Читать книгу "Три поколения. Художественная автобиография (первая половина ХХ века)"

Деревянные сабо
Из рассказов Яна Веселого

В одном городе, в очень богатом доме, в один и тот же день, в один и тот же час родились два мальчика. Один был сыном придворного, второй – сыном дворника. Один родился в чистой светлой комнате, другой – в подвальной конуре. Под кроватью одной роженицы стоял сундук с золотом, у другой – ведро с помоями.

Оба мальчика росли. Одному давали много подарков, другому – шлепков и колотушек. У одного исполнялись все прихоти и капризы, другому всё запрещалось. Один чаще всего слышал слова: «Чего ты хочешь?», второй – одно слово: «Нельзя».

Ему нельзя было заходить в комнаты, где жил богатый мальчик, гулять в саду, поэтому он уходил туда, где сваливали мусор, набирал осколки битой посуды и играл фарфоровыми черепками, на которых были нарисованы чудесные цветы. Из этих черепков он строил себе великолепные сады и роскошные дворцы.

Когда им исполнилось пять лет, одному устроили бал, на который пригласили богатых детей. Были приготовлены самые лучшие сладкие купанья. Ему дарили чудесные игрушки, но особенно красив был золотой медальон, на крышке которого был серебряный букет, увенчанный тремя алмазными цветками.

На этом балу играл оркестр, и дети танцевали и играли под музыку.

Второму мальчику не справляли дня рождения, не дарили подарков, его забыли даже накормить: ведь у его отца и матери было столько хлопот с этим балом… Зато в этот день ему разрешили играть в саду. Ведь у благородного ребёнка бал, играть в саду он не будет, и мальчик никому не помешает.

Мальчик услышал, как играет музыка. Он не выдержал, подобрался к раскрытому окну и увидел, как человека со скрипкой. Когда маэстро кончил играть, он положил скрипку на окно, прямо перед глазами мальчика. Мальчик внимательно рассматривал скрипку пока маэстро снова не начал играть.

С этих пор мальчик только и думал о скрипке. Но разве можно надеяться бедняку иметь настоящую скрипку?.. А почему обязательно настоящую?.. Ведь могли осколки посуды заменить ему дворцы и сады, целое царство. Значит, можно заменить и скрипку.

Мальчик нашел на свалке тонкий деревянный ящик из-под сигар, прикрепил к нему обломок ножки стула, просверлил четыре отверстия, в которые вставил колки и натянул струны. На конюшне он набрал волос от конского хвоста. натянул их на вишнёвый прут, но скрипка не играла. Тогда он показал отцу свою скрипку. Отец посмеялся, но объяснил, что смычок надо натереть канифолью, а скрипку настроить. Отец достал ему кусочек канифоли и настроил скрипку. Мальчик начал учиться играть.

Однажды в доме случился переполох. Сын хозяина потерял в саду свой медальон. Обыска ли весь сад, но медальона не нашли. Осенью сын дворника играл в саду и на голой ветке боярышника заметил блеск алмазов. Это был медальон, потерянный сыном хозяина. мальчик отдал медальон отцу, а тот сейчас же отнёс его хозяину. О, как обрадовались богачи тому, что нашлась такая дорогая вещь!.. От радости хозяин опустил руку в карман и выгреб всю мелочь. Посмотрев, не попал ли туда случайно золотой, он отдал её дворнику. Кроме того, он велел позвать мальчика, который нашёл медальон, чтобы наградить и его.

– Что ты хочешь, малыш? Проси.

– Благодарю вас, синьор.

– Ну, скажи, какую игрушку ты хотел бы иметь? Мой сын отдаст тебе любую, кроме шпаги и лошадки.

– Если можно, я хотел бы иметь скрипку, синьор.

– Ха-ха. Пожалуйста, мой сын не любит играть ею.

И мальчик ушёл, прижимая к груди драгоценный подарок.

