Текст книги "Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости"

Филипп: То есть Мелания, получается, бабушка мистиков, учительница учителей.

Максим: Получается, что так. Причем Евагрий из Египта писал ей письма, обсуждал с ней философские вопросы, и мы знаем, что его с Меланией связывала дружба.

Филипп: Это очень красивая история. К тому, что вы сказали, мне хочется привести цитату Григория Нисского (видите, я потихоньку начинаю читать людей, живших в ту эпоху). Он жил в IV веке, то есть примерно тогда же, когда Евагрий и Мелания. Тогда еще Рим стоял и депутатов Госдумы не было – по крайней мере, некоторых из тех, с которыми мы имеем дело. Так вот, Григорий Нисский, богослов и Отец Церкви, сказал следующее: «Женщина есть образ Божий, как и мужчина, оба пола равноценны. Более того: способен мужчина соперничать с женщиной, решительно направляющей его жизнь?»

Максим: А Григорий знал, о чем говорил, потому что знаете, кто его жизнь направил? Его старшая сестра Макрина. И она героиня многих его богословских трактатов. И в то же время Григорий Нисский – это один из учителей Евагрия: видите, как все сходится со всех сторон.

Филипп: Все сходится! Если бы меня одноклассники спросили сегодня, возможна ли дружба между мальчиком и девочкой, я бы ответил: «Безусловно, да». Спасибо сирийским мистикам. Басимо йо, Максим, что помогли мне закрыть этот вопрос.

Максим: Галабе-галабе басимо-йо. Это очень-очень приятно. Техве амхон басимуфа. Да пребудет с вами сладость.

Глава 7
Успех,
или
Как понять, что делаешь что-то важное и нужное?

Филипп: Максим, вы делаете так много всего: преподаете, переводите тексты, издаете рукописи, выступаете с открытыми лекциями, ведете подкасты и пишете книги. Не говоря уже о том, что вы воспитываете четверых детей. Вы, наверное, чувствуете себя очень успешным человеком?

Максим: Смотря что считать успехом. Дело в том, что слово «успех» связано с глаголом «успевать». И вот это мне как раз трудно дается. Я нахожу свое дело очень важным и счастлив, что оно движется. Вместе с тем я понимаю, что есть проекты, которые для этого дела были бы существенны, а я не успеваю их завершить и чувствую, что не вытягиваю. Взять хотя бы эту книгу, которую читатель держит в руках. Мы делали ее так долго, и, конечно, сейчас, когда она издана, я считаю ее нашим успехом. Но пока книга была в работе, я много раз находил себя в упадническом настроении, мне казалось, что я упускаю что-то важное, потому что не успеваю вовремя внести правки, расставить сноски и так далее.

Филипп: Наверное, у каждого человека временами возникает это чувство. Но про это мы уже поговорили в главе про выгорание. А сейчас мне хочется спросить именно про успех. Размышляли ли сирийские мудрецы об этой категории?

Максим: Одно из самых частых слов в тексте сирийских мистиков – это слово кашшира (kaššīrā), которое означает «успешный». И еще есть сирийский глагол эцталлах (ʔeṣṭallaḥ) с тем же значением. Люди, уходившие в монастыри, зачастую были из богатых семей, они имели массу карьерных возможностей в Аббасидском халифате, и, конечно, им были доступны разнообразные удовольствия. Но они отрекались от рутины этого мира и, если хотите, от потенциальной успешности, чтобы обрести внутреннюю свободу. Конечно, они могли испытывать при этом некоторые сомнения – их подробно описывает Иосиф Хаззайа в «Послании о трех степенях монашеского жительства»[133]133
  Приведем только часть этих сомнений: «И [демон самолюбия] представляет ему [молодому человеку] позор, унижение и неприкаянность иноческого пути, сея в нем такие помыслы и говоря: „Смотри, вот сегодня ты знатен, владеешь большим имением, у тебя есть слава и власть, а если хочешь творить [дела] благочестия, легко [делать это] тебе и в миру“. И напоминает ему праведников, которые оставались в миру и творили [дела] благочестия – Авраама, Исаака и Иакова, священника Мельхиседека и стойкого Иова и Давида царя и пророка, – и нашептывает: „Все они разве не в миру творили [дела] благочестия? И были у них в миру и слава и власть, и у Бога были они в чести. А ты хочешь сегодня бежать от мира, все блага которого служат удовольствию тех, кто принадлежит ему. Так что оставайся и ты в миру и живи в нем праведно, как прежние праведники, которые этот мир наследовали и стали по благочестию своему наследниками нового мира. Поэтому уподобься им, и твори [дела] благочестия в миру, как они, и не оставляй мир. А ты пойдешь и станешь позором да посмешищем для людей, которые не достойны и того, чтоб ты заговорил с ними. А тебе быть им рабом и служителем, потому что этого требует от тебя иноческое жительство“».
  Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграфы 11–12. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 44.
  Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Андрея Пономарева.


