Читать книгу "Девочки. Дневник матери"

7 августа 52.

– Мама, у плохих людей кровь черная или красная?

– Красная.

– Как жалко. А то бы как хорошо было бы узнавать, какой человек – плохой или хороший? У тебя бы, конечно, была красная кровь, а у меня, – добавляет она скромно, – наверное, розовая.

10 августа 52.

Галя: – Нет такого органа «душа».

Саша: – Органа, может, и нет, а душа есть. Твои мысли – это душа, твоя доброта – душа, твой ум – тоже твоя душа.

12 августа 52.

Саша захворала. Лежит и все время размышляет вслух:

– Мама, почему мужчины никогда не пудрятся, не красятся и не стараются быть красивее, чем они есть на самом деле, а женщины стараются?

Мама, какой ужас: Галя говорит, что мы продаем Корее оружие, не отдаем, а продаем – неужели это может быть? Мама, когда у нас будет дача, мы не станем продавать клубнику, а будем раздавать ее даром, правда? Сколько кому надо, столько пускай и берет.

13 августа 52.

Температура высокая. Болит горло. Не жалуется. Все толкует мне: – Ты устала. Приляг. Отдохни.

Снова возвратилась к разговору о волшебной палочке. Прежде она говорила: – Я сделаю так, чтобы настал коммунизм.

А теперь говорит: – Я не буду загадывать, чтоб сразу наступил коммунизм, коммунизм лучше делать самим. Но я облегчу дело. Я загадаю, чтоб все люди были очень хорошие, а тогда коммунизм наступит очень скоро. Только вот чего я боюсь: а вдруг волшебная палочка старая, древняя, и по ней хорошие люди – это всякие цари и короли? Вот чего я боюсь.

Я сделаю так, чтобы все трехэтажные дома стали высотными, чтоб города стали зеленые, чтоб коровы давали в день по 300 ведер молока. Вот теперь, когда я всем помогла, я примусь за нашу семью. Я хочу, чтобы у нас было 15 комнат…

– Зачем так много?

– Всем по рабочему кабинету, столовая, гостиная, чтоб там жили гости – дядя Фима, например. Это уже 8 комнат. Так. А спать мы все будем в одной комнате. Пускай у каждого занавески и ночной столик, но все вместе. Я боюсь спать в отдельной комнате.

Да, пожалуй, десяти комнат достаточно…

Под конец я загадаю, чтоб у меня была еще одна волшебная палочка, чтоб можно было загадывать спокойно, без оглядки, сколько хочешь.

* * *

Боится спать в отдельной комнате, а, между тем, когда заболела Ляля и я ушла к ней ночевать, Саша осталась на всей нижней половине дачи одна.

Аграфена Филатьевна предложила перебраться к ней, но Саша отказалась. Она одержима мыслью о силе воли. Хочет ее в себе воспитывать. Поэтому прыгает спиной с верхней ступеньки крыльца, с обрыва на речке и т. д. С помощью этой же мысли научилась плавать.

19 августа 52.

Мы читаем с Сашей «Князя Серебряного».

Саша:

– Мне жалко Вяземского.

– ?!! Да что ты, Саша? Он народ мучил, грабил, кровь лил, как воду.

– Так ведь это, чтобы заглушить любовь.

* * *

– Мама, – говорит Саша, – вот что я прочитала в книжке: когда композитор Гюго…

– Такого нет.

– А какой есть вроде Гюго?

– Гуно, может быть?

– Вот, вот. Когда композитор Гуно был очень молодой, он говорил: «Только я!» Став постарше, он говорил: «Я и Моцарт». Лет тридцати он стал говорить: «Моцарт и я», а в старости сказал: «Только Моцарт!» А Моцарт, мамочка, это великий композитор, мы даже его песенку разучивали в школе: «О май, приди скорей!»

21 августа 52.

Саша: – Мама, в каменном веке люди умели целоваться?

– Наверное, умели.

– Как хорошо!

Наташа: – Почему хорошо?

Саша: – Им приятнее было жить на свете.

25 августа 52.

Читаем вслух «Князя Серебряного». Мы с Наташей шьем, Саша читает. Подумать только: ей по-прежнему жаль Вяземского!

Оправдание все то же: «Ведь это из-за любви!»

– Мама, если даже по-советскому рассуждать, все равно князь Серебряный хороший человек – правдивый. А Годунов мне нравится такой, как у Толстого, а не такой, как у Пушкина. А тебе?

* * *

– Мама, Игорь Михайлович – дворянин?

– С чего ты взяла?

– А как же – ведь он – как Д’Артаньян: Д’Яконов.

27 августа 52.

