Текст книги "Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости"

Глава 10
Страх,
или
Как бороться с экзистенциальным ужасом, гнетущей тревогой и драконом в своей келье?

 
Страшно умирать не хочется.
Быть бы стать жуком-древоточцем
В задней ножке стула в дальней комнате,
Чтобы надо мной бежали волны те.
Во-о-о-олны, волны те.
Чтоб никто не знал меня по имени,
Чтобы днем с огнем не нашли меня.
Пепел и труха, ноль без палочки,
И не о ком в графе ставить галочку.
О-о-о галочку.
Это, это, это было полбабы, и только.
Говорит: «Лезь под платье, ты не дома».
Или: «Это, слышь, где-то сгоришь, как трава.
Пылью мне серой пылью все запылила».
О-о-о как трава, о-о-о запылила.
 

Дмитрий Озерский. Волны те

Филипп: Страх – наш любимый враг. Мне кажется, что самые разные страхи преследуют нас всю жизнь. В детстве я боялся очень многих вещей – темноты, манной каши, рыбьего жира, пластинки «Карлик Нос». Но больше всего я боялся Угомона. Угомон – существо, которое мы с друзьями выдумали, а потом сами начали его бояться[178]178
  Неизвестно, совпадение это или нет, но у Самуила Маршака есть одноименное стихотворение, также слово «угомон» встречается в стихотворении Михаила Айзенберга «Не в печной трубе, а в газовой» (1981):
Не пугает и не забавитголосок неизвестно чей, –перепевы кухонных баеки позвякиванье ключей.Но каким-то последним звономвсе приманивает к себе,неуверенным угомоном,просочившимся по резьбе.

[Закрыть]. Это что-то вроде мужской версии Морры[179]179
  Чудовище женского пола из серии книг о муми-троллях шведской писательницы Туве Янссон. Слово «Морра» обитатели Муми-дола используют как ругательство.


[Закрыть] из «Муми-троллей». Очень-очень страшное существо. В некотором смысле Угомон стал для меня синонимом экзистенциального страха. Был ли в вашей жизни Угомон, Максим?

Максим: В детстве мы с друзьями искали в заброшенном детском саду привидения – я, кажется, нашел одно и дико испугался.

Филипп: А чего боялись сирийские мистики?

Максим: Мне вспоминается персонаж, поразивший меня у Иосифа Хаззайи, – поющий бес, или, как он еще его называет, сочинитель песнопений. Это демон, который не просто бесхитростно пугает монаха, являясь ему, а еще и придумывает разные развратные песни, чем до невозможности распаляет воображение несчастного отшельника.

Филипп: В Кремлевском дворце такие ребята периодически выступают, судя по афишам. По радио «Дача» или, прошу прощения, каналу «Россия-1» тоже такое передают – в общем, есть разные категории таких песнопевцев и в нашем мире.

Максим: Вот и Иосиф Хаззайа различает демонские видения и рассматривает демона не как фактор, связанный с воображением человека, а как объективно существующий. Вообще у мистиков был целый, если можно так выразиться, каталог демонов и видений – и даже классификация разных ночных кошмаров с указаниями, как с ними бороться.

Филипп: Ух ты, каталог демонов. А какие есть виды?

Максим: Иосиф Хаззайа говорит, что есть видения ипостасные, а есть идольские. Ипостасные, кномаяфа (qnōmāyāṯā) по-сирийски, имеют кному (qnōmā) – самостоятельное существование. Это видения, напоминающие один из объектов этого мира. А идольские видения – это те, которые состоят из разных природ, типа кентавров, а также существ, незнакомых человеку, но вызывающих смятение и страх.

Филипп: Вроде моего Угомона! А есть какое-нибудь красноречивое описание видений?

Максим: Да, в «Послании о трех степенях монашеского жительства»[180]180
  Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства, параграф 127. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 148, 150.


[Закрыть] Хаззайа описывает демона, который явился в виде дракона и заполнил всю келью, а его серное зловоние еще несколько дней оставалось в комнате – даже после того, как монах его победил молитвой. Это видение сопровождалось сильнейшим приступом страха, так что тот человек не мог даже пошевелить рукой, чтобы перекреститься. В его рассказе на арамейском есть замечательная деталь: он говорит, что страх «усилился на нем» – не «в нем», а именно «на нем», как что-то для человека внешнее, но берущее над ним власть.

Филипп: Как же ему удалось справиться со своим страхом?