[Закрыть].

Филипп: Мы с вами говорим о людях, которые во многом определили движение богословской мысли и вообще христианской культуры. В разных христианских традициях мы находим разный взгляд на успех. В протестантизме тот, кто успешен в мирских делах, становится ближе к Богу. А православие совсем иначе на это смотрит – если совсем утрировать, его девизом можно назвать фразу «блаженны нищие».

Максим: Вот вы сейчас привели фразу из Евангелия от Луки[134]134
  В Синодальном переводе Лк. 6:20 – «нищие духом», но в современных переводах часто дается вариант «блаженны нищие» в соответствии с древнейшими греческими новозаветными кодексами (Синайским, Ватиканским, Александрийским).


[Закрыть], а у евангелиста Матфея есть продолжение: «блаженны нищие духом»[135]135
  Мф. 5:3.


[Закрыть]. То есть в одном случае Иисус имеет в виду людей социально обездоленных и страждущих и возвещает наступление скорого конца света, после которого вся ситуация изменится. А евангелист Матфей изречение Иисуса адаптировал для своей общины (кстати, некоторые исследователи предполагают, что эта община находилась в Сирии, на западе региона, о котором мы сейчас говорим). Матфей придает заповеди Христа духовное измерение, а не буквальное, материальное. Словом «дух» он создает сложную для интерпретации фразу, потому что не вполне ясно с первого раза, кто такие нищие духом. Часто их относят к тем людям, которые не присваивают себе свои успехи и дарования (будь то сфера духовной жизни или материальной), не считают их своей заслугой, не зацикливаются на них и смотрят вперед. Кроме того, Матфей убирает продолжение «напротив, горе вам, богатые» и «горе вам, смеющиеся ныне»[136]136
  «Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете. Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их». (Лк. 6:24–26.)


[Закрыть] и создает идеал, которому мог следовать любой человек, независимо от своего имущественного положения.

Филипп: В таком случае возникает вопрос: сами сирийские мистики, решившие буквально следовать Нагорной проповеди, стремились к успеху? Пусть не материальному, но, например, когда они писали свои сочинения, они хотели, чтобы их прочли другие люди?

Максим: Помните, мы иронизировали насчет исихастов – безмолвников, которые написали тома о своем безмолвии? Они не могли не писать, но часто просили не показывать их тексты широкому кругу читателей. Скажем, Иоанн Дальятский писал свои «Беседы» только для одного человека, родного брата, и не предполагал, что их будет читать кто-то еще, – это следует из послесловия, написанного самим братом.

Филипп: У меня тоже есть история про брата и успех. Лет десять тому назад я со своими братьями вел программу на телеканале «Дождь»[137]137
  Речь идет о программе «Дзядко 3», выходившей на телеканале «Дождь» (признан иноагентом) до октября 2012 года.


[Закрыть]. В какой-то момент эта программа стала популярной – нас начали узнавать на улицах. Однажды я сел в такси, и таксист, уже когда я доехал до редакции, говорит: «Да не надо ничего платить – я тебя узнал. Спасибо тебе за твою работу, Тихон, ты лучший». В этот момент я почувствовал всю тщету сущего. «Меня зовут Филипп, Тихон – мой бра-а-а-ат», – хотел я прокричать таксисту, но он уже умчался в свою таксичную даль.

Максим: Да, в случае с Иоанном Дальятским тоже имеет место историческая несправедливость: мы знаем имя мистика, но не знаем достоверно имени его брата, хотя именно благодаря брату эти тексты до нас дошли[138]138
  Биограф Иоанна Дальятского называет имена двух братьев мистика: Сергий и Феодор. Мы не знаем, кто из них стал составителем и редактором собрания сочинений Иоанна.
  Ишоднах Басрский. Книга целомудрия. Глава 127. [Жизнеописание] святого мар Иоанна. Оригинальный текст доступен здесь: Liber superiorum, seu Historia Monastica, auctore Thoma, Episcopo Margensi. Liber Fundatorum Monasteriorum in regno Persarum et Arabum. Homiliae Mar-Narsetis in Joseph. Documenta Patrum de quibusdam verae fidei dogmatibus / Ed. P. Bedjan. Parisiis; Lipsiae: Otto Harrassowitz, 1901. P. 512.


[Закрыть]. Причем у самого Иоанна Дальятского не было ощущения, что он какая-то значимая персона, скромность его доходила до такого предела, что он во многих посланиях подписывался «свиньей».

Филипп: «Будь здоров, милый брат. Твоя Свинья».

Максим: Примерно так, да. Кстати, хотя Иоанн к публикации и к успеху явно не стремился, в итоге его за эту книгу посмертно осудили на соборе католикоса Тиматеоса[139]139
  О причинах осуждения учения Иоанна Дальятского и последующего отлучения его от Церкви мы уже говорили в предисловии и в главе 3.