– Вот еще, мама, какое у меня есть желание для волшебной палочки: чтоб глаза у меня стали синие, а губы красные-красные, как накрашенные, но только чтобы все понимали, что они не накрашенные. А выражение глаз чтоб осталось прежнее, чтоб все понимали: это я, а не другая девочка.

* * *

Она как бедная Эльза:

– Мама, если у тебя будет еще один ребеночек, я окажусь средней дочерью, а в книгах средние дочери всегда самые плохие. Как же быть?

– Мама, когда у меня будут дети, ты будешь любить их больше, чем меня, говорят, внуков любят больше, чем детей, так говорит папа Аба. Как же быть? Что же ты не отвечаешь?

– У нас есть еще время подумать обо всем этом.

– Тогда уж поздно будет думать…

* * *

– Мама, мне иногда так тоскливо бывает.

– Почему?

– Потому что не коммунизм. Потому, что еще довольно много плохих людей на свете…

28 августа 52.

Саша осунулась и похудела после болезни:

– Была я как помидор, стала, как огурец…

* * *

Саша: – Мама, знаешь, что в учебнике сказано про славян? Они были широкоплечи, высоки, светловолосы, голубоглазы и в еде неприхотливы. Получается, что Галя – славянка, только глаза у нее карие, и в еде она, по-моему, прихотлива.

* * *

Галя: – Мама, можно грушу?

Наташа: – Возьми пример с Саши и воспитывай волю – тебе хочется, а ты не бери.

Галя: – Хорошо, я буду воспитывать волю: когда мне очень захочется заниматься, я преодолею свое желание и заниматься не стану.

* * *

Саша: – Мама, ты могла бы дружить с женщиной, которая красит ресницы?

– Могла бы.

– Ты могла бы дружить с женщиной, которая красит ресницы?!!

Я не сказала ей, что уже дружу с такой женщиной.

* * *

Лето у ребят было очень хорошее. Сначала Галя изнывала от скуки и не знала, куда себя девать, и нам всем было от этого очень худо, потому что она, с горя, обходилась в разговоре с нами довольно скупым набором слов: «ну и ладно!», «подумаешь», а на любое замечание отвечала: «Мне скучно».

А потом появилась целая туча ее сверстников – один будущий архитектор, другой – биолог, третий – художник, и еще Алена с Егором.

Купались, играли в лесу в прятки. Вызывали друг друга условным свистом.

Заслышав свист, Галя, сломя голову, кидалась к калитке, а Саша бежала за ней, вытаращив в испуге глаза, смертельно боясь, что ее могут не взять. Но ее брали.

Дачный сезон закончился постановкой пьесы «Горе-злосчастье» и концертом («Соло на скрипке – Валерий Елкин»).

Галя играла заморского королевича и была, как говорится, в образе, потому что подавала реплики в своей обычной манере – ворчливо и недовольно:

– Хоть вы мне и тесть, а ваша дочь – моя супруга, но я от вас уезжаю: что это такое – денег нет, третий день к обеду вина не подают, и батюшкину шпагу пришлось заложить…

Роль Горя-злосчастья исполнял двенадцатилетний Егор. На репетициях он терял то горб, то живот, но на спектакле лицом в грязь не ударил.

В душе у Саши бушевала буря: она сама точила зубы на эту роль, но захворала. И, кроме того, было еще одно непреодолимое препятствие: Горе-злосчастье в первом действии должно сидеть высоко на дереве, а по деревьям Саша лазить не умеет.

– В будущем году научусь, непременно научусь, – повторяет она, как заклинание, и не забывает добавить: – Только бы папа не помешал…. Папа всегда стоит мне поперек дороги.

5 сентября 52.

У Саши 37,8.

– Мама, при коммунизме никаких справок не будет – всем будут верить на слово. Ведь при коммунизме никто врать не станет, верно?

– Да, наверное.

– А ты почему так думаешь?

– Ты ведь сама говоришь, что коммунизм будет только тогда, когда все люди станут очень хорошие. А хорошие люди не врут.

– Врут только плохие?

– Да.

– Ой, значит я плохая?

– А ты разве врешь?

– Случается. Когда, например, ты спрашиваешь меня, чищу ли я зубы. Потом знаешь, мама, какое меня сомнение берет? Ты говоришь, что Галя очень правдивая. А я думаю – не такая уж она правдивая.

– Почему ты так думаешь?

– А потому что она часто мне говорит: «Ты врешь!» – И как раз тогда, когда я говорю правду.

* * *

Саша: – Когда я буду учить детей, я НИКОГДА не буду на них кричать.

* * *

– Тетя Нора – вот это женщина: не пудрится, не красится…

* * *

– Папа, знаешь, какое твое самое любимое выражение?

– Какое же?