Теперь скрипка создавала ему сказочный мир: вот шумит лес, журчит ручей, поют птицы, вот сказочные гномы стучат своими молоточками и добывают драгоценные камни, вот танцуют феи под звон колокольчиков и ландышей.

Однажды по улице проходил человек. Он был задумчив и ни на что не обращал внимания. Иногда он напевал себе под нос:

– Трам-та-та-там, та-ри-ра-рам… Вот так будет лучше.

Вдруг он остановился. Он услышал музыку. Человек посмотрел на окна роскошного дома, но там была тишина. Музыка слышалась из подвальной комнаты.

Человек вошёл во двор, и музыка помогла ему найти комнату. Он открыл дверь и увидел маленького мальчика.

– Это ты играл, малыш? Сыграй мне что-нибудь.

– Я ничего не умею играть, синьор.

– А что же ты играл сейчас?

– Это я выдумываю для себя.

– Ну, выдумай мне что-нибудь.

Мальчик посмотрел в окно и увидел ноги волов, колёса телеги, услышал скрип этих колёс.

– Можно я это сыграю, синьор?

– Что, колёса?

– Да, синьор.

– Ну, сыграй, только как это можно сыграть?

– А вот послушайте, синьор.

Скрипка передавала скрип колёс, топот воловьих копыт, окрики хозяина и щёлканье кнута.

– А на возу, синьор, нагружены горшки и стучат друг о дружку.

Маленькие кружки звенели, горшки ударяли друг об друга и об огромный кувшин для вина.

– А вот воз поехал с горы.

Кружки и горшки радостно запрыгали, зазвенели бодро и счастливо. Вдруг воз опрокинулся, и горшки покатились под гору. Дзинь-ля-ля! – разбивались кружки. Бум-бам-бом – звенели горшки, разбивая друг друга. Ба-а-ам – раскололся кувшин для вина. Осколки ещё некоторое время тихо звенели и смолкли.

– Мальчик, ты хочешь учиться играть на скрипке?

– Но, синьор, у нас нет денег для этого.

– О, пустяки! Золото легче найти, чем талант. Позови своего папу.

И маэстро взял мальчика к себе. Он учил его грамоте и музыке, воспитывая его, как своего любимого сына. Его спрашивали, почему он столько времени уделяет мальчику, ведь он ему не сын.

– Нет, это сын нашего народа, и он прославит свой народ.

Мальчик перестал быть мальчиком. Он стал великим маэстро. Даже короли были рады, если он соглашался играть им. Люди звали его «наш маэстро».

И вот ему исполнилось пятьдесят лет.

В этот день отовсюду ему присылали поздравления и подарки. Подарки он раздавал детям бедняков.

Вечером он вышел из номера гостиницы в столовую. Ужин ему подала молодая девушка, которая хорошо знала чудака-маэстро. Глаза её были опухшими от слёз.

– Синьорина, я стал стариком, но всё же весел. Как же можно плакать, если вам ещё долго жить даже до двадцати лет. Или Чезаре больше не любит вас? Этого не может быть! Где он найдет такую, как вы, ведь ангелы так редко спускаются на землю.

– Ха, синьор, вы шутите, а что мне мои года, если Чезаре берут в армию и ему нечем откупиться. Ведь нам и за десять лет не скопить тысячу песет.

– Тысячу песет можно найти, а молодость и красоту не найдёшь. Ба! Вот несут ещё подарок. Посмотрим, не лежит ли в нём ваша свадьба.

Посыльный поставил сверток на стол. Маэстро развернул сверток, в нем лежали… деревянные сабо. В сабо была вложена записка:

«В день Вашего пятидесятилетия я случайно обнаружил сабо, которые валялись в комнате, где Вы жили в детстве. Пусть они напомнят Вам о том, кто Вы есть».

Дон Мигуэль дель Алонсо

Маэстро опустил голову.

– Боже мой, как зло посмеялись над вами, синьор…

Маэстро поднял голову и улыбнулся.

– Что ты, милая синьорина. Нам прислали тысячу, несколько тысяч песет. Вот они.

И маэстро постучал сабо друг о друга.