[Закрыть]. И случилось это благодаря трем весьма успешным людям. Ефрем – глава кафедры Элама, раббан Моисей – учитель и, вероятно, основатель школы, и Абу Нух – секретарь правителя Мосула, важный чиновник в Аббасидском халифате, который потом стал секретарем католикоса Тиматеоса. То есть это были люди успешные и по церковным, и по светским меркам. И когда они увидели, что монахи читают эти тексты, они представили это на суд Тиматеоса и посмертно отлучили Иоанна Дальятского (и Иосифа Хаззайю вместе с ним). И вот здесь мы видим два образа успеха. С одной стороны – сирийские мистики, которых все читают, а они просят это не передавать, а иногда даже используют тайнопись, чтобы не всем были понятны их тексты. С другой стороны – успешные люди, сделавшие церковную и светскую карьеру, которые видят популярность мистиков и стремятся их задавить. Но задавить им не удается – эти тексты продолжают переписываться.

Филипп: А почему эти тексты казались опасными католикосу?

Максим: Я уже упоминал об этом, когда мы говорили о гневе: Тиматеос приложил много усилий к тому, чтобы легитимизировать христианство в Арабском халифате. Мусульманские законоведы удивлялись, насколько хорошо христиане знают Коран. Но им это было жизненно необходимо, чтобы отстаивать свои права. А вот мистики, не озабоченные высокой дипломатией, в своих сочинениях высказывали мысли, например, про отождествление человека с Богом, которые явно могли бы смутить благочестивого мусульманина. Кроме того, один из первых исследователей жизни Иосифа Хаззайи, Шерри, рассуждая о противостоянии Тиматеоса с мистиками, писал, что католикосу, наверное, было обидно: он вообще-то большой человек, церковный иерарх, а Прозорливцем (Хаззайей) называют какого-то непонятного Иосифа с дальних северных гор.

Филипп: То есть он просто завидовал его успеху?

Максим: Может быть. Вообще, в древних культурах популярности и широкой аудитории человека, претендующего на то, что он может рассказать нечто важное, придавалось такое же значение, как и сейчас. В еврейской традиции мудрецов, занимающихся Торой, призывали «умножать» себе учеников, чтобы знание о ней не погибло в народе: большое число последователей было залогом того, что учение выживет, а это, в свою очередь, считалось благом для всего общества.

Филипп: К слову, о благе общества. До сих пор мы говорили о личном успехе. А есть какие-нибудь истории, где речь идет о том, как мистики стремились к успеху ради целого общества?

Максим: Есть история не о самих сирийских мистиках, а о том самом католикосе Тиматеосе, причинившем столько неудобств нашим героям. В «Книге башни», восточносирийской богословской энциклопедии[140]140
  «Книга башни» была составлена, вероятно, в XI веке и дорабатывалась впоследствии. См. о ней: Swanson M. N. Kitāb al-Majdal // Christian-Muslim Relations. A Bibliographical History. Vol. 2 (900–1050) / Ed. D. Thomas and A. Mallett. Leden, Boston: Brill, 2010. P. 627–632.


[Закрыть], есть рассказ[141]141
  Maris Amri et Slibae. De patriarchis Nestorianorum commentaria / Ed. H. Gismondi. Romae: Excudebat C. de Luigi, 1899. T. 1/1. P. 75 (араб. текст). T. 1/2. P. 66 (лат. пер.).


[Закрыть] о том, как Тиматеос помог халифу Харуну ар-Рашиду – тому самому, который бродил переодетым по улицам Багдада в «Сказках тысячи и одной ночи». Однажды халиф разозлился на свою жену Зубайду и поклялся с ней развестись. Он сказал это в сердцах и сразу же об этом пожалел, но было уже поздно. Исламские законоведы сошлись на том, что развестись все-таки придется и повторно выйти замуж за Харуна ар-Рашида Зубайда не сможет. Супруги очень любили друг друга и переживали из-за этой ситуации. И тут католикос Тиматеос придумал остроумное решение. Он предложил Зубайде креститься у него, чтобы она таким образом как бы умерла для мусульман, а затем, «раскаявшись», обратиться обратно в ислам и тем самым начать все с чистого листа. Тут надо сказать, что, несмотря на относительную свободу христиан в тогдашнем мусульманском обществе, переход мусульманина в христианство карался смертью. Так, известны мученики того времени, которые из христианства обращались в ислам, а потом, раскаявшись, обратно в христианство, за что были казнены. Поэтому решение, которое предложил Тиматеос, было совершенно скандальное. Но оно сработало, история Зубайды «обнулилась», и она смогла заново выйти замуж за халифа.

Филипп: Это похоже на какую-то схему ухода от налогов.