– «Ну, что ты там так глупо хихикаешь?»

* * *

Я: – Этой зимой Саше непременно надо купить коньки.

Шура: – Безусловно.

Саша: – Папа, ты остришь или говоришь серьезно?

6 сентября 52.

Саша: – У папы есть еще одно любимое выражение: «Поговори, поговори у меня!» И еще у папы любимое выражение: «Пороть! Пороть! Пороть!»

7 сентября 52.

Саша: – Папа, ты умный?

Шура: – А как же!

Саша: – Тогда быстро-быстро скажи мне какое-нибудь животное на «а», только не антилопу.

Шура: – Орангутанг.

Саша: – Ну, что ты, папа! Как будто я не знаю, что «оранг» начинается с «О»!

Шура: – Аллигатор!

Саша: – Ух ты!!!

* * *

Саша: – Мам, как жалко, что я не была большой во время войны.

– А что бы ты тогда делала?

– У-у-у!

* * *

Саша читает рукопись, присланную мне на рецензию.

– Не нравится, – говорит она.

– Почему?

– А тебе разве нравится?

– Тоже нет. Но я пока не могу объяснить почему.

– А я могу, – говорит Саша. – Тут много возвышенных слов, которых ты не любишь. И есть еще другие слова – не возвышенные, но противные: «первоклашки», «непроливашки», «малышки».

Когда я была маленькая, мне все рукописи нравились. А теперь не все. Ты мне раз объяснила про одну рукопись – почему она плохая, и я поняла. Когда я была маленькая, мне очень нравилась книга «Уходим завтра в море». Я три раза ее читала и каждый раз она мне нравилась. А теперь прочитала и вижу – плохая книга и писатель нетактичный.

– ?

– Ну, как же. Один отец говорит товарищам своего сына: «Очень хорошо, что вы приняли его в свою дружную семью. А то его мамаша очень его избаловала». Разве можно так про мать говорить?

8 сентября 52.

Саша:

– Мама, знаешь в чем ошибка Луизы Олькот?[73]73
  Американская писательница (1832–1888), автор книги «Маленькие женщины».


[Закрыть] В том, что ни одна из дочерей не похожа ни на мать, ни на отца.

– Характером?

– Нет, лицом. По картинкам вижу: ни одна не похожа.

* * *

Саша:

– Мама, на твою долю выпало большое счастье быть любимой добрым и честным человеком. Посмотри, что пишет насчет этого Луиза Олькот: «Большое счастье быть любимой добрым и честным человеком, и я желала бы этого счастья моим дочерям. Вот каковы мои планы. Но я вовсе не желаю, чтоб мои дочери вышли непременно за богатых людей. Что за семейная жизнь, когда при деньгах нет привязанности между мужем и женой? Деньги хорошая вещь, но только тогда, когда ими разумно и честно распоряжаются, и богатство вовсе не стоит в жизни на первом плане» – до чего верно, правда, мама? Очень хорошая писательница Луиза Олькот.

10 сентября 52.

Саша:

– Мама, Сергей Васильевич так и сказал тете Зое: «Позвольте мне надеяться»? Ах, как хорошо: «Позвольте мне надеяться…» Как в книге… «По-зволь-те мне на-де-ять-ся…»

* * *

Ожидая к обеду Акимова[74]74
  Николай Павлович Акимов, ленинградский театральный режиссер и художник.


[Закрыть], мы заняли столовый сервиз у соседей, потому что наши тарелки выглядят просто постыдно. (Все в трещинах и щербинах.) Саша вернулась из школы, окинула стол внимательным оком, вызвала меня в соседнюю комнату и сказала шепотом: «Не беспокойся, я понимаю, что спрашивать, откуда эти тарелки, – нельзя».

3 октября 52.

Саша, видно, решила брать свою самостоятельность с бою. Вчера Аграфена Филатьевна пошла за ней в школу. Приходит – Саши нет. Ищет, мечется – никаких следов.

Оказывается, Саша, накопив предварительно 30 копеек, села на трамвай и поехала на Сретенку – без разрешения и впервые в жизни одна, без взрослых. Что творилось с Шурой, описывать не стану.

Приехав на Сретенку, Саша позвонила домой и светским тоном сообщила, что все благополучно.

Шура не может придумать достойного наказания. Говорит: «Пороть, пожалуй, нельзя, велика. Буду давить на психику».

А за что, в сущности, давить на психику? Ей уже невмоготу ходить с провожатыми, ей хочется быть самостоятельной – вот она и добивается этого, как умеет.

4 октября 52 г.

Саша: – Мама, ты не сердись, я хочу тебя спросить: какое право имеет папа запрещать мне читать твою рукопись[75]75
  В наказание за самовольную поездку на Сретенку.


