Автор книги: Гавриил Кротов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Лучший подарок маме
Отношения в нашей семье были простые, суровые, строгие. Проявлений нежности не было, особенно когда семью держала в своих руках мама. Отец частенько шутил, много разговаривал, а иногда просто озорничал. К нему можно было утром забраться на кровать, а он щекотал, подбадривал, прятал от мамы под одеялом. Иногда он становился на четвереньки и катал нас, иногда хватал нас в охапку и продавал маме «пучок – пятачок». Но с мамой шутить не приходилось. Вставала она очень рано и всегда была озабочена.
У нас было правило: утром каждый ребенок подходил к матери и желал ей доброго утра.
Кушать садились одновременно всей семьей. Существовал строгий режим питания: зимой три уповеди – завтрак, обед и ужин, летом – четыре выти – добавлялся ещё и полудник.
Суров был и сам быт.
Спали мы на полу вповалку на зимней одежде, только родители спали на кровати.
Ели из общей чашки, и садиться за стол должны были все одновременно. Начинали есть только после благословления матери. Если кто заявлял, что он не хочет есть, его никогда не неволили, и мать говорила просто: «сходи пропукайся» или «губа толще – брюхо тоньше». Еда была самая простая и рассчитана, главным образом, на хлеб. Молоко, или суп, куда накрошены куски хлеба, на второе каша. Летом главной пищей была окрошка.
Между уповедями мы не имели права брать хлеб или что съестное. За столом ешь сколько хочешь, но не кусочничай после еды.
После еды каждый должен подойти к маме и отцу (но он так редко был с нами), поцеловать руку и сказать «спасибо». На ночь каждый подходил к маме, целовал её и говорил «спокойной ночи». Вот и все проявления внимания.
После завтрака мама объявляла, кому какая работа назначена на день: полить капусту и помидоры, огурцы и грядки сегодня не будем поливать, с утра Насте перестирать бельё, а Гане собрать четыре тележки кизяка. Выполнив эту работу, можно было заниматься своими делами: играть, читать, идти купаться, рыбачить, но не выполнить работу было невозможно. Кроме работы по наряду, у каждого были свои постоянные обязанности: у Насти уборка дома, у меня уборка двора. Если был замечен непорядок, мама подзывала, указывала его и давала хорошую затрещину. Вообще, на затрещины и колотушки она была спора. Вечно занятая, всегда расстроенная на наше озорство, она изливала порою самые горячие пожелания.
– Чтоб вы сдохли, окаянные! Смерти на вас нет. Забрал бы вас бог с моих рук.
За этими пожеланиями обычно следовал удар тем, что было у неё под рукой: ложка, лопата, ухват, скалка, вешалка, сковородник, венчик, черенок ножа.
За крупную вину: разбитую посуду, порванную одежду, дерзость или озорство, переходящее нормы, – следовала порка ремнём или прутом. Совершалась она не под горячую руку, а спокойно. Мама наказывала за преступление: делала нотацию, хватала за ворот и начинала размеренно бить. Наше право было кричать «прости, я больше не буду», но вырываться и убегать было невозможно, не знаю почему, но никто из нас этого не пробовал делать, получая полное количество ударов.
За мелкое озорство ставили в угол или на полено, и по прошествии получаса можно было подавать апелляцию: «Прости, мама, я больше не буду». Иногда апелляция удовлетворялась немедленно, иногда затягивалась на несколько часов.
В работе отношения менялись, мама говорила и советовалась с нами, как со взрослыми, можно было спорить и отстаивать своё мнение.
Вечерами, во время чтения, демократия была ещё более широкая. Даже священный закон питания нарушался. Можно было устроить паужинок, выпить кружку молока, съесть солёной капусты с постным маслом, солёных огурцов, помидор, а иногда и поставить самовар, напиться чая. Эти уступки всегда делались с оговорками.
Вот и весь наш быт.
