Читать книгу "Таинственный сад. Школьная королева"

Миссис Медлок выглядела довольной. Для нее стало облегчением услышать, что Мэри не надо «слишком опекать», поскольку та была для нее утомительной обузой, и она старалась видеть ее настолько редко, насколько смела себе позволить. А кроме того, ей нравилась мать Марты.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она. – Мы со Сьюзен Соуэрби вместе ходили в школу, такой чуткой и доброжелательной женщины, как она, во всей округе не сыскать. У меня-то детей никогда не было, а у нее их целая дюжина, и нет детей более здоровых и воспитанных, чем ее. Уж они-то мисс Мэри не обидят. Когда речь идет о детях, я сама всегда прислушиваюсь к советам Сьюзен Соуэрби. Она – воплощение здравомыслия. Понимаете, что я хочу сказать?

– Понимаю, – ответил мистер Крейвен. – А теперь уведите мисс Мэри и пришлите ко мне Питчера.

Когда миссис Медлок оставила Мэри в конце коридора, где располагалась ее собственная комната, девочка мигом метнулась туда и нашла дожидавшуюся Марту, которая, отнеся вниз посуду после обеда, поспешила вернуться.

– Мне разрешили иметь свой сад! – закричала Мэри. – Я могу устроить его где угодно! Мне еще долго не будут присылать гувернантку! Твоя мама будет навещать меня, и я смогу ходить к вам в коттедж! Он сказал, что такая маленькая девочка, как я, не может причинить никакого вреда, поэтому я могу делать что хочу и где хочу!

– Вот это да! – с восторгом отозвалась Марта. – Очень мило с его стороны, правда?

– Марта, – со всей серьезностью заявила Мэри, – он действительно очень приятный человек, только лицо у него несчастное и лоб нахмуренный.

Она стремглав бросилась в сад. Ей пришлось задержаться гораздо дольше, чем она предполагала, а Дикону, конечно, необходимо пораньше отправиться в свой обратный пятимильный путь. Проскользнув в дверь под плющом, она не увидела его на том месте, где оставила. Садовые инструменты были аккуратно сложены под деревом. Она направилась к ним, озираясь по сторонам, но Дикона нигде не оказалось. Он ушел, и таинственный сад опустел – если не считать робина, который в этот момент перелетел через стену и уселся на штамбовой розе, наблюдая за Мэри.

– Он ушел, – горестно сказала ему Мэри. – О, неужели он всего лишь… всего лишь… лесной эльф?

Тут она заметила что-то белое, прикрепленное к штамбовой розе, – листок бумаги. На самом деле это оказался обрывок письма, которое она под диктовку Марты написала Дикону печатными буквами. Листок накололи на длинный шип, и Мэри сразу же поняла, что его оставил Дикон. На нем были неуклюже нацарапаны печатные буквы и что-то вроде рисунка. Сначала Мэри не поняла, что там изображено. А потом догадалась: гнездо с птичкой внутри. Подпись под рисунком гласила: «Я вирнуся».

Глава XIII. «Я – Колин»

Возвращаясь домой к ужину, Мэри прихватила картинку с собой и показала ее Марте.

– Ого! – сказала Марта с большой гордостью. – Никогда не знала, что Дикон у нас так рисовать горазд. Это же дроздиха в гнезде, размером с настоящую и живее, чем живая.

Мэри поняла, что эта картинка была посланием Дикона. Он хотел ей сказать, чтобы она не волновалась: он сохранит ее секрет. Таинственный сад – ее гнездо, а она – дроздиха. Как же ей нравился этот простой, но необычный мальчик!

Она надеялась, что он вернется уже на следующий день, и заснула в предвкушении утра.

Но в Йоркшире никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет погода, особенно весной. Мэри проснулась среди ночи от звука дождя, колотившего в окно тяжелыми каплями. Ливень обрушивался потоками, и ветер «уландал» вокруг огромного старого дома и выл в дымоходах. Сев в кровати, Мэри почувствовала себя несчастной и сердитой.