[Закрыть]? Ведь рукопись-то – твоя?

– Но я-то – папина?

– Как это – ты папина? Это просто какой-то пережиток. И во-вторых, ты не папина, а моя.

7 октября 52.

Саша:

– Мама, мы шли с Галей Людмирской и разговаривали вот о чем. Если человек умер, а скорая помощь приехала не позже, чем через 5 минут – человека можно оживить. Получается очень хорошо: во-первых, человек может дважды в году праздновать день своего рождения, а во-вторых, его можно расспросить, что он ТАМ видел.

– Надеюсь, что ничего не видел.

– Почему? Ты думаешь, что лучше, чтоб это было, как сон? Человек уснул, и все?

– Да, я так думаю.

– А по-моему, все-таки лучше вознестись куда-нибудь туда, – тут Саша подняла глаза к небу, – а, мама?

8 октября 52.

Сегодня нашему папе 38 лет. («Александр Иванович Корейко был в последнем приступе молодости – ему было 38 лет».)

Мы шли с Сашей по улице и раздумывали, что бы подарить Шуре.

– Давай подарим подстаканник, – сказала я.

– Нет, не надо. Он ведь пьет из чашки. А потом, металл хороший проводник тепла, подстаканник будет горячий, и папа станет обжигать руки. А скажи, что дороже – подстаканник или книга?

– Подстаканник, конечно.

– Почему «конечно»? Ведь людям книги гораздо нужнее, чем подстаканники? Ах, наверное, потому они и стоят дешевле – вот без хлеба совсем нельзя – поэтому он самый дешевый. Без книги тоже нельзя – поэтому они тоже дешевые.

* * *

– Мама, у каждого писателя своя привычка. Вот Диккенс, например, любит забегать вперед. Он пишет: «Она не знала в эту минуту, что много лет спустя…» или: «Прощаясь с ним, я не думал, что в последний раз пожимал его руку, как руку друга…» И еще много. А Каверин, например, любит писать: «Прошло три года», «прошло пять лет».

В общем, своим умом дошла до понимания некоторых особенностей Диккенсовской композиции.

Здорово!

* * *

Саша с величайшим удивлением слушает текст песни из «Свадьбы с приданым»:

 
Я люблю тебя так,
Что не сможешь никак
Ты меня никогда, никогда разлюбить…
 

Саша, с насмешкой: Из вежливости, что ли?

* * *

Саша:

– Мама, я очень не люблю, когда ты разговариваешь со мной, а думаешь о другом. Помню, когда я была совсем маленькая, я тебя спросила: «Ты любишь немцев?» – и ты ответила: «Да» – и только когда я закричала от ужаса, ты объяснила, что отвечала машинально. Я тогда в первый раз узнала, что такое МАШИНАЛЬНО. Так вот, я не люблю, когда ты отвечаешь, а сама думаешь о другом. Пожалуйста, когда говоришь со мной, думай только про меня и больше ни про кого.

15 октября 52.

С Сашей в троллейбусе заговорили по-армянски. Она сказала:

– Я не понимаю вашего языка.

– А разве ты не армяночка?

– Нет, я русская.

– С такими черными глазками – русская?

– Я в том смысле, что советская.

29 октября 52.

Саша впервые получила двойку. По географии.

Шура:

– Все потому, что ты ленишься. Потому, что читаешь, вместо того чтобы учить уроки! Запрещаю тебе читать!

– А ты… а ты… разве… никогда… не получал… двоек? – рыдая, спрашивает Саша.

– Никогда! – гремит Шура (немного спустя, он объясняет мне, что двоек действительно не было: все дело в том, что в его школьные годы не ставили двоек, а ставили «неуд»).

Потом Шура уходит, а Саша, плача и рыдая, говорит мне:

– Пожалуйста, поцелуй меня… потихоньку от папы…

* * *

Мы с Шурой смотрели фильм «Господин Фабр». Шуре очень понравилось, как великий ученый кричал: «Дочери Фабра не выходят замуж! Мои дети нужны мне самому!»

13 ноября 52.

Саша снова хворает. Ангина.

14 ноября 52.

Обычно дети, когда у них высокая температура – спят весь день напролет. Саша – не спит. Она рада, что дорвалась до меня, и поэтому размышляет, рассуждает до потери сознания («моего», – добавляет Шура).

Доктора она изумила тем, что подробно расспрашивала:

– А яйцо всмятку мне можно? А сосиски? Рыбу? Жареное мясо?

Доктор привык – если ребенок болен, он есть не хочет.

– Это хорошо, что она у вас не теряет аппетита, несмотря ни на что. Я, знаете ли, в первый раз вижу, чтоб с температурой в 39 хотели жареного мяса.