Максим: Или на анекдот. Мы должны понимать, что этот рассказ отстоит на несколько веков от описываемых событий. Согласно «Книге башни», мусульманские законоведы одобрили решение патриарха. После этого Зубайда была благодарна Тиматеосу всю жизнь, помогала ему во всех его просьбах и даже поддерживала материально. Вот на что пришлось (или якобы пришлось) пойти католикосу – не ради личного успеха, а ради благополучия общины.

Филипп: Вы сейчас упомянули символическую смерть Зубайды, а я подумал, что категория успеха вообще-то в конечном счете связана именно со смертью и с тем самым страхом не успеть, о котором вы говорили вначале. Когда сирийские мистики наблюдали за чужими успехами, допустим даже религиозного характера – например, когда кто-то основывал свою школу или монастырь, – они переживали, что сами недостаточно стараются на своем пути?

Максим: Мистики вырывались из мельницы этого мира, где смерть определяет все. Исаак Сирин (следуя за Феодором Мопсуестийским) говорит, что поступки людей определяются давлением неизбежной смерти[142]142
  «Не оттого, что мы грешим, мы стали смертными, но оттого, что мы стали смертными, мы были принуждены ко греху. Посередине же [между жизнью и смертью] поставлена сила свободы. [Бог] соделал ее [то есть свободу] для того, чтобы она употреблялась или к жизни, или к смерти».
  Исаак Сирин. Главы о ведении. Сотница 3, глава 2. Оригинальный текст доступен в рукописи: Oxford, Bodleian Library, Ms syr. E. 7 (10th–11th c.), f. 59v.


[Закрыть], а Христос освободил людей от страха смерти. Мистики исходили из того, что они выбрали главное – поставили на кон все ради самой успешной сделки. Внутри своего учения-торговли[143]143
  См. предисловие Максима Калинина.


[Закрыть] (тагурты) они приобретали драгоценную жемчужину[144]144
  См. предисловие Максима Калинина, а также главы 4, 5 и 10.


[Закрыть]. Из этой перспективы частные успехи или неудачи были не так важны. Тем не менее, мистики писали много и подробно. Они обращались отнюдь не только к тем, кто получил тот же опыт. Скажем, Исаак Сирин терпеливо разъясняет пути разума[145]145
  Участие разума – одна из важнейших составляющих мистического делания у Исаака Сирина. Представление о том, что любовь Бога к миру постоянна; готовность встретиться со странными и страшными местами Библии и остановиться перед ними с удивлением, а не отвергнуть их и не использовать их для оправдания удобных читателю установок; тщательная внутренняя дисциплина, не позволяющая проецировать на Бога человеческие отношения, – все эти виды внутреннего усилия, столь важные для Исаака Сирина, требуют вовлеченности разума. Вот почему термин рэ'йана (reʕyānā), «разум», – один из самых употребительных у этого сирийского мистика.


[Закрыть] тем, кто только желает достичь сосредоточения. Шем'он д-Тайбуте говорит о том, как людям, не имеющим мистического опыта, читать книги, его описывающие: воспринимая слова не как исчерпывающее и легкодоступное описание стоящей за ними реальности, а как дорожные знаки[146]146
  Шем'он д-Тайбуте. Книга врачевания. Оригинальный текст доступен здесь: Woodbrooke Studies: Christian Documents in Syriac, Arabic, and Garshūni, edited and translated with a critical apparatus by A. Mingana. Vol. 7. Early Christian Mystics. Cambridge, 1934. P. 289.


[Закрыть]. Такое двойственное отношение к своим сочинениям напоминает о том, как в Евангелии от Марка описан Иисус. Он идет из города в город, проповедуя и помогая людям, но после очередного исцеления говорит: «Смотри, никому ничего не рассказывай»[147]147
  «И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им». (Мк. 1:43–44.)


[Закрыть].

Филипп: Получается, они делали что должно, не думая о результате своих трудов?

Максим: Современное общество заточено на результат, а у сирийских мистиков было представление, что у любого действия должна быть цель, – это немного разные вещи. У них было понятие «различение», по-сирийски пуршана (puršānā). Это предполагает, что ты понимаешь, зачем совершаешь каждое действие.

Филипп: Подождите, а что значит «зачем»? Какие KPI здесь могут быть?

Максим: Мы этого уже касались в разговоре про гнев. Например, для сирийской монашеской традиции большое значение имеет поклон до земли – то же, что у мусульман называется суджуд. Но ты совершаешь поклоны не просто потому, что так положено. Ты совершаешь регулярно повторяющееся действие, задаешь ритм, приучаешь раздражительную силу своей души и приобретаешь навык, который делает тебя спокойным, с одной стороны, и упорным в достижении цели – с другой. В «Послании о трех степенях монашеского жительства» Иосиф Хаззайа много пишет о том, как телесное движение соотносится с сосредоточенностью разума и с иррациональным изумлением. Последнее пробуждается именно из сосредоточенности, оно превосходит разум, но невозможно без работы разума. При этом тело задействовано на всех этапах. Проще говоря, вы поститесь не ради поста, а для того, чтобы направить в нужное русло энергию вожделевательной и яростной частей своей души. Вы совершаете те или иные ритуалы регулярно, потому что понимаете, что́ вам дает эта регулярность, как она меняет ваше самоощущение.