Мало в нём было теплоты, но когда она проявлялась, то была особенно ощутима.
Во время болезни кого-либо из членов семьи по традиции готовили ему любимое блюдо. Я всегда просил пельмени или хлеб, поджаренный с яичницей. Не было случая, чтобы в этой просьбе отказали. Чаще всего на этом и заканчивалось лечение.
Особенным вниманием пользовался день рождения. В этот день, независимо от того, будни или праздник, вечером устраивали праздничный обед: чай, пышки, шаньги, хворост, пироги. Именинник освобождался в этот день от всякой работы. Подарки были скромными: карамель, конфеты, в общей сложности не более фунта.
Помню, что битьё кого-нибудь у меня вызывало чувство злобы, и я готов был броситься на мать. Я не мог спокойно видеть, как кто-либо из малышей падал на пол и корчился под ударами, хватая рукой ударенное место.
Когда мама била меня, я старался извести её тем, что молчал, иногда спрашивал: «Кончила?». Это вызывало новую вспышку гнева, и я получал несколько дополнительных ударов. Побитый, я забивался в угол и представлял себе картину мести: вот я заболел и умер. Мама рыдает над моим трупом и вспоминает, как она жестоко обходилась со мной. Мёртвый, я торжествовал. Иногда во время битья я заявлял матери:
– Вот умру, так будешь знать.
Тут же я получал добавку, гораздо больше, чем основное наказание. Но, спустя несколько минут, она прижимала меня к груди и плакала больше моего.
– Бесчувственный ты растёшь. Не понимаешь, как тяжело мне. Разве я смерти вам желаю? Хочу, чтобы хорошими вы выросли.
Любили ли мы маму? Этого вопроса мы не ставили перед собой. Мама есть мама, и без неё невозможна какая-либо жизнь. Всё держится на ней, иначе маячит сиротская жизнь, а что это такое мы знали. Вообще, авторитет мамы не подвергался сомнению.
Тяжело было наблюдать, когда она садилась за стол, закрывала лицо руками и без видимых для нас причин начинала плакать. Мы не лезли к ней и не пытались утешать, но чувствовали себя чем-то виноватыми. Слёзы эти кончались чаще всего словами:
– Господи, доколе будешь с нами, доколе будешь терпеть нас?!..
После чего она умывала лицо и снова принималась за работу.
Иногда мама, окончив работу, уходила вечером в город на несколько часов. Настя, утомлённая вознёй с детьми и мелкой домашней работой, ложилась спать вместе с младшими, а мне поручала «домовничать», то есть ждать прихода матери. Как только уходила мама, я тотчас ставил два чугуна воды в печь и приступал к уборке. Протирал самые дальние уголки, изгоняя пыль, паутину, плесень, перемывал посуду, чистил кастрюли, колыванки, корчаги, мыл полы, стол, лавки, торопясь закончить работу к приходу мамы. И, как ни в чём не бывало, садился за книжку.
Мать чаще всего приходила расстроенная и тотчас ложилась спать, а утром целовала меня сонного и говорила:
– Опять ты мне подарочек приготовил, хлопотун ты мой. Спасибо, родной, что жалеешь маму.
Это была самая высшая награда.
Свой день рождения мама не разрешала праздновать. И этот день ничем не отличался от обычных трудовых будней. Всё шло своим чередом. Но мы готовились к нему сами. Малыши вечером подносили букеты полевых и садовых цветов, а мы с Настей дарили, сколько я помню, очередную чашку с блюдцем. Мама принимала подарок и тут же требовала отчёта в каждой копейке: здесь была и проданная мной рыба (мой улов) на 3—5—8 копеек, Настя домовничала у соседки, получала 5—10 копеек, подносила барыне покупки – 3—5 копеек, так складывались 1 р. 20 или 1 р. 50. Получив отчёт, мама разрешала ставить самовар, и начинался пир всей семьей, во время которого за столом разрешалось даже шуметь, и колотушки сводились до минимума.