Максим: Этот монах говорил о работе памяти. В его мыслях затрепетало воспоминание о фразах из псалмов. Он ухватился за него, стал повторять эти фразы и понял, что его сознание отвоевывает себе чуть больше места. То есть в ситуации, когда он даже не мог пошевелить рукой, ему было нужно воспоминание, которое вернуло бы его к самому себе. Этот момент непредсказуем: когда и как у человека включается память. Для героя нашей истории это что-то на грани человеческой воли и божественной милости. Но такая встреча со своей подлинностью всегда возможна. Когда очень страшно, ты думаешь в этот момент: а где сейчас моя память?

Филипп: У Ольги Седаковой есть похожая мысль:

Я расскажу историю, которую получила из первых рук, от того, с кем она случилась. Это был диссидент, которого в 1970-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту, – рассказывает он, – мне стало все равно. Я проснулся с чувством, что сегодня подпишу все, что требуется. Не от страха, а потому что все равно. Ничего ничего не значит. И тут вдруг у меня в уме возникло стихотворение Мандельштама, с начала до конца: „Флейты греческой тэта и йота“. И я пережил, наверное, то, что, как мне рассказывали церковные люди, они переживают после причастия, я тогда же так подумал: наверное, это то самое. Целый мир, весь, и свою причастность к нему. И после этого я уже твердо знал, что ничего не подпишу. Это уже невозможно. И они это понял, и с этого дня больше ничего от меня не добивались, отправили куда нужно»[181]181
  Седакова О. А. Поэзия и антропология // О. А. Седакова. И жизни новизна. Об искусстве, вере и обществе. – М.: Никея, 2022. – С. 197–198.


[Закрыть].

Максим: Именно так! И это не первый случай, когда я удивляюсь схождениям в опыте сирийских созерцателей и Ольги Александровны.

Филипп: А знаете, Максим, я сейчас вспомнил: кроме экзистенциального Угомона у меня был еще один страх, уж не знаю, ипостасный он или идольский, но я его победил.

Максим: С помощью молитвы?

Филипп: Нет, чуть более изощренным способом. В детстве мне попалась в руки книга Шарля Перро о Синей Бороде с иллюстрациями Гюстава Доре.

Максим: Довольно жуткая сказка.

Филипп: Вот-вот. Она меня дико пугала, я не спал ночами и мечтал от нее избавиться. Однажды я не выдержал и подсунул ее в манеж младшему брату, который тогда был знаменит своей мелкой моторикой. Проще говоря, он обожал рвать бумагу. В момент книга превратилась в крошево. А я избавился от страха.

Максим: Филипп, удивительная история. Вы просто с евагрианской мудростью нашли способ преодолеть свой страх.

Филипп: Родители назвали мой поступок совсем иначе, но спасибо. А при чем тут Евагрий?

Максим: Он любил говорить, как преодолевать одно чувство через другое. Например, из тщеславия человек удерживается от того, чтобы сорваться в гневе на другого; а тот факт, что человек едва не сорвался, заставляет трезво смотреть на себя и сбавляет тщеславие. Кант, может, и не одобрил бы использование человека как средства, но, если смотреть абстрактно, Евагрий нашел бы этот поступок мудрым.

Филипп: Здорово. Евагрий на моей стороне. С демонами вроде разобрались. А были у мистиков какие-то более прозаичные, понятные нам страхи?

Максим: Да. Например, мистики описывают страх остаться без медицинской помощи – страх, очень понятный нам в свете событий эпидемии коронавируса.

Филипп: Когда люди скупали медицинское оборудование?

Максим: Да. Несторий Нухадрский в послании «О начале движения божественной благодати»[182]182
  Несторий Нухадрский. О начале движения божественной благодати. Параграф 5. Оригинальный текст доступен здесь: Berti V. Grazia, visione e natura divina in Nestorio di Nuhadra, solitario e vescovo siro-orientale († 800 ca.) // Annali di scienze religiose. 2005. Vol. 10. P. 235–236.


[Закрыть] рассказывает о человеке, который, живя в уединении, сначала подрывает свое здоровье неумеренными трудами[183]183
  Нужно сказать, что сирийские мистики воспринимали неумеренную аскезу как демонское искушение – такие суждения есть у Исаака Сирина, Иосифа Хаззайи и Нестория Нухадрского.


[Закрыть], а потом из страха остаться без кровопусканий и прижиганий возвращается в монастырь. Я не решусь судить, каким образом прижигание и кровопускание могли помочь истощенному монаху, но вообще уровень медицинской культуры у сирийцев был очень высок.

Филипп: Возможно, не хуже, чем в иной районной поликлинике.