– Такой «наперекор», как этот дождь, даже я никогда не была, – сказала она. – Он нарочно пошел, потому что знал, что он мне во вред.

Мэри бросилась на подушку и зарылась в нее лицом. Она не плакала, она лежала и распаляла в себе ненависть – к этому тяжело отбивающему дробь дождю, к ветру и его «уланданью». Заснуть снова не давали заунывные звуки за окном, и настроение у самой Мэри было таким же заунывным. Будь оно другим, вероятно, эти звуки убаюкали бы ее. Но сейчас они вызывали в ее воображении заблудившегося ночью на пустоши человека, который безнадежно бродит по ней и зовет, зовет…

Ворочаясь с боку на бок, она пролежала без сна около часа, когда вдруг что-то заставило ее снова сесть в постели и, повернув голову к двери, прислушаться. Она слушала, слушала, слушала, потом громким шепотом произнесла:

– Нет, это не ветер. Не ветер. Это что-то другое. Плач, который я уже слышала раньше.

Дверь ее комнаты была приоткрыта, и звук шел из коридора: отдаленный слабый звук капризного плача. Она слушала несколько минут, и с каждым мгновением убеждалась в этом все больше. Мэри решила, что должна выяснить, в чем дело. Оно казалось еще более странным, чем таинственный сад и зарытый в землю ключ. Вероятно, то, что она пребывала в бунтарском настроении, придало ей храбрости. Она спустила ноги с кровати, встала на пол и произнесла вслух:

– Я выясню, что это. Все спят, и я не боюсь миссис Медлок. Не боюсь!

Она взяла свечу, стоявшую возле кровати, и, высоко держа ее, тихо вышла из комнаты. Коридор выглядел очень длинным и темным, но Мэри была слишком взволнована, чтобы думать об этом. Ей казалось, что она помнит все повороты, которые нужно пройти, чтобы попасть в короткий коридор с дверью, прикрытой ковром, через которую вышла миссис Медлок в тот день, когда сама она заблудилась. Звук шел оттуда. Поэтому она продолжала идти, почти на ощупь, освещая себе путь лишь тусклым светом свечи; ее сердце билось так сильно, что чудилось, будто она слышит его стук. Отдаленный слабый плач не прекращался и служил ей ориентиром. Время от времени он на миг смолкал, потом возобновлялся. Правильно ли она свернула? Мэри остановилась и подумала. Да, правильно. Вперед по этому коридору, потом налево, потом по двум широким ступенькам вверх и направо. Вот она, дверь, прикрытая ковром.

Мэри очень осторожно отворила ее, тут же закрыла за собой и оказалась в еще одном коридоре, где плач слышался отчетливо, хотя и тихо. Он доносился от противоположной стены, слева, и там, в нескольких ярдах от того места, где она стояла, виднелась дверь. Мэри видела полоску света, пробивавшуюся снизу. Кто-то плакал именно там, внутри, и этот кто-то был ребенком.

Она подошла к двери, толкнула ее и очутилась в комнате!

Комната была большой, с красивой старинной мебелью. В камине горел слабый огонь, а у кровати с резными столбцами, поддерживавшими парчовый полог, светился ночник. На кровати лежал и жалобно плакал мальчик.

«Я вижу это все наяву, – подумала Мэри, – или я заснула и мне снится сон?»

У мальчика было нежное, болезненное лицо с заостренными чертами и слишком большими глазами. Густые волосы падали ему на лоб тяжелыми локонами, от чего лицо казалось еще меньше. Он не выглядел здоровым, но плакал, судя по всему, скорее от усталости и досады, чем от боли.

Мэри со свечой в руке остановилась у двери, затаив дыхание. Потом стала осторожно красться по комнате, и, когда подобралась близко к кровати, свет ее свечи привлек внимание мальчика, он повернул голову на подушке и уставился на Мэри; его серые глаза расширились так, что казались вовсе уж огромными.