Филипп: То есть успех сирийских мистиков – он скорее про самосовершенствование, говоря современным языком?

Максим: Наверное, но я бы уточнил здесь, что «само-» мистики понимали очень особенно, почти буквально. Успех – это когда ты ощущаешь себя подлинным, понимаешь, что живешь свою настоящую жизнь, а не следуешь чьим-то установкам. Они часто говорили о видении своей кномы (qnōmā), то есть о достоверной встрече с самим собой. И в этом опыте ты не конкурируешь с другими, потребность в этом пропадает. Однако это и не уход в себя, потому что в результате этой встречи понимание того, что твое «само-» на каком-то уровне соприкасается со всеми людьми, наоборот, усиливается. Потому-то настоящий признак успеха по Исааку Сирину – когда ты думаешь обо всех людях с состраданием и любовью[148]148
  «Пусть это будет для тебя ясным знаком незамутненности души твоей: когда, наблюдая за самим собой, [ты видишь, что] ты преисполнен сострадания ко всем людям и в жалости по отношению к ним твое сердце изнемогает и горит, будто в огне, – без различия лиц».
  Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 572.
  Словом «незамутненность» здесь передан сирийский термин шафйута (šap̄yūṯā), о котором мы говорили в начале книги.


[Закрыть].

Филипп: А бывает так, что человек не может сам про себя сказать, что он достиг совершенства?

Максим: Подразумевается, что есть наставники и братья, которые смогут тебе это подсказать, которые смогут тебя направить.

Филипп: О да, братья помогают. А бывало у вас такое, что вы не завидуете успеху других людей, а, наоборот, думаете, что они что-то сделали недостаточно хорошо, и это вас раздражает?

Максим: Знаете, я как-то читал текст Афнимарана. Афнимаран писал загадками для своих учеников – не столько, чтобы скрыться, сколько, чтобы их научить. И он в одном месте говорит, что есть телесные видения и есть духовные, а в духовном видении есть такое, которое бесконечно. Имеется в виду, что видение Бога бесконечно и оно самого человека делает бесконечным. И я как-то вдруг неожиданно это актуализировал в своей собственной жизни, когда мысленно стал спорить с одним переводчиком с сирийского о том, что он интерпретировал какое-то место неправильно. Я вдруг понял, что пытаюсь что-то заявить, доказать, а на самом деле этот перевод с сирийского как конкретное занятие – это просто одна миллиардная доля из всех видов занятий, которыми человек может заниматься. Какое вообще имеет значение, что думает один из представителей этого дела? Я вдруг почувствовал себя глубоко конечным и ограниченным. Но когда я не думаю о том, что мой коллега перевел правильно или неправильно, а смотрю в текст и вижу перед собой эту красоту, я остаюсь перед бесконечностью. Я уже не один из – не потому, что выделяю себя, а потому, что я весь здесь и открывшаяся мне реальность присутствует целиком, безраздельно – в ее целостности нет сравнения и счета.

Филипп: Ваши слова мне напомнили одно знаменитое стихотворение Пастернака[149]149
  Борис Пастернак. «Быть знаменитым некрасиво…». 1956 год.


[Закрыть]:

 
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
Цель творчества – самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
 

Максим: Да, это очень созвучно. У Пастернака есть еще одно стихотворение на нашу тему – вернее, это его перевод Рильке[150]150
  Райнер Мария Рильке. «Созерцание». Перевод (1966 год) Бориса Пастернака.


[Закрыть]:

 
Как мелки с жизнью наши споры,
Как крупно то, что против нас.
Когда б мы поддались напору
Стихии, ищущей простора,
Мы выросли бы во сто раз.
Все, что мы побеждаем, – малость.
Нас унижает наш успех.
Необычайность, небывалость
Зовет борцов совсем не тех.
 

По заветам мистиков, нужно полностью отдаться любимому делу, думая не о том, как достичь успеха и кого-то перегнать, а только о предмете своей любви. При этом очевидно, что человеку, который стремится именно к тому, что он любит, часто сопутствует успех. И приходит он как бы сам собой, а не потому, что такой была цель. У сирийских мистиков такое тоже бывало – и, к примеру, основанные ими монастыри, в которых складывались целые общины их последователей, и успех их учеников – все это вполне укладывается в светские представления об успехе. Иоанн Дальятский, из самоуничижения называвший себя свиньей, несколько десятилетий прожил в горах в полном одиночестве – и с общечеловеческой точки зрения ничем полезным там, конечно, не занимался. Но когда, состарившись, он вернулся поближе к своему монастырю, вокруг него тут же собрались монахи и основали новую обитель, в которой он стал настоятелем. Кто-то многое отдал бы за такую должность – а к нему она пришла как бы сама собой.