Максим: Во всяком случае, из сирийцев, равно как из евреев, происходила значительная часть придворных врачей халифов. Так вот, Несторий считает, что этот человек столкнулся с искушением и поступил неверно. Вероятно, такая жесткость позиции объясняется тем, что речь идет не о новоначальном монахе, а о человеке, который уже ушел в пустыню, достиг некоего уровня и дал себе обещание стоять до конца. Так что назвать этот совет универсальным никак нельзя, и его точно не стоит использовать в домашних условиях.

Филипп: Согласен, не будем.

Максим: У Исаака Сирина есть размышление[184]184
  Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 7 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово шестьдесят седьмое. О видах надежды на Бога, о том, кому должно надеяться на Бога и кто надеется безрассудно и неразумно // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 425–426.


[Закрыть] о том, что полностью предать себя в руки Божии может только тот человек, который достиг высокого состояния ясности и чувства присутствия Бога рядом с собой. А если человек к этому состоянию еще не пришел и при этом говорит: «Господи, предаю себя в руки Твои», то он потерпит крушение.

Филипп: Вы сейчас сказали «потерпит крушение». Мне это напомнило – простите, может быть, аналогия неуместна – гонщиков «Формулы-1» из документального сериала, который я смотрел на «Нетфликсе». Невероятные ребята, примерно в два раза младше нас с вами, все время ездят на бешеной скорости – 320 километров в час. И там периодически рассказывается о страшных крушениях, смертоносных авариях. И они говорят: как только ты начинаешь задумываться о том, что можешь разбиться, тебе надо уходить из «Формулы-1» – у тебя ничего не получится. А в документалке «Последний танец» – про Майкла Джордана – баскетболист говорит о том, что настоящий спортсмен должен побеждать страх ежеминутно: страх травмы, немощи, смерти. И для этого он живет в настоящем моменте. Получается, что для спортсменов важным способом борьбы со страхом смерти является недумание о смерти. А как было у сирийских мистиков?

Максим: Знаете, как ни парадоксально, для мистиков это было важно. То есть ты помнишь о смерти, но не для того, чтобы бояться этого грядущего момента, а чтобы оценивать каждый момент своей жизни. Снова вспоминается образ учения-торговли: ты понимаешь, что время твое ограниченно и что тебе нужно успеть приобрести ту самую прекрасную жемчужину из евангельской притчи[185]185
  См. предисловие Максима Калинина, а также главы 4, 5, 7 и 10.


[Закрыть].

Филипп: Может быть, и Майкл Джордан, и гонщики «Формулы-1» могли ее приобрести?

Максим: Возможно. Но и их путь мы попросим не повторять в домашних условиях. А про то, что со страхом смерти помогает бороться нахождение в настоящем, сирийские мистики тоже говорили. Для этого у них были разные способы: внимательная молитва, созерцание природы, размышление. А еще непосредственное сосредоточение на тексте или какой-то идее с отсеиванием всего лишнего. Исаак Сирин называл последнее хэрга (hergā) – это похоже на медитацию в нашем понимании. Отсекая, таким образом, мысли о будущем и прошлом, они тоже преодолевали свой страх смерти и небытия. Апостол Павел сказал: «Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе»[186]186
  Рим. 8:15.


[Закрыть], и Иосиф Хаззайа считал, что эти слова в полной мере сбываются в месте ясности, которое человек обретает в своем сердце[187]187
  Иосиф Хаззайа. О молитве в месте ясности / Перевод с сирийского М. Г. Калинина, комментарии А. М. Преображенского и М. Г. Калинина // Богословские труды. – 2018. – Вып. 47–48. – С. 538–539.


[Закрыть]. Это место, в котором не действуют привычные нам законы и страх смерти, потому что человек ощущает там единство всего и свою соединенность с Богом[188]188
  «И он напечатлевается печатью Духа, и получает власть над сокровищами Отца своего, и исторгаются от него страх и боязнь».
  Там же. С. 538.


[Закрыть]. Те мистики, которые пережили это состояние, стремились вернуться к нему снова и считали, что оно стоит преодоления любых трудностей и страхов.

Филипп: У меня есть ощущение, что Дмитрий Озерский в своих стихах говорит о чем-то схожем, об исчезновении или слиянии.

 
Чтоб никто не знал меня по имени,
Чтобы днем с огнем не нашли меня.
Пепел и труха, ноль без палочки,
И не о ком в графе ставить галочку.
 