Клавдия Михайловна. 1916 год.
Уютный уголок детства
Зимой мы все спали на широкой русской печке. Моё место было с края, около трубы. Здесь, между стеной и трубой и был самый уютный уголок моей жизни.
От трубы шел выступ в два кирпича, задвижка была удобной полочкой для светильника. Когда все засыпали, я зажигал светильник – глиняное блюдечко, наполненное постным маслом, в котором помещался фитиль из тряпочки. Ставил свой светильник на ручку задвижки и доставал книгу.
Было тихо. Храпение, сонное бормотание, треск сверчка и даже завывание ветра в трубе не воспринимались слухом, а печь, по щучьему веленью, отправляла меня в далёкие времена Ивана Грозного, по пути князя Серебряного, Ермака Тимофеевича, или на римские триеры с книгою «Во дни оны»66
«Во дни оны (Бен-Гур)»: книга американского писателя Лью Уоллеса.
[Закрыть], или в катакомбы ранних христиан, или на арену цирка времён Нерона с книгою «Камо грядеши» Сенкевича.
Здесь со слезами горячих чувств были прочитаны мной полные страстной убеждённости произведения Некрасова, его «Дедушка», «Русские женщины», «Кому на Руси жить хорошо». Я не глотал книги, не читал их запоем. Прочитав самое интересное место, я прекращал чтение и пытался представить себе образ или картину. Передо мной, как живой, появлялся Саша, глядящий на портрет деда. Вот приезжает дед, сын моет ему ноги. Я видел, как Саша встает на скамейку лодки и показывает, какой он уже большой. Представлял себе встречу в руднике. Свет поганца и плотный мрак ночи делали картину реальной до осязаемости. Слышал звон цепей на запачканных глиной декабристах, чистую княгиню Волконскую, которая
Вспоминал звон цепей отца, его цепи, перекинутые мне через голову. Наверное, и Волконский так же перекинул цепи, чтобы обнять жену.
Иногда я отодвигал книгу и чувствовал себя капитаном Немо или Карлом Моором и развивал действия, применяя их к своей жизни и обстановке. Вот я строю замок в горах – и… Сколько раз давал я возможность торжествовать справедливости!..
Иногда книга овладевала мной на несколько дней, а иногда и на всю жизнь.
Так повесть о солдате Даниле заставила меня дать клятву, что я буду таким же.
Книги были разнообразны. Здесь был и отважный Монтезумо, сражавшийся с кровавым Кортецом, здесь был и малыш Додэ. Здесь были и ребенок с печальной душой – лорд Фаунтлерой, и Пип из «Больших ожиданий» Диккенса. Книги, заглавия которых я забыл, но содержание помню не как текст, а как событие жизни, потому что переживал их, может быть, даже больше, чем личные происшествия.
Нередко мама заставала меня за чтением (она вставала очень рано). Она не ругала меня, а спрашивала о прочитанном и разделяла мои переживания, но потом спохватывалась и говорила решительно:
– Ну, спи.
Это был приказ, не выполнить который в семье считалось преступлением.
Рассказ о солдате Даниле
Из сборника Михеева
В селе Гнилая Падь – переполох. Надо отправить в рекруты юношу. Но кого? Богатого обидеть опасно, забрать из дома кормильца – совестно. Единодушно решили послать пастушонка Данилу. С раннего детства жил он сиротой, переходя из дома в дом, потом работал подпаском, а с восемнадцати лет стал общественным пастухом.
Жил он одиноким бобылем. Кому же, как не ему, было идти в солдаты. Сама справедливость требовала, чтобы Данилко отблагодарил мир за хлеб-соль.
И пошёл Данилко в солдаты.
Через пятнадцать лет вернулся Данилко обратно. В Крымской войне пулей разбило ему правую ногу, и был он уволен вчистую. Вернулся он чужим и незнакомым человеком. В первое же воскресенье явился в церковь в потёртой солдатской шинели, не пошёл к амвону, а встал у самого входа и, не крестясь, простоял всю службу.