Филипп: Здесь добавить что-нибудь ободряющее, но, увы, мы не коучи, поэтому просто скажу: верьте в себя.

Максим: Уверен, Иоанн Дальятский сказал бы то же самое.

Глава 8
Критика,
или
Что делать с бесполезными упреками и полезными замечаниями?

Филипп: Максим, когда мы записывали подкаст, мы не раз получали критические отзывы от слушателей. Они упрекали нас в легковесности, с которой мы рассуждаем о сложных вещах, в нелепости сравнения ступеней просветления со степенями похмелья, в многословии или вообще в том, что мы говорим о какой-то мистической лабуде, поедании монахами земли и прочих глупостях.

Максим: Было дело. Вот и теперь, когда мы решили превратить наш подкаст в книгу, я уверен, мы непременно нарвемся на критику в духе «книга, безусловно, лучше фильма» (в нашем случае «живой разговор был круче книги»), или «зачем повторять одно и то же, или, наоборот, «к чему эти новые искусственные заходы, ведь мы прекрасно помним, что выпуски начинались не так». А читатели, которые подкаст не слушали, могут написать отзывы, похожие на те, что мы получали, когда делали подкаст.

Филипп: Могут. Но все же один критический отзыв я повторю здесь. Как-то раз поэт, писатель, очень дорогой и любимый мной человек Анатолий Найман[151]151
  На сайте arzamas.academy вы можете найти рассказы Анатолия Наймана (1936–2022) об Осипе Мандельштаме, Анне Ахматовой, Григории Дашевском и о других поэтах.


[Закрыть] в разговоре сказал примерно следующее – цитирую по памяти, он формулировал гораздо точнее: «У Исаака Сирина мешок знания, понимания, опыта, а у вас с Максимом – горсточка. Рядом – огромное небо и пустыня. С этим масштабом несопоставим и мешок Исаака Сирина – что уж говорить о вашем разговоре».

Максим: Интересно, что Исаак Сирин использовал похожий образ. Он говорил о духовных учителях своего поколения, которые немного отпили из меха с вином, почувствовали вкус и действие этого вина и по этим глоткам составили себе представление обо всем содержимом меха[152]152
  Самих учителей Исаак Сирин не называет. См.: Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 571.


[Закрыть]. Мистики чувствовали дистанцию между их ограниченными словами и бесконечностью, которая им открылась, и она вызывала у них изумление и еще больший восторг. Когда мы с вами обсуждаем эти тексты, я думаю, мы – вслед за мистиками – можем сделать две вещи. Первая – осознать эту дистанцию и испытать изумление, и в изумлении уже будет некое начальное движение, которое ведет нас в сторону обретения опыта. И вторая вещь – попытаться как-то донести эту традицию, потому что она прервалась. Мы имеем дело с альтернативным христианством, которое для европейцев (в широком смысле: всех причастных к римской цивилизации) существовало по ту сторону границы между двумя сверхдержавами. Церкви, наследующие этой традиции, до сих пор существуют в режиме выживания. И если влияние византийского и римского христианства до сих пор чувствуется в европейской культуре, то для сирийского христианства такого наследника нет. Поэтому мы стараемся показать, чем эти тексты интересны. Пусть наши старания – горсточка опыта, но без такого общего и легкого изложения к этим авторам трудно подступиться. А если кому-то захочется продолжить изучение того, что мы так поверхностно излагаем, считайте, мы достигли цели.

Филипп: Здорово, так и правда становится легче, это хороший ответ. А как сирийские мистики отвечали на критику? Ведь мы уже много говорили о том, что государство и даже некоторые собратья по вере негативно оценивали их движение.

Максим: Да, мистики все время жили в окружении критики. Мы уже не раз говорили о том, какие печальные последствия она имела для Иосифа Хаззайи. Есть ощущение, что Иосиф Хаззайа чувствовал эту надвигающуюся грозу. В его произведениях все время встречаются полемические нотки. Хотя непонятно, кому конкретно адресована эта полемика, но видно, что он отвечает на критику и защищается. Причем Иосиф Хаззайа был настоятелем двух монастырей, он имел титул раббана, учителя для монахов. Так что эта критика касалась не его лично, а его статуса как учителя: она подрывала авторитет в глазах тех учеников, которые вверили ему свои жизни.

Филипп: То есть речь идет о том, как от критики пострадает репутация?

Максим: Да, и об этом мы поговорим подробнее в следующей главе. Вообще у мистиков есть одно ругательство в адрес своих критиков – его употребляет Иосиф Хаззайа, и Исаак Сирин, и Несторий Нухадрский. Это слово хаккиме (ḥakkīmę) – «мудрецы». Имеется в виду, что все эти критики были лишь академическими богословами и пытались проникнуть при помощи своих познаний и теорий в то, что постигается только опытным путем.