– Не унывай, птичка. Никого не пускай ко мне, пока я не выйду сам.

И маэстро закрылся в своей комнате.

Целую неделю пробыл он у себя, забывая про еду, про сон и отдых. Девушка подавала ему кушать в приоткрытую дверь и с тревогой прислушивалась к тому, что делается за дверью. А там слышалась не музыка, а шум столярных инструментов.

Через неделю маэстро вышел в столовую.

– Ну, как, синьорина, ваш Чезаре жив? Где он?

– Он здесь, синьор.

– Чезаре, беги к хозяину театра и скажи, что я хочу видеть его.

– С радостью, синьор, выполню любую вашу просьбу.

– А теперь, девушка, подай лучшей еды и лучшего вина. Я выпью за человека – не за того, каким он родится, а за того, каким он может стать.

Хозяин театра поспешил явиться.

– Я хочу дать концерт, – объявил маэстро.

– Вы делаете меня счастливым! А как счастлива будет публика!..

– Концерт будет только для аристократии. Цена билета – сто песет, количество билетов – сто штук.

– Я не узнаю вас, маэстро. Вы всегда любили народ.

– Значит, в данном случае это будет не любовное свидание. Вот текст афиши.

– Маэстро здесь… Вы, очевидно, ошиблись…

– Нет, это ошибся Дон Мигуэль дель Алонсо.

– Но тут написано, что будет исполнено на сабо…

– Да, это так.

– Оригинально, но…

– Они заплатят за сабо не тысячу, а сотни тысяч песет.

Билеты были распроданы заранее. Желающих было больше, чем билетов, и их перепродавали по 250—300 песет. Зато в зале находился цвет аристократии.

Каждая пьеса маэстро награждалась бурей аплодисментов. Наконец, был объявлен последний номер. Зал замер в напряжении.

– Синьоры, в день моего пятидесятилетия один из породистых невежд решил подшутить надо мной и прислал мне мои сабо, которые я носил сорок лет тому назад. Вот один из них… Да, они некрасивы и, смею вас уверить, неудобны для того, чтобы носить на ногах. А теперь посмотрим, что можно сделать из этих сабо. И он вынул новенькую скрипку.

– Из второго я сделал скрипку и сыграю вам гимн человеческому разуму…

– Чезаре, вот это мой вам свадебный подарок. Это – откуп от военной службы, а это поможет вам свить гнёздышко. И не стыдитесь носить сабо.

Скрипка пана Шило

Однажды под вечер Ганя заглянул в комнату Яна, но сразу заметил, что Яну не до него. Он был чем-то сильно встревожен. Между Яном и Шило шёл разговор, смысл которого Ганя понять не мог. Ян о чём-то просил, настаивал, горячился. Шило широко шагал по комнате, наконец, он остановился, глянул в высокое окно и что-то резко крикнул Яну. Тот поспешно кинулся к постели, вынул из-под изголовья чемодан и открыл его, осторожно взял из футляра скрипку и бережно, как спящего ребенка, подал её пану Шило. Тот поспешно схватил скрипку. Его белые, длинные пальцы судорожно пробегали по струнам, пробуя настройку, потом он приложил скрипку к плечу и придавил её острым подбородком. Он долго глядел куда-то вдаль невидящими глазами, словно видел что-то громадное сквозь эти серые стены. Вот его рука медленно подняла смычок, тихонько коснулся струн, и тихий, чистый звук разрезал тишину.

Скрипка плакала.

Была ли это музыка? Нет. Казалось, что плачет человек, потерявший всё, обречённый на муку. Музыка не только задевала слух, но электрическим током проходила по телу, захватывала дыхание, вызывала жгучие скупые слезы. Нет, это было какое-то волшебство, злая пародия на музыку-спутницу радости и веселья.

Пожарники, сидевшие на лавочке возле каланчи, первые прекратили смех, подошли к окну камеры и замерли в недоумении. Остановилась какая-то кухарка, потом чиновник, студенты, и вскоре около окна собралась толпа. Здесь были офицеры и аристократы, рабочие и купцы, грузчики и солдаты.