Вскоре завёл Данило своё хозяйство. И чудное дело. Где люди снимали урожая мешок, у Данилы был воз. Дадут ему новый надел – та же история. Появился у него диковинный сад, чудесный огород, скот у него был особый, даже курицы и гуси крупнее с виду.
И утвердилась в селе молва, что солдат Данило колдун, что продал он душу нечистому и за то получает от чёрта все блага.
Сперва чурались крестьяне солдата Данилу. Пробовали говорить с ним, но он плёл такое несуразное, что слушать было непонятно, вроде умом человек тронутый.
Но те, кому надоела голодная жизнь, встречали тайком солдата Данилу и просили помочь наладить жизнь, чтоб семью из голода вывести, соглашались даже душу нечистому продать. Каждому он говорил:
– Приходи ко мне в понедельник 13 числа после первых петухов. Зайдёшь в комнату, ничего не бойся, если услышишь что или почувствуешь в комнате кого-то. Зла тебе не сделают, а страх побори.
Идёт мужик тайком, чтобы никто не заметил, – как велел Данило. Заходит в комнату, а там дом полон бесами, шевелятся по углам, ходят по комнате, то и дело дверью хлопают.
Но вот открылась дверь горницы, и из неё вышел человек в офицерском мундире, с офицерской саблей и с четырьмя георгиевскими крестами. В обеих руках он держал по подсвечнику с зажжёнными свечами и по мешку.
При свете свечей увидал мужик, что почти всё село собралось в комнате у солдата Данилы. Стыдно им стало, впору уходить, но любопытно знать, что дальше будет. Пригляделись они к офицеру и видят, что это никто иной, как солдат Данило.
Поставил он свечи по краям стола, а на середину высыпал из мешков золотые монеты. Блестит золото, переливается, дразнит мужицкую зависть.
Сказал солдат Данило:
– Много я повидал народов и стран, многому научился у добрых людей, много послужил отечеству и ещё крепче полюбил родную землю.
Пришли вы ко мне продать душу нечистому, совершить великий грех. Не жадность, а нужда заставила вас сделать это. Но нет надобности продавать душу. Наоборот, надо очистить её от ваших скверн, и будете вы богаты.
Вот перед вами 1000 рублей. Если дадите вы мне великую клятву и соблюдете её семь лет, то каждый из вас через семь лет принесёт сюда столько же денег и наладит своё хозяйство.
И произнесли мужики великую клятву-семерик, что отныне на семь лет не будут они:
1 – Пить ничего хмельного, ни на праздник, ни в горе, ни в радости, ни в гостях, ни в трактире, ни за деньги, ни принимать угощения.
2 – За семь лет не обидят они ближнего ни ударом, ни грубым словом; ни дитя малое, ни жену свою, ни соседа своего, ни своего односельчанина, ни встречного, ни прохожего.
3 – За семь лет не скажут они бранного обидного слова кому бы то ни было.
Что отныне на семь лет будут они:
4 – Трудиться сообща, единой семьей всем миром, и делить всё по рабочим рукам, а паче по справедливости, не обижая вдову сирую, старика убогого.
5 – Жить в чистоте. Блюсти чистоту и в дому, и в хлеву, и в одежде, и в помыслах.
6 – Учиться всему: мастерству ручному, мастерству хлеборобному и хозяйственному, как землю кормить, как скот лечить, учиться грамоте и учить детей.
7 – Беречь всякую вещь, будь то своя или чужая, искать каждой вещи лучшее применение, будь то железо ржавое, тряпица негодная, а паче беречь каждый клочок земли, пусть будет он с платок величиной. Не давать роста на земле лопуху цепкому, бурьяну колючему, траве сорной.
А за исполнением клятвы сей великий учредить совет из пяти человек, прославленных честностью и бескорыстием, отмеченных умом и рачительностью, и подчиняться совету оному паче родителю. А совету тому и поручения давать, и суды судить и людей учить.