Максим: Знаете, Филипп, я, может быть, уже слегка свихнулся на мистиках и они мне везде мерещатся, но не могу не сказать, что этот текст – практически подборка идей наших героев. Идея, что ты не помнишь самого себя, сохраняя при этом свою самость, свою кному, – одна из любимых фраз мистиков[189]189
  Там же. С. 533.


[Закрыть]. А пепел и труха, которые возникают в этом куплете, очень похожи на слова Иосифа Хаззайи (который, в свою очередь, использует библейский образ) о том, что мистик считает себя прахом и пеплом[190]190
  «Второе же знамение, о брат мой, по которому ты почувствуешь, что Дух, Коего ты восприял от Крещения, действует [в тебе], состоит в следующем. В твоей душе рождается истинное смирение; не о плотском [смирении] говорю я, но о том истинном [смирении], которое [происходит] из души; при котором, в то время как великие и дивные [вещи] совершаются у человека Духом, живущим в нем, он почитает себя "прахом и пеплом" (Быт 18:27), и "червем, а не человеком" (Пс. 21:6), а все [прочие] мыслятся в очах его великими и святыми, когда нет в мысли его ни доброго [человека], ни злого, ни праведника, ни грешника».
  Иосиф Хаззайа. О пяти знамениях действия Святого Духа. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 29.01.2024).


[Закрыть]. Он имеет в виду не культивирование своей «маленькости» как таковой, а то, что в этом состоянии он чувствует себя нулем или бесконечно малой точкой, прахом и пеплом, чем-то незначительным и при этом счастливым, потому что, отказываясь от своего эго, он приобщается к чему-то великому.

Филипп: К огромному океану, чтобы над тобой «бежали волны те», где тебе уже ничего не страшно.

Максим: Да, эта идея очень близка мистикам. Наверное, чаще всего образ океана встречается у Исаака Сирина. Он говорит: «Кто дал мне руки, чтобы плыть в этом океане?»[191]191
  «Велико это таинство! Я не знаю, как я задумал плавать в этом великом море, и кто дал мне эти крепкие руки, которые сладостно плывут в неосязаемой бездне и не утруждаются. Но чем больше мы видим распростертое море, край которого не показывается, тем больше облекаемся в сладость, и вместо усталости – радость вырывается из сердца. Я не ведаю, каким образом я стал достоин сей благодати, дабы толковать божественную любовь, которая не изрекаема тварным языком. [И даже] существа ангельские слабы, чтобы подняться до высоты ее созерцания и чтобы вместить в своих мыслях все богатство столь великой Его любви».
  Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 5, параграф 16. Русский перевод доступен здесь: Кессель Г. М. Исаак Ниневийский. Два трактата из новонайденного собрания // Miscellanea Orientalia Christiana. Восточнохристианское разнообразие / Ред. Н. Н. Селезнев, Ю. Н. Аржанов. – М.: ИВКА РГГУ, Пробел-2000, 2014. – С. 55.


[Закрыть] Или у него есть молитва с парадоксальным обращением в стиле Ефрема Сирина: «О море благости, извлеки меня из моря моего отчаяния»[192]192
  «Море помощи, останься в помощь мне и не оставь меня в глубине зол… Море милости, извлеки меня из обуревания, свойственного блужданию вне Тебя, и введи меня в пламя огня веры в Тебя… Море, поддержавшее мир, извлеки меня из моря со множеством волн!»
  Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 7, параграфы 19–21. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 49–50.


[Закрыть]. Он просит, чтобы одно море, спокойное, извлекло его из другого моря – тревожного. Похоже на те волны, о которых мечтает герой стихотворения Озерского.

Филипп: В моем романе «Радио Мартын» тоже есть это море победы над отчаянием. Оно там во многом благодаря нашим разговорам, надеюсь, вы увидите. Но мне хотелось бы вернуться к первой строке стихотворения – «страшно умирать не хочется». Когда я ее слышу, то вспоминаю сцену в Гефсиманском саду, когда Иисус просит Отца, чтобы его миновала чаша сия. В предыдущих главах мы много говорили о том, что сирийские мистики решили буквально следовать словам Иисуса. А сейчас вы показали, как много внимания они уделяли недуманию о смерти или преодолению страха смерти. Задам провокационный вопрос: неужели мистики превзошли своего учителя? И почему, если Евангелие говорит о том, что не надо бояться, если сам Христос говорит «не бойся, только веруй», почему же боится он сам?[193]193
  «Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там. И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты. И приходит к ученикам и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною? бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя. И, придя, находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели. И, оставив их, отошел опять и помолился в третий раз, сказав то же слово. Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы все еще спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников; встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня». (Мф 26:36–46.)