Музыка неожиданно прекратилась на высокой ноте. Шило резко положил скрипку на стол и бросился на кровать. Его костлявые плечи судорожно вздрагивали. Ян приказал Гане идти домой и кинулся к своему товарищу.

Через несколько дней местная аристократия уговорила пана Шило дать концерт. Он долго не соглашался. Наконец дал согласие сыграть несколько вещей по своему выбору. Полицмейстер, проводивший переговоры, принял эти условия, поблагодарил Шило и ушёл. У входа его ждали дамы и представительные мужчины.

– Господа, пан Шило согласился дать концерт.

Ян Веселый взял с собой Ганю, и они пошли в дом дворянского собрания. Ян вместе с другими музыкантами сидел в оркестровом месте. Ганя с любопытством рассматривал роскошно одетую публику. В передних рядах сидели знатные люди города, сверкая звёздами, эполетами, драгоценностями. Зал был переполнен. Но вот раздвинулся занавес, и на сцену вышел Чёрный человек. Он показался Гане ещё более мрачным и зловещим. На тёмном фоне сцены, с которым сливался фрак, резко выделялись лицо, руки, белый треугольник манишки, цветок хризантемы.

Его взгляд холодно смотрел куда-то через публику. Конферансье коротко объявил название пьесы и задорные, озорные звуки расплескались серебряными брызгами.

Когда пьеса завершилась, гром аплодисментов раскатился по залу. Какая-то дама, играя лорнетом, довольно громко произнесла:

– Но он – порядочный хам. Даже не поклонился.

После нескольких номеров сцена была закидана цветами. Но вот, когда утихли проявления восторгов, Шило, не объявляя номера, заиграл. Музыка острыми иголками колола сердце. Этот волшебник старался залить зал тоской, болью своей души. Кое-где слышались всхлипывания. Казалось, что этот Чёрный человек, как сказочный крысолов, уведёт этих людей с собой.

Закончив, он резко повернулся и большими шагами ушёл со сцены. Напрасно публика аплодировала, кричала, стучала, напрасно конферансье ходил к Шило. Наконец конферансье объявил:

– Господа, пан Шило болен.

С этого времени Ганя смотрел на Чёрного человека, как на мученика, который несёт в своей груди безысходное горе всех людей.

Школа

Письма от Якова одно за другим напоминали о необходимости учить сына.

И вот мать пошла к нотариусу с казначейской книжкой, получить содержание на обучение. Нотариус внимательно рассмотрел подпись на документе и предложил зайти на следующий день.

Решение было такое:

– Согласно указаниям его сиятельства, деньги даны для учения. Как глубокомысленный и дальновидный человек, он предусматривает полный курс обучения до получения университетского диплома. Следовательно, вы будете получать из этой суммы только необходимое для оплаты за право учения. Казначейство будет переводить на счёт школы необходимую сумму. Содержание, приобретение книг обеспечиваете вы сами.

Пришлось занять денег и справить одежду, приобрести учебники. Наконец, мать вместе с Ганей направились в канцелярию городского училища. Директор училища внимательно прочитал заявление, долго критически рассматривал невзрачно одетую просительницу

– А почему, сударыня, вы непременно хотите, чтобы ваш сын учился именно в нашем училище? Почему бы ему не пойти в церковно-приходскую школу? Вы знаете, что в нашем училище находятся дети самых достойных родителей?

Мать показала директору казначейскую книжку и объяснила, что граф просил его крестника обучать в лучшей школе.

– А, это меняет положение. Секретарь, запишите мальчика как крестника графа Черноты де Бояре-Боярские, не указывая цензового и сословного состояния родителей.

Вот Ганя переступил порог Городского училища и вошёл в просторный светлый класс. Вскоре туда пришла молодая, очень красивая учительница, у неё был чудесный голос. Серьёзность, доходившая до строгости, чередовалась с шуткой. Учительница познакомилась с каждым школьником отдельно, познакомила их с правилами поведения в школе. Построившись парами, мальчики пошли на молебен.