Поклялись мужики великой клятвой и начали новую жизнь.
Через семь лет собрались в избе солдата Данилы все мужики, и каждый принёс мешок с золотом по 1000 рублей.
Правда, не мог выйти к ним Данила при параде. Лежал он в постели и ждал смертного часа. Увидел он счастливые лица односельчан, улыбнулся ясною улыбкой и умер.
Изложение семи лет жизни – путь справедливого кооперативного хозяйства, и пусть утопического социализма, но важна идея.
Ян Веселый
В город привезли военнопленных австрийцев и чехов. Их поместили в конюшне пожарной команды. Все с любопытством рассматривали этих врагов, о которых начитались столько ужасов, и которых представляли как зверей. Но Ганя почувствовал в них просто несчастных людей.
Особенное внимание Гани привлекли два человека, которых поместили отдельно в одной из комнат пожарной части. Один из них был полный, добродушный человек, который при первом же знакомстве смешно шутил, коверкая русские слова, мешая их с непонятными для Гани словами родной речи. Второй был полной противоположностью – высокий, сухощавый человек с чёрной щетиной небритых щёк и мягкими длинными волосами, с нежными, неестественно белыми длинными пальцами. Он постоянно сумрачно глядел из-под насупленных бровей. Речь была резкой, построенной из каких-то коротких слов. Но Ян Веселый (так звали добродушного человека) относился к нему то как к большому капризному ребенку, то подобострастно кидался выполнять его приказания. Чаще всего Чёрный человек молчал.
Ганя скоро подружился с Яном и часто приходил к ним. Иногда мать посылала несчастным пленникам пирожки, шаньги, бутылку молока. Ян недовольно ворчал, говорил, что этого не следует делать, но брал гостинцы и передавал их Чёрному человеку.
Скоро Ян и Ганя (или Ган, как Ян называл его) подружились очень крепко. Ян ласково брал Ганю, сажал его на колени и рассказывал о чудной стране Чехословакии, о сказочном городе Праге, о Вене, часто помогая руками, дорисовывая то, что не мог выразить словами. Скоро Ян научился говорить по-русски и рассказывал чудесные сказки о Нибелунгах, Лорелее, о добрых, чудаковатых гномах.
Большую роль сыграл он в воспитании мальчика. Объяснял правила и заставлял Ганю выполнять их. По этим правилам оказалось, например, что умываться нужно не только каждый день, но и перед каждой едой. Ян постриг ему волосы, журил за привычку грызть ногти, учил пользоваться носовым платком, уметь услужить старшему, не переходя в лакейскую угодливость, с уважением относиться к девочкам, не бояться тех, кто сильнее тебя. Когда Ян узнал, что Ганя умеет читать, они вместе стали читать русские учебники. Ян всячески поддерживал стремление Гани к учению.
– Ган, ты есть небогатый, твоё счастье в учении. Учение есть большой интерес. Оно откроет многое и сделает мир большим. Ты не остановишься в мире этого города, увидишь другие страны, умных и добрых людей. Деньги, богатство можно потерять, и люди отвернутся от тебя, а ум ни потерять, ни отнять нельзя, много есть бедных мальчиков, но они учились, стали маэстро, и с ними разговаривали короли.
Он рассказывал о «Трёх талантах», о «Деревянных сабо» и другие замечательные истории.
Он рассказывал о Бетховене и Паганини, о людях, достигших высокого положения своим мастерством.
Он пел много замечательных песен, переводя текст их на русский язык. Так познакомил он Ганю с Генрихом Гейне и заставил полюбить его. Однажды он достал скрипку и сыграл Гане несколько мелодий. О музыке он мог говорить много и горячо.
Ян Веселый открыл Гане чудесный мир музыки. Игра на скрипке всегда волновала сердце Гани, и Ян объяснял ему содержание каждой пьесы.