15 ноября 52.

Саша:

– Мама, обычно в книгах есть незначительные люди и главные. А у Диккенса все главные, все важные.

– Ну, как же – Давид Копперфильд – главнее других.

– Да, конечно, но все-таки такого, как у тебя Трофимов[76]76
  Из книги Ф. Вигдоровой «Мой класс».


[Закрыть], у него нет. Всех его людей прямо до косточки видишь. Даже лавочник, у которого живет Пеготти с Баркисом – и то я про него все могу рассказать. А про Трофимова что расскажешь?

Очень верно: про Трофимова рассказать нечего. Она, видно, хотела сказать, что у Диккенса нет бледных персонажей.

* * *

Саша:

– Мне очень нравится этот доктор. Он сказал: «Не ограничивайте ее в пище».

* * *

Саша:

– Мама, я совсем не думаю о том, что сегодня. А думаю либо про каменный век, либо про коммунизм. Вот какое дело.

* * *

Саша:

– Мама, я теперь всегда слушаюсь, когда ты не велишь читать какую-нибудь книгу. Потому что, когда мне было 6 лет, я стала читать «Давида Копперфильда» и мне не понравилось. А сейчас как понравилось! Я, конечно, не стану читать эту книгу во второй раз, потому что она очень грустная. Но она очень хорошая. И так мне жалко матушку Давида. Хотя она зря вышла замуж за Мордстона, правда?

И вот, когда ты мне сейчас говоришь: «Тебе рано читать эту книгу», я вспоминаю, как я в 6 лет стала читать «Давида». И теперь я всегда тебя слушаюсь.

* * *

– Очень, очень жалко, что матушка Давида вышла замуж за Мордстона. Но с другой стороны, если б она за него не вышла, Давид не встретился бы с Агнессой и не женился бы на ней.

– А кто тебе больше нравится: Агнесса или Дора?

– Агнесса, конечно, умнее, но Дору больше жалко.

17 ноября 52.

Саша:

– Странный, непонятный человек – Борис Годунов. То бросается между царем и Федором, а то убивает мальчика. Нет, не верю я, чтоб он мог убить мальчика. Не убивал он!

* * *

Саша:

– Сначала у мамы в глазах смешинки. Потом она надувает щеки. А потом – смеется. Я даже придумала:

 
Щеки сокращаются –
Мама огорчается.
Щеки надуваются –
Мама улыбается.
 

Папа, папа, посмотри: вот сейчас она засмеется! Видишь, я же сказала!

Саша:

– Мама! Нет – папа! Нет – оба! Послушайте!

23 ноября 52.

Мама, посмотри, как нехорошо пишет Зощенко: «Например, я знал одну маленькую девочку Лялю, которая считала только до пяти. И то, как она считала? Она говорила: «1, 2, 4, 5». И «3» пропускала. Разве это счет? Это же прямо смехотворно. Нет, навряд ли такая девочка будет в дальнейшем научным работником. Скорее всего, она будет домашней работницей или младшим дворником с метлой». Нехорошо, да?

– Нехорошо, да. А почему?

– Ну, представь, что я читаю этот рассказ Ольге Леонидовне – она ведь обидится, правда? Нельзя обижать людей. А вообще я Зощенко люблю.

* * *

Сашу выписали на работу, но не велели до 1-го декабря заниматься физкультурой: надо поберечь сердце.

Саша:

– Мама, я боюсь потерять расположение учительницы по физкультуре. Она меня любит, а если я не буду заниматься физкультурой – возьмет да и перестанет любить.

– А ты почем знаешь, что она тебя любит?

– Ну, что ты, мама, разве человек не чувствует, когда его любят? (Или: человек всегда чувствует, когда его любят, – не помню.)

Подумав, добавляет:

– Она зовет меня по имени.

* * *

Саша не знает, что бы уж такое ей придумать:

– Мама, у меня брови болят!

* * *

На праздниках у Гали были гости. Маленьких не допускали. Разрешили – на птичьих правах – прийти только Саше. У Саши не хватило духу отказаться, и она была наказана за свое малодушие: ей, как я понимаю, пришлось испить чашу глубокого унижения.

– Понимаешь, мама, они все жаловались на то, какие у них отвратительные младшие братья и сестры. Таня сказала: «Хуже моей Динки нет никого». А Шурик Червинский не согласился: «Ну уж, нет: с моей Наташкой никто не может сравниться». Тогда Таня спросила: «А кто хуже – твоя Наташа или Саша?» И Шурик сказал: «Что ты сравниваешь этого ангела с моей сестрой?» Мне стало так обидно, так обидно, прямо ужас.