Священник произнёс торжественную проповедь, инспектор училища сделал наставление о поведении и прилежании, и всех отпустили домой.

Учение давалось Гане легко. Он имел уже некоторую подготовку, по характеру был усидчивым и настойчивым. Большую часть времени он проводил за чтением. С детьми не дружил, потому что социальное положение ставило его в положение мальчика, с которыми родители обычно запрещают своим детям общаться. Он относился к разряду «кухаркиных детей» или «уличных мальчишек».

Но состав класса не был однородным по социальному составу.

Здесь учился Засорин, который приезжал на занятия в шикарном экипаже с дутыми шинами. Серый в яблоках орловский рысак шёл, красиво выбрасывая ноги. На облучке сидел ямщик, одетый а-ля рюс. Горничная помогала мальчику раздеться и несла за ним в класс корзинку, где помещалась еда на большую перемену.

Учился Догаев – сын городского протоиерея. Речь его была исключительно вежливой, манеры были великолепны, но ко всем он относился свысока, а к некоторым ученикам более низкого происхождения – с явным пренебрежением. Когда Гринберг заметил ему, что тот поступил несправедливо, Догаев ответил, что высшей несправедливостью считает обучение людей иудейского происхождения в русской школе.

Учился Курочкин – сын торговца мануфактурой – мальчик, оплывший жиром, тупой до последней степени. Его не увлекало ничто, кроме еды. Ел он обстоятельно. Во время большой перемены он доставал мясо, рыбу, пироги, ел не спеша, собирая крошки, облизывая пальцы.

Но в классе были и отверженные, которых никто не брал в товарищи. С ними-то и дружил Ганя. Это были: татарин Ратиков – сын скотопромышленника, Гринберг – сын детского врача, Касаткин – горбун, застенчивый мальчик, мать его содержала ресторан, а её покровителем был крупный заводчик Сидоров. Все они сидели на последних партах.

Ганя сидел с Рафиковым, который писал изумительно красивым почерком и учил этому Ганю. Касаткин и Гринберг сидели впереди них, но все они были связаны общей отверженностью. Чаще всего они не выходили на перемены.

Их появление на перемену в зал часто кончалось неприятностями. Иногда великовозрастные ребята хватали Рафикова и Гринберга и натирали им губы свиным салом. Гане прикалывали на спину бумажку с надписью «антихрист» или резали на спине одежду.

Иногда Догаев язвительно сообщал залу:

– Господа, обратите внимание на трогательную дружбу жида, татарина, антихриста и урода. Высшее общество нашего класса.

Когда учительница, Нонна Степановна, пробовала объяснить Догаеву и его компании, что их поступок низок и подл, Догаев поднялся с парты и направился к двери:

– Я не могу нарушать законы школы, если даже в ней учат любви к татарам, жидам и христопродавцам, но и оставаться в такой школе не желаю. Постараюсь нанять учителя и учиться дома.

Догаев был возвращён в класс инспектором училища. Догаев галантно поклонился и сказал Нонне Степановне:

– Извините, Нонна Степановна, я не хотел вас обидеть.

– Вы не меня обидели, и не передо мной вам надо извиняться.

– Господин инспектор избавил меня от необходимости унижаться перед этой компанией.

На уроке закона божия Догаев обратился к священнику:

– Батюшка, равны ли перед богом иноверцы и люди, не исповедующие христианскую религию?

– Глубокомысленный вопрос, чадо. Священное писание объясняет сей вопрос так: и проклял Ной Сима и Хама, и сказал им, что они вечно будут рабами брата своего и дети их рабами детей Иофетовых. На сынах племени иудейского лежит второе проклятие бога, и нет им спасения, доколе не отрекутся они от еретической веры своей. Людям же христианского происхождения, отошедшим от учения Христа нет прощения ни на том, ни на этом свете.

– Значит, можно бить жидов и татар? – прогудел голос Курочкина.