– Ты кто? – спросил он наконец испуганным шепотом. – Привидение?

– Я не привидение, – ответила Мэри. Ее шепот тоже прозвучал испуганно. – А ты?

Он лежал молча, не сводя с нее взгляда. Мэри не могла не заметить, какие странные у него глаза: цвета серого агата, они казались слишком большими еще и потому, что были окаймлены черными, очень густыми ресницами.

– Нет, – ответил мальчик после долгой паузы. – Я – Колин.

– К-какой К-колин? – запинаясь, спросила Мэри.

– Колин Крейвен. А ты кто?

– Я – Мэри Леннокс. Мистер Крейвен мой дядя.

– А мой – отец, – сказал мальчик.

– Твой отец?! – ахнула Мэри. – Никто мне не говорил, что у него есть сын! Почему?

– Подойди, – сказал мальчик, не сводя с Мэри своих странных встревоженных глаз.

Когда она подошла к кровати, он протянул руку и коснулся ее.

– Ты настоящая? – спросил он. – Я часто вижу такие реальные сны… Может, ты тоже – сон?

Перед тем как выйти из комнаты, Мэри накинула шерстяной халат и теперь сунула в ладошку мальчику край подола.

– Вот, пощупай, какой он толстый и теплый, – сказала она. – Если хочешь, ущипну тебя, чтобы ты убедился, что я настоящая. Поначалу я тоже подумала, что ты – сон.

– Откуда ты пришла? – спросил Колин.

– Из своей комнаты. Ветер так уландал, что я не могла заснуть, услышала чей-то плач и решила выяснить, кто плачет. А почему ты плакал?

– Потому что я тоже не могу заснуть, и у меня болит голова. Как ты сказала тебя зовут?

– Мэри Леннокс. Тебе никто не говорил, что я теперь здесь живу?

Он продолжал щупать пальцами полу ее халата, но теперь, похоже, уже верил в то, что она настоящая.

– Нет, – ответил он. – Никто бы не посмел.

– Почему? – удивилась Мэри.

– Потому что ты могла испугаться, увидев меня. Я не позволяю никому на меня смотреть и разговаривать со мной.

– Почему? – еще больше удивилась Мэри. С каждой минутой все казалось ей более и более загадочным.

– Потому что я всегда такой – больной и прикованный к постели. Мой отец не желает, чтобы люди говорили обо мне. И слугам запрещено обо мне рассказывать. Если я выживу, могу стать горбуном, но я не выживу. Отца приводит в ужас мысль, что я могу стать таким, как он.

– Господи, ну что за странный дом! – воскликнула Мэри. – Тут повсюду тайны. Запертые комнаты, запертый сад, а теперь вот ты! Тебя тоже запирают?

– Нет. Я не покидаю эту комнату, потому что сам не хочу. Это меня слишком утомляет.

– Твой отец навещает тебя? – рискнула спросить Мэри.

– Иногда. Обычно, когда я сплю. Он не желает меня видеть, когда я бодрствую.

– Почему? – не удержалась Мэри от очередного вопроса.

По лицу мальчика промелькнула тень гнева.

– Моя мама умерла, родив меня, поэтому ему невыносимо меня видеть. Он думает, я не знаю, но я слышал, как об этом говорят. Он меня почти ненавидит.

– Он и сад ненавидит из-за того, что она умерла, – сказала Мэри, словно бы разговаривая сама с собой.

– Какой сад? – спросил мальчик.

– Ой! Ну, просто… просто сад, который она любила, – запинаясь, объяснила Мэри. – Ты всегда тут находишься?

– Почти всегда. Иногда меня вывозят на море, но я не люблю туда ездить, потому что люди глазеют на меня. Раньше я носил железный корсет, который поддерживал спину, но из Лондона приехал какой-то важный доктор и сказал, что это глупость. Он велел снять корсет и побольше держать меня на свежем воздухе. А я ненавижу свежий воздух и не желаю выходить из комнаты.