[Закрыть]

Максим: Эта сцена имеет исключительное значение для Церкви Востока, к которой принадлежали наши герои. Христианские сообщества яростно спорили о том, как во Христе соотносятся человеческое и божественное. И Церковь Востока была наиболее последовательна в отстаивании полноценной человеческой природы Христа – что ему тоже присущи слабости и страхи, в том числе страх смерти. Это важно, потому что работает и в обратную сторону: если Христос такой же человек, как и мы, то и у нас есть шанс подняться на божественную высоту. Ведь Христос в итоге преодолевает свой страх, говорит «да будет воля Твоя» – и идет до конца. И в этом своем принятии предназначенного ему пути, в послушании он как раз свое человеческое самосознание свел к бесконечно малой точке. А предельная униженность человеческой природы – это как раз то состояние, которое позволяет Богу проявиться в человеке в наибольшей степени.

Филипп: То есть и в этом случае речь идет о растворении в бесконечности («чтобы надо мной бежали волны те»), и о смирении («стать жуком-древоточцем»), которое рождается из осознания своей человеческой природы. А природа эта заключается также и в том, что «страшно умирать не хочется».

Максим: Как-то так. Выходит, я не свихнулся, Озерский – тоже немного мистик.

Филипп: Это очень хорошо. Максим, в завершение я бы хотел кое-что добавить. В этом разговоре в одном манеже и так уже оказались Майкл Джордан и Иосиф Хаззайа, пилоты «Формулы-1» и Иисус Христос, Михаил Озерский и Исаак Сирин. Я хотел бы добавить в эту компанию еще одного человека – свою бабушку Зою Крахмальникову. Она написала книгу, посвященную ее тюремному опыту, которая называется «Слушай, тюрьма!»[194]194
  Крахмальникова З. А. «Слушай, тюрьма!». – М.: ПИК, 1995.


[Закрыть]. Бабушку посадили в 1982 году за создание просветительского альманаха «Надежда», она была его создателем, редактором, автором. В нем публиковались тексты христианских проповедников, статьи о православии, свидетельства новомучеников. В своей книге о тюрьме она (вспоминая и нашего с вами любимого Исаака Сирина!), в частности, пишет о страхе за себя и свою семью и о том, как она от него избавляется, читая Евангелие и пытаясь воспринять этот страх как возможность для перерождения, для прыжка в безопасность той самой ограды собственной души.

Максим: Звучит совершенно потрясающе. Было бы здорово привести здесь отрывок.

Отрывок из книги Зои Крахмальниковой «Слушай, тюрьма!»

Преблагословенный покой.

Для того чтобы жить, надо умереть.

Если зерно, пав в землю, не умрет, оно не воскреснет и не даст никакого плода (Ин. 12:24). Авраам получил Исаака, потому что занес над ним нож. Тот, кто поклоняется истукану, сгорает в печи Вавилонской, разжигаемой жрецами истукана. Лежа спиной к своей сокамернице, спиной к «глазку», я запрещаю себе думать о моем нежно любимом внуке Филиппе, потому что я замечаю, что огонь в печи становится жарче, как только я вспоминаю о тех, кого люблю. «Для того, кто омертвел сердцем для своих близких, мертв стал дьявол» (преп. Исаак Сириянин).

Значит, я должна разлюбить все? Еще один виток в безумие.

Бог есть любовь, любовь завещана мне как единственное и как неоспоримое условие спасения моей души, и я должна перестать любить? Кто… не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей… а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником, – сказал Христос (Лк. 14:26). Я никогда не могла объяснить, что значат эти слова. Их объяснить невозможно, их надо прожить. Христианству невозможно научить, это иное устроение ума и сердца. Это – иная жизнь. Тайны открываются только смиренным. И если мы не смиряемся, то Господь смиряет нас.

Глава 11
Радость,
или
Что важнее всего?