– Понеже раб покоряется воле господина, он достоин поощрения, но раб, восставший против власти, установленной господом богом, достоин возмездия. Дети мои, враг церкви господней изощряет ум свой в науках, чтобы пошатнуть веру христианскую, но душа человека божия не пойдет по их стопам. Суровая кара да обрушится на врагов церкви христианской. Аминь!

Витиеватая речь священника не помешала усвоить её примитивный смысл. Рафиков и Гринберг были избиты. Виновные не были наказаны.

Невзлюбил священник и Ганю.

На уроке закона божия, когда батюшка рассказывал о причине распри между Каином и Авелем, Ганя спросил:

– Батюшка, а как они зажигали огонь?

– Возносили молитву господу богу, и он посылал им пламя небесное.

– А в учебнике третьего класса написано, что первобытные люди огонь добывали трением.

Священник с рассвирепевшим лицом подошел к Гане, взял за ухо и повел в учительскую.

– Еретик подлый, отцовская закваска антихристова, слову божьему не веришь.

Ухо горело от боли, сознание отказывалось понимать причины батюшкиного гнева и крика инспектора. Батюшка требовал исключения из школы, но Нонна Степановна уговорила священника. Отправляя Ганю в класс, она объясняла ему:

– Христианская вера – понимаешь? Значит надо верить, а огонь первобытные люди добывали трением.

Первый и последний урок музыки

После уроков Ганя зашёл в библиотеку и взял книжку. Она обещала быть интересной. Рисунков было много, и они показывали, как люди тянут по льдинам санки, как бьются они с моржами, стреляют белых медведей, корабли, затёртые льдами с обледеневшими снастями, над кораблём причудливой лентой извивается северное сияние, а вот обледеневшие трупы людей, прислонившиеся к ледяной стене. Ганя заинтересовался. Уселся на подножку вешалки, просмотрел иллюстрации, решил прочесть начало и забыл об окружающем.

Вдруг он услышал звуки рояля. Это была простая задушевная мелодия. Словно в вечерний час мерно звучит звон церковных колоколов. Но это был только фон, на котором переливалась мелодия глубокая человеческая тоска. Эти простые и чудные своей выразительностью звуки захватили Ганю. Он медленно поднялся на второй этаж и заглянул в приоткрытую дверь учительской.

Нонна Степановна играла на рояле. Она сидела спиной к двери, и Ганя решил воспользоваться этим, чтобы постоять и послушать, но она заметила мальчика, который отражался в трюмо, стоявшем напротив неё. Учительница вдруг оборвала игру и повернулась на вращающемся стуле так неожиданно, что Ганя растерялся. Нонна Степановна подозвала его к себе.

– Тебе нравится музыка?

– Да, очень. Особенно вот эта, как будто бы в субботу вечером всё тихо и звучат колокола. Тогда грустно бывает, вот так же, как вам.

– Глупенький, откуда ты взял, что мне грустно? А может, и грустно. Но это неважно. Хочешь, я сыграю тебе весёлую песенку? Ты был на водяной мельнице? Вот слушай: мельница в яркий солнечный день, брызги воды, стук жерновов…

Словно белые чайки, летали руки над клавишами рояля и выхватывали блестящие, как брызги вода, озорные, задорные звуки.

– Хорошо? А ты какую песенку больше всего любишь?

– Я люблю «Зимнюю песенку» Мендельсона.

– Мендельсона?

– Эту… Как сын идёт от матери сестру искать, которую украл злой великан.

– Изволь, сударь…

И вот последний звук, передающий тоску матери, растаял в комнате.

– Нонна Степановна, Вы гимн восходящему солнцу знаете?

– Подожди, откуда ты знаешь про Мендельсона, про «Гимн восходящему солнцу»?

Ганя рассказал о своей дружбе с Яном Веселым и паном Шило.

– О, это замечательное знакомство. Пан Шило – гений музыки. А ты хочешь научиться играть?

– Я? Конечно, но…

– Приходи ко мне сегодня в шесть часов.