Филипп: Книжники! Привет апостолу Павлу, говорящему о мудрецах века сего и о тех, кто стремится быть мудрым[153]153
  «Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: „уловляет мудрых в лукавстве их“. И еще: „Господь знает умствования мудрецов, что они суетны“». (1 Кор. 3:18–20.)


[Закрыть].

Максим: Да. Но бывали критики и гораздо менее безобидные, чем «мудрецы». Например, мистиков регулярно обвиняли в ересях, довольно грубо подгоняя их изречения к каким-то еретическим шаблонам, а в конце VIII века Феодор бар Кони[154]154
  Феодор бар Кони, как принято считать, был современником католикоса Тиматеоса I. Главное сочинение Феодора – «Книга схолий», компендиум восточносирийской богословской мысли в формате вопросов и ответов.


[Закрыть] и вовсе написал, что их смутил Сатана – он явился им в виде света, который мистики приняли в себя.

Филипп: Если не говорить о таких серьезных обвинениях – в ереси и смущении Сатаной, – есть ведь и менее радикальная критика, которая тоже может вызывать сложные чувства. Иногда я думаю, что человек состоит из двух образов – своего внутреннего образа, того, как он видит себя (или каким он хочет себя видеть), и образа-отражения в других людях. И конфликт возникает, когда они не совпадают. А не совпадают они всегда или почти всегда. Я думаю, что эта проблема очень для многих актуальная и болезненная.

Максим: И для мистиков она тоже чрезвычайно актуальная. Для мистиков познание самого себя – один из ключевых моментов. Они говорили о зеркале в сердце человека, в котором можно увидеть не только божественный свет, но и самого себя. И отражение, которое ты видишь в этом зеркале, не совпадает с тем отражением, которое видят другие люди. Оно может не совпадать в худшую или в лучшую сторону, но мистики подчеркивали, что это несовпадение естественно и неизбежно. Иосиф Хаззайа предупреждает: если монах, ставший на путь мистического делания, не будет обесславлен и стеснен невеждами и не претерпит этого с радостью, он не обретет тишину сердца[155]155
  Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты. Четвертая подборка глав, глава 35. Оригинальный текст и русский перевод доступны здесь: Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты / Перевод с сирийского, предисловие и примечания М. Г. Калинина // Библия и христианская древность. – 2019. – Т. 2. – № 2. – С. 36–37.


[Закрыть]. Похожий план предлагает и Исаак Сирин. В его текстах постоянно звучит такой мотив. Возненавидь телесный покой. Смотри – там торговец, он не боится волн, совершая свое путешествие, а ты не бойся никаких скорбей, бросайся на них смело, как в битве, вооружись.

Филипп: А зачем заранее призывать к скорбям и делать акцент на будущих неприятностях и негативных отзывах, которые неизбежно должны на тебя обрушиться?

Максим: В том-то и дело. Критика неизбежна. А Исаак Сирин просто предлагает сделать ее инструментом для достижения цели, так что почему бы и не попробовать? Спокойно принимай любые неприятности так, будто ты их любишь, будто ты их и ждал. Это сделает тебя смелым и избавит от переживаний.

Филипп: Что нас не убивает, делает нас счастливее – так отвечают сирийские мистики?

Максим: Пожалуй, что да. Но можно сказать и тоньше. Есть одна пословица, правда, она не сирийская, а месопотамская и старше наших героев примерно на две тысячи лет: «Человек, озабоченный своим спасением, не взирает на свое унижение»[156]156
  Эту пословицу привел в XIII веке до нашей эры ассирийский царь Тукульти-Нинурта, упрекая вельможу, который вел переговоры недостаточно решительно. Интересно, что политик в официальном послании использует рифмованную поговорку (впрочем, для русской традиции это не очень удивительно).


[Закрыть].

Филипп: Получается, если у тебя есть цель, такая как, например, у человека, стремящегося выжить во что бы то ни стало, то огромная сила влечет тебя к ней и становится все равно, что про тебя говорят.

Максим: Вот вы сказали про силу, которая влечет к цели. Сирийские мистики очень любили глагол нтаф (nṯap̄), который означает «тащить», «тянуть». С одной стороны, воля человека направлена к цели, но, с другой стороны, на каком-то этапе уже некая сила тащит тебя за собой. И это действительно становится похоже на желание выжить во что бы то ни стало.

Филипп: Это любопытно контрастирует с тем, о чем мы говорили раньше, – что мистики как бы умирали для этого мира, а потому ничто уже не могло их унизить.

Максим: Да, тогда и на критику отвечать просто нелепо.

Филипп: Но все же согласитесь, что критика бывает и полезной. Хорошо, когда есть здо́рово сформулированная рекомендация и какое-то предложение внутри критики. Наши с вами друзья рассматривали это под таким углом?