– Что же ты обиделась – тебя ведь назвали ангелом?

– Мама, ну как ты не понимаешь, это ведь с насмешкой. Тут я взяла, обиделась и ушла в другую комнату – к папе Абе.

* * *

Была я на родительском собрании у Гали. Англичанка сказала:

– Галя Кулаковская? Хорошая девочка, с большим чувством ответственности… и с чудовищным почерком…

Преподавательница литературы:

– Галя очень хорошая девочка – вы же сами знаете. Но почерк, почерк, доложу я вам…

25 ноября 52.

Саша, философски:

– Богатство – это одно. А счастье – это совсем, совсем другое!

* * *

Саша, подхалимски:

– Мама, когда ты веселая, ты такая красивая!!!

29 ноября 52.

Саша сидит у меня на коленях. На глазах у нее слезы.

– Саша, ты что?

– Я тебя люблю.

– Зачем же плакать?

– От любви.

– Ну, – говорю я, – я вижу, ты совсем глупая.

Саша молчит некоторое время, а потом спрашивает:

– Ты думаешь, что любить надо весело?

Ноябрь 1952.

Саша:

– Папа, я попросила у одной девочки карандаши, она мне не дала. Потом она у меня попросила, я ей дала. Потом я снова у нее попросила, и она опять мне не дала. Какая же польза от того, что я ей дала?

Шура:

– Польза та, что ты знаешь, что поступила хорошо и можешь себя уважать.

Длинная пауза.

Саша:

– Вот Таня Урбанович говорит: мне всю жизнь (Тане 11 лет) внушают – плати добром за зло. Я и плачу́! Но толку от этого не вижу ни-ка-ко-го!

Помолчав, Саша добавляет:

– Я тоже не вижу.

* * *

Саша, рисуя:

– Можно не иметь таланта, но можно стараться.

* * *

Саша:

– Почему очки делают женщину некрасивой? А мужчины от очков становятся такие внушительные. Разве можно себе представить Валерию Мессалу в очках?

– Это кто же – Валерия?

– Ну, как же: та, что любила Спартака. А Спартака в очках? Нет, нет, тоже нельзя! Смешно-то как, мама, подумай: Спартак – и вдруг в очках!

* * *

Саша:

– Мама, «шедевр» – это хорошо или плохо?

10 декабря 52.

Одному молодому человеку я помогла добыть рукопись на редактуру. Получив гонорар, он примчался к нам сияющий и положил на стол две коробки конфет: – Это вашим девочкам.

– У нас сегодня никто не именинник, – сказала я сердито.

Заикаясь, он что-то бормотал, объясняя, а я в свою очередь постаралась объяснить ему, что у меня нет обыкновения получать комиссионные. Он даже побледнел от негодования и стал почти кричать в ответ, как вдруг Саша подошла к столу, взяла коробки и, обращаясь к нему, сказала: «Большое вам спасибо!»

Я онемела, а молодой человек, вскричав: «И тебе спасибо, Сашенька!» – убежал с такой быстротой, что я даже не успела схватить его за полу.

Потом мы вместе с Шурой накинулись на Сашу и долго топтали ее ногами, а она только отвечала:

– Но ведь он ничего плохого не сделал… Он же так огорчался… Он ведь обиделся бы, если не взять.

* * *

Саша:

– Не могу уснуть, если ты не поцелуешь меня на ночь.

– А ты бабушку попроси – она поцелует.

Саша:

– Это не то!

* * *

На неделю приезжали Калабалины[77]77
  Семен Афанасьевич Калабалин – воспитанник А.С. Макаренко, выведенный в «Педагогической поэме» под именем Карабанова. Семен Афанасьевич и жена его, Галина Константиновна, многие годы вместе работали в детских домах. Деятельность С.А. и Г.К. Калабалиных легла в основу трилогии Ф. Вигдоровой: «Дорога в жизнь», «Это мой дом», «Черниговка».


[Закрыть]. Когда Саша пришла из школы, я спросила:

– Как ты думаешь, кто это?

Она с минуту переводила глаза с Гали на Семена, а потом, засияв, воскликнула:

– Это Калабалины! Тетя Галя! Дядя Семен! Здравствуйте!!! Дядя Сеня, скажите папе, чтоб он отпускал меня в школу одну!