 
Мяу! Знакомый кот валяется во дворе,
Пасть разевает, солнцу подставляя живот,
А я на почту шагаю в апреле как в декабре,
Холод, черный холод во мне.
И вот я молюсь на ходу: «Шива всемогущий,
Иисус Господь, ну нет больше сил терпеть эти состояния!
Забери меня отсюда или что сделать хоть,
Реальность гранена и режусь об эти грани я!»
Друг вчера так сказал: «Никто из нас не торт»,
Отчего бежишь в то и утыкаешься рогом.
Психотерапевт советует регулярный спорт,
А я, как дурак, иду и базарю с Богом.
До почты два километра,
Шагаю, не колет бок,
Под мышкой папка со всей дерьмодокументацией.
Вдруг на углу аптеки – БАЦ – мне является Бог
И заявляет, сияя радужно:
«Саша, надо радоваться!
Радуйся, что тебя не – ногами двенадцать жлобов.
Радуйся, что не горишь в радиоизлучении.
Радуйся, что ты не раб среди бесправных рабов.
Радуйся, что не орешь под пытками в заключении.
Радуйся, что не пухнешь от голода в чужих краях.
Радуйся, что изнутри не жрут тебя паразиты.
Радуйся, что не дрожишь от ужаса в кровавых соплях.
Радуйся, что не пляшешь, сдурев, в грязи ты.
Радуйся, что у тебя вообще есть хороший друг.
Радуйся, что ты не палач и не халтуришь на плахе.
Радуйся, что с тобой беседует добрый дух.
Радуйся, что ты сейчас идешь на почту, а не куда-то на хер.
Радуйся, постигая радость и волшебную простоту.
Радуйся, Саша, ты, -, достал уже всю канцелярию нашу.
Радуйся, ну, я не знаю!
Радуйся вот этому лежащему на солнце коту.
Мяу!
Радуйся, сука, или по асфальту тебя размажу!
Вспыхнул алмазный свет,
У меня от ужаса поседел левый ус.
Бац! Бог исчез. Ну, мне стало как-то не так паршиво.
Только забыл уточнить: это был Иисус
Или все-таки сам всемогущий Шива?
Сходил, короче, на почту, радуюсь кое-как,
Домой возвратился радуясь. Все ж хорошо быть поэтом!
Случай невиданный сей, радуясь, изложил в нехитрых стихах
И, радуясь, прощаюсь с читателем на этом.
 

Александр Дельфинов. Радуйся

Филипп: Мы уже не раз обсуждали, что наши герои жили, мягко говоря, в очень сложных условиях: арабские завоеватели, политические репрессии, распри внутри Церкви Востока, пустыни, скалы, акриды – опасности на каждом шагу. А еще ожидание конца света и даже ощущение, что он уже наступил. При этом они в своих сочинениях гораздо чаще говорят о радости и свете, чем о мраке и скорби. И мне бы ужасно хотелось понять, чему они радовались в этих угрюмых и сложных условиях? Много ли они улыбались? И как у них обстояло дело с чувством юмора?

Максим: За улыбки ответить не могу, но по поводу шуток мы уже говорили, что Исаак Сирин иронично называл мудрецами или умниками людей, обвиняющих монахов в безделье. Еще он говорил про своих противников, что они более совершенные, чем он, и могут себе позволить то, что Сирин не может. Может быть, конечно, он искренне так считал, но я думаю, что в этом есть доля сарказма.

Филипп: Я помню, что жизнь Исаака Сирина была совсем непростой. Как ему удавалось сохранять такой бодрый настрой?

Максим: Его жизнь в самом деле была непростой. Мы знаем, что он родился в Катаре и был увезен со своей родины. Известно, что он занимал важную Ниневийскую кафедру и покинул ее. Один из источников сообщает, что он понял, что люди не готовы буквально исполнять Евангелие: богатые не хотят помогать бедным. По этой или по какой-то другой причине он оставил свою кафедру и стал изгнанником – для традиционного общества это ужасная участь. Предания говорят, что Сирин рано ослеп. И вот я перевожу молитву[195]195
  Молитва в составе седьмой мемры Третьего собрания. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 45–55.


[Закрыть] этого слепого бездомного старца, и она исполнена благодарения. Он говорит, что его опьяняет радость. Когда он думает о Боге и о его любви, то не может сдержаться – у него льются слезы, и он переполняется радостью.

Филипп: Именно слово «радость» он использует?

Максим: Да, по-сирийски это хадуфа (ḥaḏūṯā).

Филипп: Созвучно нашей любимой басимуфе.

Максим: Басимуфа – это сладость и удовольствие, и в этой молитве он говорит, что божественная басимуфа его заставляет радоваться.

Филипп: Басимуфа приносит хадуфу.

Максим: Вроде того. Кроме Сирина о радости пишет и Иосиф Хаззайа. Переводя его текст о пяти знамениях действия Святого Духа[196]196
  Иосиф Хаззайа. О пяти знамениях действия Святого Духа. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 17.07.2023).


[Закрыть], я столкнулся с такой переводческой проблемой: он использует подряд восемь слов, выражающих радость.