Максим: Есть такой замечательный литературный памятник начала XI века – житие Иосифа Буснайи, последователя Иосифа Хаззайи. В нем говорится, что Бог устроил мир таким образом, чтобы все люди учились друг у друга. То есть, конечно, Бог мог бы учить людей и сам, но, чтобы понимать свои границы, продуктивно общаться, не превозноситься над меньшими и не чувствовать себя неполноценными перед большими, людям гораздо полезнее взаимодействовать друг с другом[157]157
  Йоханнан бар Калдун. Житие раббана Иосифа Буснайи. Глава 8. Французский перевод доступен здесь: Histoire du moine Rabban Youssef Bousnaya par son disciple Jean Bar-Kaldoun / Traduite du syriaque par J.-B. Chabot. Paris: A. Picard et Fils, 1900. P. 174–175.


[Закрыть]. Мало того, восточносирийская традиция исходила из того, что в этой школе вместе учатся люди и ангелы.

Филипп: О, как хорошо! Смешанные классы.

Максим: Вот-вот. Они за одной партой сидят. Представление о том, что мир – это школа для ангелов и людей и они учатся параллельно, хотя и по разным программам, – общее для восточносирийской традиции. В V веке об этом много и подробно писал Нарсай, поэт и реформатор образовательной традиции Церкви Востока. Можно прибавить к этому мнение Иосифа Хаззайи: Иисус – человек, в котором Бог себя явил, учил и людей, и ангелов одновременно[158]158
  Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты. Четвертая подборка глав, глава 60. Оригинальный текст и русский перевод доступны здесь: Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты / Перевод с сирийского, предисловие и примечания М. Г. Калинина // Библия и христианская древность. – 2019. – Т. 2. – № 2. – С. 44–45.


[Закрыть].

Филипп: Такая образовательная реформа нам очень нужна.

Максим: Учиться вместе с ангелами? Да, согласен полностью, тоже приветствую такую реформу. А еще ведь кроме класса и парт есть школьные коридоры, туалеты, подворотни – и везде обучение и социализация. Примерно так мистики смотрели на человеческую историю.

Филипп: И кабинет директора.

Максим: Ну, кабинет директора – это уже Страшный суд. Постараемся оттянуть попадание туда, насколько будет возможно.

Филипп: Хорошо. А раз мы все учимся вместе и критика становится частью этого обучения, как тогда быть с собственным желанием высказывать мнение насчет «однокашников»?

Максим: Исаак Сирин отвечает на этот вопрос радикально: критика рождается по двум причинам – либо от гордости, либо по глупости. Либо ты просто не замечаешь, что в тебе самом есть недостатки, либо считаешь себя лучше всех и потому находишь возможным поучать окружающих. И то и другое представляется ему безумием.

Филипп: Если следовать этой мысли, критика вообще недопустима. То есть ты замечаешь какую-то соринку в глазу своего одноклассника, но говорить про нее не стоит, хотя, может быть, однокласснику от этого стало бы легче видеть. И наоборот, когда кто-то тебе указывает на соринку, надо не обращать на это внимания? Неужели это то, что говорят сирийские мистики?

Максим: Не совсем. Исаак Сирин называет два вида критики, точнее ревнивого отношения к чужим успехам: благородная и неблагородная. Благородная ревность – та, которая побуждает нас следовать чьему-то примеру, она сопряжена с вдохновением. Неблагородная ревность – та, что рождается от гордости и глупости. В благородной ревности мы готовы к переменам. Мы восхищаемся кем-то или же находим конструктив в услышанной критике – и думаем: да, в этом и впрямь что-то есть, сейчас я сделаю рывок – и будет круто. На первом плане здесь оказывается то, что для нас значимо. А в неблагородной ревности на первый план выступает наша собственная значимость (Исаак Сирин называет такой ход мысли хшивуфа (ḥšīḇūṯā), от глагола хшав (ḥšaḇ), означающего «думать» и «считать»[159]159
  Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 2, параграф 4. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 9.


[Закрыть]). В этой ситуации перемены, а именно появление тех, у кого что-то выходит лучше, не стимулируют нас, а страшат – и мы придираемся к людям, меняющим комфортное нам положение вещей.

Филипп: Вы знаете, когда я учился на классическом отделении, мы читали «Труды и дни» Гесиода. В самом начале поэмы он рассуждает о двух Эридах. Обычно Эрида считается богиней раздора: именно она подкинула злополучное яблоко, из-за которого три богини поссорились и пришли на суд к Парису, после чего и началась Троянская война. Так вот, у Гесиода этих Эрид две и они олицетворяют скорее не сам раздор, а ревность или зависть. Одна – злая, вредная. Она вызывает вражду и войны. А другая – полезная: например, ты увидел, что кто-то преуспел в деле, которым и ты занимаешься, и от этой зависти сам стараешься больше и лучше[160]160
  Гесиод. «Труды и дни». 9–39.


[Закрыть].