– Я тоже не хотела, когда только приехала сюда, – сказала Мэри. – А почему ты так на меня смотришь?

– Потому что не могу поверить, что ты не сон, – ответил он не без раздражения. – Со мной так бывает: открою глаза – и не верю, что уже не сплю.

– Мы оба не спим, – сказала Мэри. Она окинула взглядом комнату с высоким потолком, темными углами и тускло мерцающим ночником. – Хотя очень похоже на сон, к тому же сейчас глубокая ночь и все в доме спят – все, кроме нас. У нас-то сна – ни в одном глазу.

– Я не хочу, чтобы это оказалось сном, – беспокойно сказал мальчик.

Мэри вдруг спохватилась:

– Если ты не любишь, чтобы на тебя смотрели, может, мне уйти?

Он все еще держал полу ее халата и теперь слегка притянул ее к себе.

– Нет. Если ты уйдешь, я буду уверен, что ты мне приснилась. Но если ты настоящая, присядь сюда, на скамеечку для ног, и давай поговорим. Расскажи о себе.

Мэри поставила свой подсвечник на прикроватный столик и села на мягкую скамеечку. Ей самой вовсе не хотелось уходить. Она предпочла остаться в таинственной, спрятанной от посторонних глаз комнате и побеседовать с таинственным мальчиком.

– Что ты хочешь услышать? – спросила она.

Он хотел знать, как давно она поселилась в Мисслтуэйте; хотел знать, в каком коридоре располагается ее комната; чем Мэри занимается целыми днями, ненавидит ли она пустошь так же, как он; где она жила до приезда в Йоркшир. Она отвечала на все эти и многие другие вопросы, а он лежал на спине и слушал. Колина очень заинтересовали Индия и плавание Мэри на корабле через океан. Она поняла, что из-за своей инвалидности он не учился так, как учатся другие дети. Одна из его сиделок научила его читать, когда он был еще совсем маленьким, и он очень много читал и разглядывал картинки в самых разных книгах.

Хотя отец редко навещал сына в моменты его бодрствования, он присылал ему множество чудесных вещей для развлечения. Но те его, похоже, ничуть не радовали. Он получал все, что просил, и его никогда не заставляли делать то, чего он не желал.

– Все обязаны мне потакать, – безразлично сказал он. – А меня это только бесит. Все равно никто не верит, что я выживу и стану взрослым.

Он произнес это так, словно привык к этой мысли настолько, что она перестала для него что-либо значить. Ему, судя по всему, нравился звук голоса Мэри. Он слушал ее рассказы с сонливым интересом. Раз или два Мэри показалось, что он задремал. Но тут он задавал вопрос, открывавший новую тему.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Десять, – ответила Мэри и, забывшись на миг, добавила: – Как и тебе.

– Откуда ты знаешь, сколько мне? – удивленно поинтересовался Колин.

– Потому что, когда ты родился, дверь в сад заперли и ключ зарыли в землю. А сад заперт уже десять лет.

Колин приподнялся и, опершись на локоть, повернулся к ней.

– Какой сад заперли? Кто это сделал? Где зарыли ключ? – воскликнул он с внезапным оживленным интересом.

– Это… это сад, который мистер Крейвен ненавидит, – нервно ответила Мэри. – Он сам запер дверь. И никто… никто не знает, где он закопал ключ.

– А какой он, этот сад? – настойчиво продолжал расспрашивать Колин.

– Туда никому не разрешается входить вот уже десять лет, – осторожно ответила Мэри.

Но осторожничать было поздно. Колин оказался в этом смысле очень похожим на нее: ему не хватало тем для размышлений, поэтому спрятанный сад заинтриговал его так же, как в свое время заинтриговал ее. Колин засы́пал ее вопросами. Где он находится? Пыталась ли она найти потаенную дверь? Спрашивала ли о нем садовников?