Ганя прибежал домой возбуждённый и радостный. Когда он рассказал матери о предложении учительницы, мать подняла голову от стирки, утомлённо поглядела на сына, вытерла руки о передник и, прижав его, поцеловала в голову.

– Дай бог тебе счастья.

Ганя никогда не делил время на часы и минуты, но тут он с нетерпением ждал шести часов. Мать достала чистую праздничную рубашку, тщательно вымыла его, причесала волосы и долго давала наставления о том, как надо вести себя в людях.

Вот на каланче пробило пять часов, и Ганя направился к дому учительницы. Ходьба заняла слишком мало времени, а придти раньше назначенного времени Ганя не решался. Он долго бродил по переулкам, пока не пробило шесть часов, тогда смело подошёл к двери. Дверь оказалась закрытой. Он постучал. Никто не отзывался. Он постучал ещё, потом ещё сильнее. Он хотел уже залезть в палисадник и постучать в окно, но услышал шаги, дверь открыла горничная в белом переднике и кружевном чепчике.

– Ты чего ломишься? Звонить надо.

И она указала на белую фарфоровую ручку.

Вот он вошёл в прихожую. Боже, какая чудная обстановка: пол устлан громадным ковром. Овальный стол покрыт голубой скатертью, в высокой вазе – букет прекрасных цветов, над столом висит большая бронзовая лампа с хрустальными подвесками и громадным абажуром.

Вот распахнулась портьера, и вошла Нонна Степановна. Но какой она стала чудесной! Это была уже не знакомая строгая учительница, а прекрасная женщина в голубом пеньюаре.

– Пришёл? Что же ты так поздно?

– Вы сказали в шесть часов.

– Разве? Да ты просто граф Монте-Кристо.

Нонна Степановна ввела мальчика в гостиную. Это была сказка наяву. Портьеры, картины, мебель, цветы, ковры – всё это складывалось в одну чудесную картину.

В углу стоял огромный рояль. Нонна Степановна усадила Ганю на стул и начала объяснять.

– Так же, как слова мы записываем на бумагу, делим их на буквы, так и звуки мы записываем при помощи нот…

Вскоре уже Ганя играл гаммы. Пальцы всё более уверенно ударяли по клавишам, и Нонна Степановна была довольна его успехами.

Вдруг прозвенел звонок. Нонна Степановна вздрогнула и растерялась.

В комнату вошёл стройный красивый офицер. Он небрежно снял перчатки, бросил их в картуз и подал горничной. И удивлённо взглянул на мальчика.

– Что это, Нонночка, демократические увлечения? Ну, друг мой, этим ты можешь заниматься там… в школе, а водить всякую грянь домой…

Она что-то проговорила по-французски, но офицер, не обращая внимания на её слова, взял Ганю за ухо и повёл его из комнаты. Выведя его на крыльцо, он не спеша открыл дверь и пнул его в спину.

Ганя полетел через тротуар и шлёпнулся в пыль дороги. Он не чувствовал боли, не видел людей, не слышал их смеха. Пыльный и грязный, он поднялся с дороги и пошёл, не разбирая пути, пока не дошел до пустыря, заросшего высоким бурьяном. Там он упал на землю, царапая её руками, и неудержимые слёзы хлынули у него из глаз. Он плакал долго-долго, пока не прекратились слёзы. Болела грудь, голова сделалась тяжёлой.

Уже светила луна. Ганя поднялся и, пошатываясь, пошёл домой, всхлипывая от слёз, опустошивших душу.

Эта была первая глубокая рана детской души. В груди клокотала обида и злоба.

Когда он пришёл домой, мать уже спала. Сквозь сон она проговорила:

– Там молоко и хлеб. Кушай.

– Ганя бросил на пол шубейку и лёг. Долго ещё злоба и обида душили его, пока он не забылся тяжёлым сном. Сквозь сон он почувствовал ласковое прикосновение материнской руки и открыл глаза.

– Спи, Ганюшка, спи. Рано ещё.