* * *

Галя рассказывает:

– Сегодня Элла Дроздовская на большой перемене говорит всему классу: «Слушайте, девочки, вот что я хочу вам сказать. Вчера я, Инга и Лиза пошли на каток. У самого катка какой-то мальчишка выхватил у меня коньки, передал другому, тот третьему. Потом коньки достались какому-то маленькому мальчишке, и я побежала за ним. А вся ватага больших парней кинулась за мной. Парень с коньками забежал в проходной двор, я за ним. Потом в какой-то безлюдный переулок – я не отстаю. Но тут меня окружили большие парни и я, ни жива, ни мертва, стукнула одного напильником от коньков – у меня в руках был Ингин напильник. Они расступились, и я побежала обратно к катку – смотрю, ни Инги, ни Лизы – они даже не подождали меня – пошли на каток, хоть и видели, что за мной гналась целая банда. Разве так товарищи поступают?»

Саша:

– Эх, ма! Далеко еще до коммунизма!

Галя:

– Ну, мы этих девчонок пропесочили. Они говорят: «Мы растерялись». А я говорю: «Растерялись и пошли на каток?»

В общем, мы дали им жизни! Надолго запомнят!

* * *

Галя:

– Мама, послушай, мы говорим нашему завучу: «Можно, мы вместе с мальчиками организуем фотокружок?» А она отвечает: «Нет, нельзя. Думаете, я не знаю, как фотографируют?» Мы говорим: «Как? Обыкновенно». А она усмехается и говорит: «Да, а проявляют в темноте…» Ты подумай только, мама!

Саша:

– Мама, а что она хотела этим сказать?

Лично я думаю, что таких надо убивать. Такая грязная подлюга.

* * *

Галя:

– Мама, я была на лекции о культуре поведения. Нам там сказали, что употреблять такие слова, как «сволочь» ОЧЕНЬ неприлично. Вот Америка!

* * *

Телефонный звонок:

– Можно Галю?

– А кто ее спрашивает?

– Один знакомый.

Галя берет трубку:

– Да… Да… Нет… Да… Ну что ж, хорошо. Да… Да…

– Галя, это кто звонил?

– Один мальчик. Его зовут Дима. 8-го я пойду с ним на «Голос Америки» – он пригласил.

– Почему же ты не спросила у меня разрешения?

Галя, широко открыв глаза:

– Мама, ну неужели, неужели бы ты не разрешила?!

* * *

Саша, по какому-то поводу:

– А ОН говорит иначе.

– Кто это «ОН»?

– Алеша.

13 января 53.

Саша очень много думает и говорит о смерти. Просыпаясь ночью: «Мама, я не умру?» Или, ложась спать: «Мамочка, можешь ты мне обещать, что я сегодня не умру? Я очень боюсь умереть».

– Мама, я никак не могу себе представить: был человек – и нет его…

– Мам, я без тебя жить не смогу. Давай умрем вместе.

Я помню: и у меня в детстве так было.

14 января 53.

Сейчас мы с Шурой в поте лица работали на Сашу: я переписывала красивым почерком заметку в стенгазету, а Шура сочинял сатирические стихи. (Саша дала ему список девочек с прегрешениями, указав при этом и свои собственные.)

Наблюдая эти наши поступки, Ольга Леонидовна сказала:

– Таких родителей очень по радио пробирают…

16 января 53.

Саша:

– Тамара Степанова очень обиделась на стихи.

Шура, протирая очки:

– Больше я в этой газете не работаю!

* * *

Саша:

– Мама, я тебя обожаю!!! (с некоторым надрывом).

Я молчу. Тогда Саша легонько толкает меня в бок – что, мол, не отвечаешь?

28 января 53.

Я:

– Саша, Степанова и Людмирская – дружат?

Саша, подумав:

– Степанова с Людмирской дружит, а Людмирская со Степановой – водится.

* * *

Телефонный звонок:

– Можно Галю?

– Ее нет. А кто ее спрашивает?

– Вова.

– Здравствуй, Вова. Что передать Гале?

– Передайте ей, пожалуйста, что у меня есть ЛИШНИЙ билет в театр.

* * *

Саша:

– Мама, страшно подумать, если б я жила в Америке, я была бы плохая и думала бы плохо, неправильно.

– А сейчас ты хорошая?

– Ну! Советская же! А если б я жила там, я была бы за Эйзенхауэра, Трумена – даже дрожь пробирает, как подумаешь!

* * *

Саша:

– Мама, у меня такое желание, чтоб ты мне все время повторяла, что ты меня любишь.

* * *

Когда Саше с Таней было по 8 лет, а Алеше 11, он хорошо, с удовольствием играл с ними: девочки перед ним преклонялись, он ими помыкал, и все были довольны такой расстановкой сил. Теперь Саше с Таней – 10, Алеше 13, и ему с ними скучно. Они несколько раз приглашали его, он обещал прийти – и не приходил.