Вскоре Яну предложили руководить оркестром в кино «Модерн», и он расцвёл. Гане казалось, что счастью Яна мешает Чёрный человек, и он высказал эту мысль Яну, но Ян замахал руками.
– О нет, нет, пан Шило есть великий маэстро, его слушал Франц Иосиф. Он заставлял Вену смеяться и плакать. Пан Шило – волшебник в музыке.
Однажды Ян зашёл в дом Гани, и попросил мать отпустить Ганю с ним в кино. Солидный, представительный, добродушный Ян быстро завоевал расположение Клавдии, и она согласилась отпустить сына. По дороге в кино Ян объяснял, что сегодня он будет играть свою вещь.
– Ты будешь увидеть момент, когда молодой человек потерял всё, но не потерял чувства красоты. Он богаче тех, кто в пышных дворцах видит только мишуру, но не видит красоту.
В последней части кинокартины на экране в парке просыпается бродяга, ночевавший в лёгком пальто на скамейке. Пар медленно поднимается над прудом, из-за леса появляется солнце. Человек на экране берёт скрипку и, глядя на восход солнца, начинает играть. Оркестр умолк. Музыканты начинают свертывать цыгарки. И вдруг скрипка Яна Веселого заиг… застонала, запела, переплетая тоску человека с радостью жизни. Вначале тихая, словно неуверенная в своей силе, но чем дальше, тем сильнее она могучей волной охватывала тех, кто её слышал. Кружилась голова, захватывало дыхание, словно высокие качели поднимали ввысь, всё дальше и дальше. Это длилось несколько минут и исчезло вместе с картиной на экране. Перед Ганей был белый экран и досадно знакомые люди. Ян сидел, положив скрипку на колени и опустив смычок.
– Разрюмился немчура, – ехидно шептали музыканты.
Три таланта
Из рассказов Яна Веселого
Вы ещё малы и не знаете кем вы будете. Но уже сейчас вы думаете, кем быть, и представляете себя то лётчиком, то инженером, то врачом, то путешественником. Да мало ли кем хочется быть.
Но иногда этой мечтой руководит не любовь к работе, о которой мечтаете, а внешнее впечатление.
Вот одна девочка побывала в больнице, увидела там врачей в белых халатах, со сверкающими инструментами и решила быть врачом. Пути у нас свободные, и пошла она в медицинский институт. Нравилась ей чистота этой работы. Но не такой оказалась эта работа в действительности. Девочке пришлось анатомировать трупы, промывать гнойные язвы, видеть кровь, подавать судно, да и люди стали казаться ей другими. Она привыкла видеть весёлых, бодрых людей, а на работе ей пришлось видеть людей, измученных болезнями.
И перестала она любить работу врача.
А если бы в мединститут привело её желание выполнять самую благородною работу – облегчать страдание людей, для неё не было бы лучшей цели в жизни. Приходит к врачу больной человек, привозят к нему изуродованное тело, и вот врач заботливо день и ночь помогает человеку и возвращает ему бодрость и здоровье. Человек с благодарностью жмёт руку врачу.
А работа учителя лёгкая? Нет. Учитель, старается дать ученику всё, чтобы он был лучшим человеком, а ученик не хочет тратить силы на учение и воспитание. Учитель любит своего ученика, хотел бы погладить его по головке, а приходится заставлять, принуждать ученика делать то, что ему не хочется делать. Но учитель знает, что это нужно для его развития.
Зато приятно видеть потом тех, кто стал врачом, строителем, токарем, офицером. Люди легко управляют сложными машинами, применяют на практике знания и навыки, которые дал учитель.
Какую же выбрать работу? Какая работа лучше всего?
Я могу вам ответить: «Та, которую вы полюбите!»
Для любимой работы вы отдадите всё время, силы, жизнь. И работа будет казаться вам радостной, а не тяжёлой.