Филипп: Сколько?! И как вы их перевели?

Максим: После некоторых мучений я перевел их так: радость (хадуфа, ḥaḏūṯā), восторг (дйаца, dyāṣā), ликование (рваза, rwāzā), хваление (шуббаха, šubbāḥā), воспевание (зуммара, zummārā), славословие (хуллала, hullālā), хвала (тешбохта, tešboḥtā) и превознесение (румрама, rumrāmā). И среди этих восьми нет еще любимых двух терминов сирийских мистиков – тахра (tahrā) и темха (temhā), которые означают изумление и восторг такой степени, что думать ни о чем другом уже не получается. Если считать басимуфу, получается одиннадцать слов, которыми можно описывать состояние радости.

Филипп: Одиннадцать оттенков радости. Забавно, что глав в этой книге тоже одиннадцать. Максим, а чему радовались сирийские мистики?

Максим: Знаете, хочется сказать, что они радовались божественной любви, или божественной красоте, или бесконечности, которая открывается людям в мистическом опыте. И все это верно, но вернее замечание Исаака Сирина о том, что настоящая радость не имеет причины. Ведь мистики в своем опыте относились к Богу как к возлюбленному – признавались Ему в любви и в том, что чувствуют Его любовь. И их радость, я думаю, возможно соотнести с тем счастьем, что мы испытываем в присутствии любимых людей. Оно, собственно говоря, не имеет причины. Обстоятельства могут быть самые разные, но мы просто счастливы, что находимся рядом. Иосиф Хаззайа вслед за Исааком Сирином говорит о том, что всякая радость, у которой есть внешняя причина – второстепенная, – может закончиться вместе с этой причиной. А у настоящей радости и любви причины нет, и это знак того, что ты докопался до главного источника. В этом, наверное, и есть глобальная идея христианства.

Филипп: Здесь у меня возникает два вопроса. Я уже рассказывал о своей любимой книге – «Дневнике» отца Александра Шмемана[197]197
  См. главу 2 – в приведенной там цитате речь тоже идет о радости.


[Закрыть]. В записи от 3 декабря 1976 года он пишет:

По-моему, все простит Бог, кроме «безрадостности», которая состоит в забвении того, что Бог сотворил мир и спас его… Радость эта – не одна из «составных частей» христианства, это его «тональность», пронизывающая собой все – и веру, и «мироощущение». Там, где нет радости, христианство, как и религия, становится «страхом» и потому – мучением. ‹…›

«Мир сей» – веселится, но он как раз безрадостен, ибо радость (в отличие от того, что американцы называют fun) может быть только от Бога, только – свыше. Но потому и христианство вошло в мир как радость. Не только радость о спасении, но спасение как радость. Только подумать – мы каждое воскресенье «трапезуем» со Христом, «за Его трапезой, в Его Царствии», а потом погружаемся в свои «проблемы», в страх и мученье… Бог спас мир радостью, «но печаль ваша в радость будет», «и радости вашей никто не отнимет от вас…».

Мне дико нравится, что мой любимейший Шмеман так перекликается с вашим любимейшим Сирином и они как будто говорят одну длинную мысль – про радость. Но меня смущает намек на принуждение к радости, от которого недалеко до токсичного «будь на позитиве», «всегда улыбайся» – вот этого всего. Я очень надеюсь, что этого нет в тех традициях, о которых мы с вами разговариваем.

Максим: Нет, здесь речь не о том, чтобы растягивать улыбку на лице, глядя в зеркало. Тут нужно вспомнить, что в своих первоисточниках, по крайней мере на уровне новозаветных текстов, христианство – это религия радости. В Ветхом Завете пост характеризуется как период смирения, уничижения и, кроме того, как время полного воздержания от еды, что, разумеется, не способствовало особой радости. Христос же говорит в Нагорной проповеди: «А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое»[198]198
  Мф. 6:17. «Помазать голову» из речи Иисуса фактически означает «прихорошиться» – на Ближнем Востоке масло часто использовали как косметику. Любопытно, что в Древней Месопотамии оно часто упоминается в разводных контрактах. Все дело в том, что одним из условий развода нередко становилось обеспечение бывшей жены маслом, которым можно мазаться в жару, – в ту пору это считалось лучшим способом сберечь кожу под палящим зноем.


[Закрыть]. То есть не делай лицо унылым, не демонстрируй свою грусть и скорбь. Будь постящимся тайно, а внешне будь веселым и радостным.

Филипп: При этом ведь бытует мнение, будто Иисус, обладая высоким чувством юмора и остроумием, никогда не смеялся?