– Они не желают говорить об этом саде, – сказала Мэри. – Наверное, им было велено не отвечать ни на какие вопросы.

– Я мог бы их заставить, – сказал Колин.

– В самом деле? – Голос у Мэри сорвался от страха. Если он сумеет получить ответы на свои вопросы, кто знает, что может случиться?

– Мне все должны угождать, я же тебе говорил, – напомнил он. – Если я выживу, когда-нибудь это поместье станет принадлежать мне. Все это знают. Я их заставлю мне все рассказать.

Мэри не отдавала себе отчета в том, что сама когда-то была избалованной, но сомнений в том, что избалован этот загадочный мальчик, она не испытывала. Он считал, что весь мир принадлежит ему. Какой он своеобразный и как невозмутимо говорит о смерти.

– Ты допускаешь, что можешь не выжить? – спросила она, отчасти потому, что ей было интересно, отчасти – в надежде, что, переключившись на другую тему, он забудет о саде.

– Скорее всего, так оно и будет, – ответил он так же безразлично, как прежде. – Сколько себя помню, всегда слышал, как об этом говорили. Поначалу они считали, что я слишком мал, чтобы понять, а теперь думают, что я сплю и не слышу. А я слышу. Мой врач – двоюродный брат отца. Он весьма беден, а если я умру – унаследует Мисслтуэйт после его смерти. Думаю, он не будет слишком стараться, чтобы я выжил.

– А ты хочешь жить? – спросила Мэри.

– Нет, – ответил Колин сердито-усталым тоном. – Но я не хочу умирать. Когда мне плохо, я лежу тут, думаю об этом и плачу, плачу…

– Я три раза слышала плач, – призналась Мэри. – Но не знала, кто плачет. Ты из-за этого плакал? – Ей так хотелось, чтобы он забыл о саде.

– Наверное, – ответил он. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. О саде. Разве тебе не хочется его увидеть?

– Хочется, – сказала Мэри тихим голосом.

– И мне, – настойчиво продолжил Колин. – Думаю, раньше мне по-настоящему ничего не хотелось увидеть, а этот сад – хочется. Я желаю, чтобы ключ откопали. Я желаю, чтобы дверь отперли. И чтобы меня отвезли туда в моем инвалидном кресле. Сказано же, что мне нужно дышать свежим воздухом, – ну вот. Я заставлю их открыть эту дверь.

Он пришел в сильное возбуждение, и его странные глаза засверкали, как звезды, сделавшись еще больше, чем прежде.

– Им придется исполнить мое желание, – сказал он. – Я заставлю их отвезти меня в сад, и тебе тоже позволю пойти с нами.

Мэри в страхе стиснула ладони. Она все испортила – все! Дикон больше никогда не придет. Она никогда больше не почувствует себя дроздихой в надежно спрятанном гнезде.

– О, не надо! Не надо, не надо этого делать! – выпалила она.

Он уставился на нее так, будто она вдруг сошла с ума.

– Почему? Ты же сама сказала, что хочешь его увидеть.

– Хочу, – согласилась Мэри, почти рыдая, – но, если ты заставишь их открыть дверь и просто отвезти тебя туда, не будет больше никакой тайны.

Он еще ближе склонился к ней и переспросил:

– Тайны? Что ты имеешь в виду? Расскажи.

Мэри заговорила поспешно, слова почти спотыкались друг о друга.

– Понимаешь?.. Понимаешь?.. – задыхаясь, тараторила она. – Если никто, кроме нас, не будет знать… что под разросшимся плющом есть дверь… если она есть… и мы сможем ее найти… и если мы проникнем внутрь вместе и закроем ее за собой… и никто не будет знать, что внутри кто-то есть… и мы назовем его нашим садом и притворимся что… что мы дрозды и это наше гнездо… и если мы будем играть там почти каждый день… копать, сеять семена… и сад оживет…

– А он мертвый? – перебил ее Колин.