Саша не вынесла – и послала ему такое письмо:

 
Знаком был Алеша Симонов с Галей,
Они дружили, друг друга знали.
Нравилась Леше дружба такая:
Ведь Галя старше его, большая.
Знаком был Алеша с Таней и Сашей,
Очень дружили родители наши.[78]78
  А.Б. и Ф.А. издавна дружили с мамой Алеши Симонова Евгенией Самойловной Ласкиной, а летом 1950 г., на даче в Ильинке, подружились через нее и с мамой Тани Урбанович Эллой Яковлевной Девирц («тетей Люсей»).


[Закрыть]
Дружил Алеша и с ними сначала,
Но вот все заметили: он зазнавала.
Сказал Алеша: «Я большой,
А вы в начальной школе!»
Сказал Алеша: «Не желаю
С вами знаться боле!»
А Таня с Сашей отвечали:
«Мы вовсе не в большой печали.
Но ты должен помнить: ты сам был таким.
Ты ведь не сразу родился большим».
Нам зазнавалы не нужны!
Дети задаваться не должны!
Мы дети от года до 15 лет,
И Алеша – не исключенье.
Задаваться никто не должен –
И это стихов заключенье!
 

* * *

Галя:

– Мама, встань на цыпочки и поцелуй меня в лоб!

* * *

Саша, рыдая:

– Не думай, не думай, пожалуйста, что ты красивая и симпатичная, когда сердишься.

* * *

Саша:

– Папа, в словах «беллетристика» и «белиберда» – корень один?

Папа:

– Как когда.

* * *

Я обращаюсь к Шуре с разными вопросами. Он читает и ему отвечать неохота. Он говорит: «Фридочка, пойди, займись чем-нибудь общественно полезным…»

Саша, строго:

– Хоть и «Фридочка», а все равно обидно.

4–9 марта 53.

В эти дни Сашу ранило каждое веселое слово, каждая улыбка. Ее поражало, что люди ходят в магазины, варят обед, едят и пьют.

Она спрашивала:

– Как же сейчас будет? Что же мы будем делать?[79]79
  5 марта 53 г. умер Сталин.


[Закрыть]

* * *

Саша:

– Папа, мне надо у тебя кой о чем спросить, только, пожалуйста, не отвечай, что тебе некогда, что у тебя болит голова и что ты уходишь.

24 марта 53.

Саша:

– Ох, и ругала нас учительница! Самыми последними словами: и аристократами и всяко…

25 марта 53.

– Мама, у тебя очень много друзей. Человек 200, наверное. Можешь ты сказать, кто у тебя на первом месте, кто на втором, на третьем?

– Я не могу своих друзей расставлять, как солдат, по росту.

– Ах, а мне так бы хотелось знать, кто сразу после тети Норы идет? И кто самый последний? Ему, наверное, обидно – последнему-то?

* * *

Саша:

– Не хочу, чтоб у нас родился еще один ребенок. Когда я родилась, тебе пришлось делить любовь между мной и Галей, а раньше она вся была Галина. А теперь придется делить между тремя детьми и всем очень мало достанется.

– Любовь делить не надо, потому что она растет. А потом – с каждым новым ребенком рождается новая любовь.

– Ну, не знаю, – говорит Саша с сомнением. И добавляет: – Не уверена я в этом.

28 марта 53.

Саша:

– Мама, я хочу стать старше Гали.

– Зачем это тебе?

– Я хочу, чтоб она походила в моей шкуре. Я ее буду несправедливо ругать, а она пускай страдает.

26-го марта праздновали день Галиного 16-летия.

Среди подарков были две обложки к паспорту.

29 марта 53.

Саша:

– Мама, ты знакома с Пантелеевым?

– Нет, незнакома. А что?

– Мне очень надо про него узнать, все ли правда, что он пишет про свою жизнь. Мне он очень нравится, и я хочу, чтоб все счастливое было правда, а несчастливое – неправда.

1 апреля 53.

Саша:

– Мама, папа рассказывал кому-то, что ты оставляешь тете Моте такие записки: «Дорогая Мотя, если можно, то, пожалуйста, сделайте что-нибудь, а если нельзя, то почините Саше рейтузы». Это правда, ты так пишешь?

– Я пишу вежливо, но все же не так бессмысленно. Папа просто шутит.

– И почему это папа не может, чтоб не шутить!

* * *

– Саша, ты пригласишь Галю Людмирскую на день своего рождения?

– Нет.

– Почему?

Саша, очень серьезно:

– Не вольется.

* * *

[13 января 1953 года в «Правде» была опубликована статья «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Большинство обвиняемых врачей были евреями, и они обвинялись, в частности, в связях с «международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт». В стране началась чудовищная антисемитская кампания. Шли слухи, что евреев будут выселять из больших городов в Сибирь, и под Москвой уже стоят для этого поезда. В отличие от маленькой Саши, Галя все это знала и понимала.