Вот послушайте, что я вам расскажу. Сорок лет тому назад мне это рассказал военнопленный чех Ян Веселый.
Давно-давно в Швейцарии, в одном из её кантонов, жил Кузнец. Немало кузнецов было в кантоне, но этот Кузнец славился тем, что он делал не только прочные и удобные вещи, но всегда старался сделать их красивыми. Ему охотно давали заказы, и многие хотели бы отдать своих сыновей ему в ученики, но он никого не брал. У него был свой сын, которого он и хотел обучить мастерству.
Но однажды его сын заболел воспалением лёгких, и врачи посоветовали отправить его в деревню, на свежий, чистый воздух. Мальчика отправили к тёте, и он прожил у неё два года.
Мальчику нравилась сельская работа. Он не переставал восхищаться чудом, наблюдая, как из маленького зёрнышка вырастают чудесные плоды, как дикая природа горной земли трудами человека превращается в чудесный сад.
И вот ему пришлось вернуться к отцу.
Какой душной и мрачной показалась ему кузница. Он не понимал увлечения отца, которому нравилось брать кусок бесформенного железа, раскалить его в горне и видеть, как под ударами молота снопами летят искры, железо поддаётся под молотом – и вот получается красивая вещь, созданная руками мастера.
Однажды Кузнец поехал в столичный город и увидел ограду, выкованную из железа. Несколько дней он рассматривал эту ограду, изумляясь, как человек из железа мог создать такие чудные узоры цветов и листьев, причудливо сплетенных в прекрасные линии.
Вернувшись домой, он попросил мэра дать ему железа и угля, чтобы сделать ограду для ратуши. Ему с удовольствием дали материал, и Кузнец горячо принялся за работу. Он дни и ночи проводил в кузнице, забывая про еду и сон, делал и переделывал работу.
Через несколько лет ограда была готова.
Люди с восхищением смотрели на чудесную работу мастера. Приезжали художники из столицы и из других стран, чтобы срисовать невероятные узоры ограды.
Когда Кузнец умер, кузница перешла в руки сына. Он работал в кузнице, выполнял заказы, но мечтал о том, чтобы приобрести клочок земли. Швейцария – горная страна, и земля там стоит очень дорого, несколько тысяч крон за гектар. Где мог достать такие деньги кузнец? Их и за десятки лет не скопишь.
Вот однажды он услышал, что в одном месте продаётся земля по дешёвой цене. Он тотчас же поехал посмотреть эту землю.
Через неделю он вернулся радостный и счастливый. И сообщил, жене, что купил пятнадцать гектаров земли.
– Где же ты взял столько денег? – спросила жена.
– О, не беспокойся, я купил эту землю задёшево. Она обошлась мне по десять крон за гектар.
Продали кузницу, дом, вещи. Купили всё необходимое для сельских работ и поехали на новую землю.
Чем дальше ехали они, тем выше становились горы. Вот они въехали в ущелье. Высокие скалы стеной поднимались вверх и терялись в облаках. На дне ущелья было темно даже в солнечный день.
Но вот дорога круто повернула за уступ скалы, и перед ними открылась долина.
– Вот наша земля! – радостно сказал хозяин.
Жена посмотрела, и горькие слёзы закапали из её глаз.
Прямо перед ними было болото, поросшее осокой и затянутое тиной. Над болотом вилась туча комаров. За болотом простиралась долина, покрытая камнями. Ни травинки не росло на этой земле, только кое-где между камнями пробивались чахлые кустики.
– Как же мы будем жить на этой земле?
– Хорошо будем жить, – уверенно сказал Крестьянин.
Устроив самую простую землянку, семья Крестьянина на другой же день принялась за работу. Они брали камни с долины, возили их к болот у, а из болота брали тину и возили на то место, где был взят камень.
Тяжёлая была эта работа.