– Скоро умрет, если никто не будет за ним ухаживать, – ответила она. – Луковичные выживут, но розы…

Мальчик, взволнованный не меньше нее, снова прервал свою гостью:

– Что такое луковичные? – торопливо вставил он.

– Это нарциссы, лилии, подснежники… Они сейчас уже оживают под землей – выпускают бледно-зеленые ростки, потому что скоро весна.

– Скоро весна? – переспросил он. – А какая она? Когда ты больной и все время проводишь дома, то ничего не видишь.

– Это когда солнце сияет во время дождя и дождь идет при солнечном свете, и под землей все оживает, – объяснила Мэри. – Если сад останется для всех тайной, а мы одни будем в него проникать, мы сможем наблюдать, как все подрастает с каждым днем, и увидим, какие из роз еще живы. Ясно? Неужели ты не понимаешь, насколько будет интересней, если тайна сохранится?

Он откинулся на подушку и некоторое время лежал молча, со странным выражением лица.

– У меня никогда не было тайны, – сказал он наконец, – кроме одной – насчет того, что я не выживу и не стану взрослым.

– Если ты не заставишь их отвезти тебя в сад, – взмолилась Мэри, – возможно… нет, я почти уверена, что смогу выяснить, как в него проникнуть. А потом… раз врач рекомендует вывозить тебя на свежий воздух в твоем кресле и раз ты можешь всегда делать то, что хочешь, возможно… возможно, мы найдем какого-нибудь мальчика, который будет толкать твое кресло, тогда мы сможем гулять сами и всегда будем делать это в таинственном саду.

– Мне… это… нравится, – очень медленно, с мечтательным видом произнес Колин. – Мне это нравится. Ничего не имею против того, чтобы подышать свежим воздухом в таинственном саду.

У Мэри начало восстанавливаться дыхание, и она немного успокоилась, потому что, судя по всему, идея сохранить тайну понравилась Колину. Она почти не сомневалась: расскажи она ему о саде больше, чтобы он мог мысленно представить его себе так же, как представляет она, он полюбит его настолько, что не захочет и мысли допустить о том, чтобы кто-то другой, кроме них, забредал в него.

– Я расскажу тебе, как на мой взгляд он будет выглядеть, когда мы в него войдем, – сказала она. – Он был так долго заперт, что, вероятно, все там разрослось и сплелось в сплошное покрывало.

Он лежал неподвижно и слушал, как она рассказывала о розах, которые, наверное, вскарабкались на деревья, перекинули свои плети с одного дерева на другое и свободно свисают с них, о множестве птиц, которые, наверное, свили там гнезда, потому что это самое защищенное место на свете. А потом она стала рассказывать ему о робине и Бене Уизерстаффе, и о них она могла столько всего поведать, и это было так легко и безопасно, что страх начал постепенно отпускать ее. Робин чрезвычайно понравился Колину, он даже начал улыбаться и сделался почти красивым, а Мэри впервые пришло в голову, что этот мальчик, со своими огромными глазами и тяжелыми локонами, даже более неказист, чем она.

– А я и не знал, что птицы могут быть такими, – сказал он. – Но когда все время заперт в четырех стенах, ничего не видишь. Как ты хорошо рассказываешь. У меня такое впечатление, будто ты уже посещала этот сад.

Мэри не знала, что сказать, поэтому промолчала. Но он, судя по всему, и не ждал от нее ответа, а в следующий момент преподнес ей сюрприз.

– Я тебе кое-что покажу, – сказал он. – Видишь ту розовую шелковую штору, которая висит на стене над каминной полкой?

До этого Мэри ее не замечала, но теперь, обернувшись, увидела. Это была штора из мягкого шелка, закрывавшая что-то, скорее всего, картину.

– Да, – ответила она.