Максим: Мы не знаем, смеялся ли Христос, но то, что он радовался, в канонических Евангелиях упоминается неоднократно. Апостол Павел тоже говорил: «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите»[199]199
  1 Фес. 5:16–18.


[Закрыть]. Это очень сложный вопрос: почему потребность в унынии, дисциплине и вине у человека оказалась столь высока, что идея о радости постепенно стала как будто даже противоречащей христианству. В рамках нашего разговора мы не сможем на него ответить. Но факт остается фактом: когда на первое место выносится идея скорби, радость становится чем-то маргинализированным. И те люди, которые умеют радоваться, воспринимаются как инакомыслящие, как это было и с нашими мистиками. Ведь они, как мы уже много раз говорили, актуализировали Нагорную проповедь, поэтому фактически воспринимали радость как заповедь. Для них она была не просто бонусом за то, что ты повалялся в грязи или нанес себе тысячу ударов в грудь, а прямой обязанностью и главной целью, основой их мировоззрения. Исаак Сирин писал, что монах – это человек, который всех любит, – и его все любят, и лицо его должно быть похоже на ангельское. Можно ли стать похожим на ангела с унылой рожей? Пожалуй, нет. А для того, чтобы научиться по-настоящему радоваться, нужно вести большую внутреннюю работу. Твоя внутренняя радость должна отпечататься на твоем внешнем виде, говорит Сирин.

Филипп: Прямо как в нашем любимом стихотворении Александра Дельфинова, где призыв «радуйся» повторяется несколько десятков раз.

Максим: Но у Дельфинова это такой акафист отчаявшегося человека. Акафист – это хвалебный православный гимн, в котором больше сотни раз повторяется припев «радуйся». Первый акафист был обращен к Божией Матери: он был посвящен празднику Благовещения.

Филипп: «Радуйся, благодатная Мария»?

Максим: Да, это Гавриил говорит Марии. Это гениальное произведение. Кто его написал, точно неизвестно, но значительная часть исследователей считают, что это сочинение VI века и его автор – Роман Сладкопевец. А Роман Сладкопевец – это византийский гимнограф, и, между прочим, он испытал влияние Ефрема Сирина.

Филипп: То есть, получается, Дельфинов, используя форму акафиста, на самом деле, возможно, сам того не зная, имеет в виду и наших сирийских мистиков?

Максим: Может быть, не мистиков, но сирийскую традицию. Но это только мое предположение.

Филипп: Хорошо. Но ведь в этом стихотворении, какой бы оно ни было пародией, поднимается очень важный вопрос – как можно радоваться, когда вокруг в мире столько несчастья? Люди, как пишет Дельфинов, находятся «под пытками в заключении» или пухнут «от голода в чужих краях»?

Максим: Это очень болезненный вопрос, я о нем думал. Ответ я нахожу у Исаака Сирина. Он часто говорит про боль сердца, которая родственна страданиям Христа, – боль за людей становится болью твоего сердца. Сирийские мистики испытывали глубокую солидарность со всеми людьми.

Филипп: А где здесь радость тогда?

Максим: Я думаю, именно эта солидарность помогала им сохранять радость. Сострадание, или, как говорит Исаак Сирин, возгорание сердца о каждом творении, приносит боль, но вместе с тем и чувство глубокого единства и принадлежности к чему-то бесконечно большему, чем ты.

Филипп: Мне эта мысль напомнила стихотворение Григория Дашевского[200]200
  Григорий Дашевский. «Счастлив говорящий своему горю…». 1989 год.


[Закрыть]:

 
Счастлив говорящий своему горю,
раскрывая издалека объятья:
подойди ко мне, мы с тобою братья,
радостно рыданью твоему вторю.
Сторонится мое и глаза прячет,
а в мои не смотрит, будто их нету.
Чем тебя я вижу? И нет ответа,
только тех и слышит, кто и сам плачет.
 

Максим: Точное поэтическое выражение той же идеи! Главное, что нужно понимать про радость сирийских мистиков: она не слепа и не эгоистична. Она может пробиваться сквозь слезы. Или я сказал бы так: она расширяет сердце, а не замыкает человека на себе.

Филипп: Я, кажется, начинаю понимать. Радость, которая вырастает из боли и оказывается сильнее ее.

Максим: Так и есть. И скажу вам так: в сирийском хадуфа (ḥaḏūṯā), «радость», созвучна худдафе (ḥuddāṯā), «обновлению». И мне кажется, это не случайно.