Проработав неделю, сын не выдержал и после воскресного отдыха сбежал из дома. Отец махнул рукой и не стал его искать. И правду надо сказать, непутёвый был сын. Работать он не любил, а прятался в укромных местах. Залезет в бурьян и рисует. Рисовать он мог везде: на камнях, на досках, на стенах. Отец ругал его и наказывал, но всё без толку.
Прошло пятнадцать лет.
Пришлось однажды Крестьянину поехать в столичный город. Едет по главной улице и любуется домами. На двери одного дома он увидел табличку, на которой была написана фамилия и имя его сына. Остановил Крестьянин лошадь, позвонил. Вышла горничная.
– Господин художник не принимает. Он ещё спит. Зайдите часов в двенадцать.
«Ну и лодыри же эти господа художники», – подумал Крестьянин.
Часов в двенадцать он снова зашёл. Горничная провела его по роскошно обставленным комнатам и проводила в студию.
Крестьянин увидел Художника. Это был высокий худощавый человек. Трудно было в нём узнать озорного сына, но сын сразу узнал отца.
Сын рассказал, как убежал из дома и поступил учеником к маляру, начал учиться живописи, окончил академию и стал знаменитым художником.
– Худ ты очень. Поедем ко мне, отдохнёшь, поправишься.
– Что ты, отец, с моими лёгкими мне надо ехать на юг, в Италию, а там, около болота, я совсем погибну.
– Хоть матери-то покажись, порадуй старушку. Она ведь до сих пор плачет, вспоминая тебя.
И Художник согласился поехать на несколько дней к матери.
Вот знакомая дорога: высокие горы, мрачное ущелье, поворот за выступом скалы. Когда телега повернула за выступ, сын схватил вожжи и остановил коня.
Впереди открылось чудо.
Прямо перед ним было озеро, обложенное камнем и обсаженное плакучими ивами. Стаи уток и гусей белой пеной покрывали водную гладь, а поодаль от них плавали несколько лебедей, грациозно изогнув шеи. За озером стоял белый дом, постройки для скота и птицы, дальше правильными рядами росли фруктовые деревья, а вокруг раскинулись цветными полосками поля пшеницы, овса, ячменя, клевера. Это была сказочная картина на фоне диких гор. До глубокой осени прожил Художник у родителей. Каждое утро он брал альбом, уходил к выступу скалы и рисовал, рисовал, рисовал…
Осенью Художник уехал в город, дав слово, что через год приедет снова.
Через год Крестьянин опять поехал к сыну.
– Ты приехал кстати, – обрадовался тот. – Завтра открытие моей выставки, а потом я смогу поехать к вам.
В здании, где помещалась выставка картин Художника, собрались люди со всей страны, а многие приехали из-за границы. Здесь были художники, писатели, артисты – люди, понимавшие искусство и ценившие талант Художника. Они с восхищением рассматривали картины. Наконец все вошли а последний зал. На стене висели две картины, задёрнутые полотном. Xудожник отдёрнул полотно первой картины. На картине была изображена долина. На переднем плане было изображено болото, заросшее осокой и затянутое тиной. Над болотом клубилась туча комаров, а за ним раскинулась долина, покрытая камнями, только кое-где между камнями пробивались чахлые кустики. Послышались голоса:
– Какой чудный сюжет: «Первозданный хаос».
– Земля без человека!
– Человек и немыслим на этой земле…
– Природа, оберегающая свой первобытный покой.
– Да, трудно человеку покорить такую природу.
Художник отдернул второе полотно, и Крестьянину показалось, что сквозь прорубленную стену он видит свою усадьбу.
– О, какая великолепная идея!
– Да, только художник силой своего воображения может создать такую картину.
– Для покорения природы нужен пахарь-художник.
Художник перебил говор толпы:
– Господа, эту картину создал не я. Я только зарисовал её. Эту картину в природе создали трудовые руки моего отца.
– Да, – кивнул Крестьянин, – вот этими руками мы со старухой пятнадцать лет ковыряли эту землю…
И люди восторженно закричали:
– Слава труду!..