– Там есть шнурок, пойди потяни за него.

Мэри встала, весьма заинтригованная, и нашла шнурок. Когда она потянула за него, шелковая шторка отъехала в сторону на колечках-креплениях, и ее взору открылся портрет улыбающейся девушки. У нее были светлые волосы, высоко подвязанные голубой лентой, и прелестные веселые глаза, точно такие же, как печальные глаза Колина: цвета серого агата и казавшиеся вдвое больше, чем на самом деле, из-за окаймлявших их черных ресниц.

– Это моя мама, – жалобно сказал Колин. – Не понимаю, зачем она умерла. Иногда я ненавижу ее за то, что она это сделала.

– Это странно! – удивилась Мэри.

– Останься она жива, уверен, я бы не болел все время, – проворчал он. – Мне кажется, тогда я тоже остался бы жить. И мой папа не смотрел бы на меня с такой горечью. Думаю, у меня была бы крепкая спина. Задерни штору.

Мэри сделала как он велел и вернулась на скамеечку.

– Она гораздо красивей тебя, – сказала она, – но глаза у нее точно такие, как у тебя – по крайней мере, форма и цвет такие же. А зачем ее закрывают шторкой?

Он неловко поерзал и признался:

– Это я велел. Иногда мне не нравится, что она на меня смотрит. Она все время улыбается, а ведь я больной и несчастный. А кроме того, это моя мама, и я не желаю, чтобы все ее видели.

Несколько минут они молчали, потом Мэри спросила:

– Что сделает миссис Медлок, если узнает, что я здесь была?

– Она сделает то, что я ей скажу, – ответил он. – А я ей скажу, что хочу, чтобы ты приходила и разговаривала со мной каждый день. Я рад, что ты пришла.

– И я рада, – сказала Мэри. – Буду приходить так часто, как только смогу. – Она запнулась. – Мне же надо будет каждый день искать садовую дверь.

– Да, надо, – согласился Колин, – а потом ты будешь мне все рассказывать.

Он снова полежал немного молча, потом опять заговорил:

– Думаю, ты тоже будешь секретом. Я им ничего не скажу, если сами не узнают. Я всегда могу отослать сиделку, сказав, что хочу побыть один. Ты знаешь Марту?

– Да, очень хорошо знаю, – ответила Мэри. – Она мне прислуживает.

Он кивнул в сторону дальнего коридора.

– Она спит сейчас в комнате там, снаружи. Вчера моя сиделка отпросилась с ночевкой к сестре, а в таких случаях она всегда просит Марту присмотреть за мной. Марта скажет тебе, когда прийти.

Теперь Мэри поняла, чем был вызван озабоченный вид Марты, когда она задавала ей вопросы о плаче.

– Марта все это время знала о тебе? – спросила она.

– Да, она часто мне прислуживает. Сиделка любит отдохнуть от меня, и тогда приходит Марта.

– Я уже долго сижу у тебя, – спохватилась Мэри. – Мне уйти? У тебя глаза сонные.

– Я бы хотел заснуть, пока ты не ушла, – робко попросил он.

– Тогда закрывай глаза, – сказала Мэри, пододвигая свою скамеечку поближе к кровати, – и я сделаю то, что делала моя айя в Индии: буду гладить тебя по руке и тихонько что-нибудь напевать.

– Наверняка мне это понравится, – в полудреме сказал Колин.

Мэри было жалко его, она не хотела, чтобы он лежал тут один без сна, поэтому она облокотилась на кровать, начала гладить его по руке и очень тихо запела песенку на хинди.

– Как приятно, – еще более сонным голосом пробормотал Колин, а она продолжала гладить его, напевая, и когда взглянула на него в следующий раз, черные ресницы почти лежали у него на щеках, потому что глаза были закрыты, он спал глубоким сном. Мэри тихо встала, взяла свой подсвечник и беззвучно выскользнула из комнаты.