границы самого себя, границы собственной природы[97]97
Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 49 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово сорок девятое. Об унылом мраке, бывающем во время безмолвия у тех, кто проводит житие, [исполненное] ведения / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 560–562.
[Закрыть].
Филипп: Значит, у нас есть пять созерцаний, и это специфическое учение сирийских мистиков, которое можно принять, особенно если ты имеешь соответствующую религиозную систему координат. А если вы видите себя вне религии, вне веры, остаются творчество и восторг. Но и без Исаака Сирина можно понять, что творчество – это хорошо. А что делать людям, у которых нет возможности вести подобный образ жизни, – молодым матерям (или отцам), например, или просто человеку, который занят какими-то более насущными делами, чем чтение или написание прекрасного?
Максим: Вот тут я бы вернулся к рассуждению о двух путях к источнику, о котором речь была выше. Все это время мы говорили о первом пути – отправиться вглубь. А второй я бы описал так: сокровища разбросаны под ногами. В первом случае у нас есть маршрут, который нужно пройти. Во втором случае у нас есть та рутина, что окружает нас прямо сейчас. И тут я вновь вспоминаю Феодора Мопсуестийского. Все его богословие основано на простом принципе: мир – это школа для ангелов и людей. А значит, нет разделения вещей на высокие и низкие, важные и неважные. Я как-то сформулировал это так: нет разделения дел на более духовные и менее духовные, высокие и низкие. Писать статьи мне обычно интереснее, чем мыть посуду или отчищать налет от раковины. Но я вижу соизмеримую глубину в том и другом – думаю, сейчас я могу на полном серьезе, без кокетства это говорить. И когда вдохновения и восторга не остается, я просто держу в голове мысль: у того, что я вижу сейчас, есть глубина. Я могу посвятить весь день рутинным делам, и он не менее осмыслен, чем те периоды, когда я работаю над своими проектами и воодушевлен тем, как дело быстро движется.
Филипп: Это похоже на мультфильм «Душа». Там оказывается, что главное – это умение видеть жизнь в незначительных, казалось бы, вещах – в падении листьев, отблеске солнца или в каких-нибудь мелочах в твоих карманах. Кажется, кстати, главный герой в мультике всякие фантики и обрывки ниток в кармане тоже называет сокровищами. Когда вы говорите о сокровищах под ногами, вы это имеете в виду?
Максим: Один из главных принципов созерцания у сирийских мистиков – разглядеть всерьез то, что раньше касалось фоном. У Иосифа Хаззайи есть небольшое сочинение о семи глазах Бога…
Филипп: Семи глазах Бога?!
Максим: Это видение библейского пророка Захарии[98]98
«И было ко мне слово Господне: руки Зоровавеля положили основание дому сему; его руки и окончат его, и узнаешь, что Господь Саваоф послал Меня к вам. Ибо кто может считать день сей маловажным, когда радостно смотрят на строительный отвес в руках Зоровавеля те семь, – это очи Господа, которые объемлют взором всю землю?» (Зах. 4:8–10.)
Зоровавель – персидский наместник Иудеи из рода царя Давида, под предводительством которого первая партия иудейских пленников вернулась из вавилонского плена в Иудею.
[Закрыть]: он говорит о семи глазах Бога, смотрящих на всю землю. Семь здесь – символ полноты. Но вот Иосиф Хаззайа решает истолковать эти глаза как символы мистического опыта. И первый глаз для него – это изумленное осознание того, что мир пришел из небытия в бытие. То есть само существование мира – уже повод замереть в удивлении: я привык воспринимать это как данность, а ведь это уже чудо.
Филипп: Как у Пастернака: «вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили»[99]99
«– Воскресение. В той грубейшей форме, как это утверждается для утешения слабейших, это мне чуждо. И слова Христа о живых и мертвых я понимал всегда по-другому. Где вы разместите эти полчища, набранные по всем тысячелетиям? Для них не хватит вселенной, и Богу, добру и смыслу придется убраться из мира.
Их задавят в этой жадной животной толчее.
Но все время одна и та же необъятно тождественная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обновляется в неисчислимых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили.
‹…›
Наконец, последнее. Не о чем беспокоиться. Смерти нет.
Смерть не по нашей части. А вот вы сказали талант, это другое дело, это наше, это открыто нам. А талант – в высшем широчайшем понятии есть дар жизни.
Смерти не будет, говорит Иоанн Богослов, и вы послушайте простоту его аргументации. Смерти не будет, потому что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная».
Борис Пастернак. «Доктор Живаго». Часть третья. Елка у Свентицких. 3.
[Закрыть].
Максим: Да, именно так! Созерцание начинается с того, что фон перестает быть фоном. Но твоя оптика меняется не сразу. И в чем еще настраивать ее, если не в рутинных делах?
Филипп: Неожиданный поворот. В самом деле, новое оказывается под ногами буквально.
