Читать книгу "Жизнь двенадцати цезарей"

Вступив в должность, Цезарь первым ввел правило, чтобы ежедневно составляли и публиковали отчеты заседаний сената и решения народного собрания[50]50
  После китайских, древнейшая из газет мира. Носила очень много названий. Самое обыкновенное Acta diurna, или Acta diurna urbis, или populi. Основана в 69 г. Заслуга Цезаря состоит в том, что он придал изданию официальный характер и стал выпускать его в известные сроки. В Acta были две части – официальная и неофициальная. Последнюю составляли присылаемые в редакцию частные сообщения. После составления номера оригинал вывешивался публично, а затем, с разрешения городского претора, писари снимали копии с газеты и рассылали их разным лицам в провинции. Подлинники поступали после этого в Государственный архив и могли, таким образом, служить историческим материалом. К несчастью, от Acta не осталось никаких следов. Опубликованные Pighius 11 отрывков подложны и сфабрикованы, по всей вероятности, в XV или XVI столетии. Они известны под именем Fragmenta Dodwelliana, так как их подлинность особенно защищал Dodwell, вместе с тем комментировавший их. По-видимому, издание Acta было предпринято Цезарем из чисто демократических тенденций – ради контроля сената народным собранием. Нечто подобное было сделано Петром Великим, под названием «походных журналов» (юрналов). Эти журналы охватывали период с 1695 г. по год кончины Петра. В них заключались сведения, относившиеся к походам, сражениям и вообще распоряжениям императора по управлению государством. Многое обойдено молчанием, как было, вероятно, и в Acta diurna.


[Закрыть]. Затем он восстановил древний обычай, состоявший в том, что в те месяцы, когда он не отправлял общественной должности, перед ним шел служитель, а сзади следовали ликторы. Когда был объявлен проект аграрного закона, товарищ Цезаря выступил его противником, но его вооруженной силой заставили удалиться с форума. На следующий день Бибул вздумал жаловаться в сенат; но не нашел никого, кто решился бы войти с докладом о таких правонарушениях или выступить со своим мнением, хотя подобное делалось много раз и при менее опасных беспорядках. Цезарь поверг Бибула в такое отчаяние, что последний заперся у себя в доме и издавал запретительные эдикты, пока не отказался от должности.

С тех пор Цезарь один правил всем государством, по своему желанию, так что несколько остряков, прикладывая к чему-либо свои печати для засвидетельствования, подписывали в шутку, что тот или иной акт совершен не в консульство Цезаря и Бибула, а в консульство Юлия и Цезаря. Одно и то же лицо они называли два раза, по имени и по фамилии. Кроме того, вскоре получили широкое распространение следующие стихи:

 
В последнее время все делал Цезарь, а не Бибул:
В консульство Бибула не было, насколько я знаю, сделано ничего.
 

Посвященное предкам Стеллатское поле и земли в Кампании, отданные в оброк для увеличения государственных доходов, Цезарь разделил без жребия между двадцатью тысячами граждан, которые должны были иметь троих или больше детей. Откупщики просили сбавить сумму платимых ими денег, и он уменьшил их на треть, но при этом публично не советовал быть слишком неумеренными при передаче им новых откупов. Вообще же, он щедрою рукой давал все, о чем бы его ни просили. Ему никто не высказывал возражений, а если кто и пытался, в ход пускались угрозы. Марк Катон вздумал прекословить. Цезарь приказал ликтору вытащить его из заседания сената и отвести в тюрьму. Луций Лукулл, слишком резко выступивший его противником, так испугался обвинения, которое хотели возвести на него, что сам упал к его ногам. Цицерон, в одной из своих речей в суде, жаловался на положение дел в государстве. В тот же самый день, в девятом часу, Цезарь приказал приписать к плебеям врага Цицерона, Публия Клодия, давно уже, но безуспешно старавшегося перейти из сословия патрициев в сословие плебеев. Наконец, он обещал награду одному человеку, если тот объявит, что все члены враждебной Цезарю политической партии подговаривали убить Помпея. По условию, доносчик должен был перед кафедрой назвать нескольких заговорщиков по именам. Но при этом были напрасно и заведомо ложно названы два лица, и Цезарь, отчаявшийся в успехе своего столь смелого плана, велел, говорят, отравить доносчика.

Около этого времени он женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, своего преемника по консульству, а дочь свою Юлию выдал замуж за Гнея Помпея. Первому жениху, Сервилию Цепиону, было отказано, хотя едва ли не он главным образом помогал Цезарю незадолго перед этим в его борьбе с Бибулом. Породнившись с Помпеем, Цезарь стал спрашивать мнения прежде всего у Помпея, тогда как прежде всегда начинал с Красса. Между тем, по обычаю, консул должен был отбирать голоса в том порядке, какой устанавливал в январские календы, и придерживаться этого правила круглый год.

При поддержке тестя и зятя он хотел выбрать себе из общего числа провинций преимущественно Галлию, так как, благодаря своим счастливым условиям и выгодному положению дел, она сулила ему ряд триумфов. На основании закона Ватиния ему дали сначала Цизальпийскую Галлию с Иллирией, но затем он получил от сената и Галлию Коматскую[51]51
  В этой части Галлии жители носили длинные волосы.


[Закрыть], – сенат боялся, что в случае отказа народ даст Цезарю и ее.

Сильно обрадованный Цезарь не удержался от того, чтобы не заявить хвастливо, спустя несколько дней при полном собрании сената, что его желание исполнено, несмотря на неудовольствие и горе его противников, и что с этих пор он будет всем им наступать на ногу. Кто-то, желая оскорбить его, возразил, что это не так-то легко сделать женщине[52]52
  Намек на предосудительные, как говорили, отношения Цезаря к царю Никомеду.


[Закрыть]. Он отвечал насмешливо, что в Ассирии царствовала Семирамида, а большею частью Азии когда-то владели амазонки.

Срок его консульства кончился, и преторы Гай Меммий и Луций Домиций внесли заявление о необходимости провести расследование о том, что было сделано в прошедшем году. Цезарь поручил исследовать это сенату, но там не приступили к делу, а целые три дня без толку провели в спорах. Тогда Цезарь уехал в провинцию. Вслед за этим немедленно привлекли к предварительному следствию его квестора, обвиняя в нескольких преступлениях. Вскоре народный трибун Луций Антистий привлек к суду самого Цезаря; но последнему удалось получить, чрез обращение к коллегии трибунов, право не являться в суд в качестве обвиняемого, пока он отсутствует по делам государства. Но ему хотелось быть спокойным и в будущем, вследствие чего он считал очень важным раз и навсегда сделать обязанными себе годовых магистратов, а из кандидатов на общественные должности помогать или содействовать в достижении почетных званий только тем, кто примет на себя обязанности защищать его заочно. Он решил взять с некоторых присягу в исполнении заключенного между ними договора и даже потребовать собственноручной подписи.

Когда назначенный консулом Луций Домиций стал открыто грозить, что сделает консулом то, чего не мог сделать претором, то есть отнимет у Цезаря войска, Цезарь пригласил Красса и Помпея приехать в Луку, один из городов своей провинции, и предложил им вторично просить консульства для падения Домиция. При поддержке обоих ему удалось добиться командования над войсками еще на пять лет. Он увеличил число легионов, данных ему республикой, еще несколькими, которых содержал на свой счет. Один был даже набран в Галлии Трансальпийской. Его называли, по-галльски, Алавдой[53]53
  Так называемый пятый легион (legio V Gallica). Слово «Алавда» кельтское, а не римское. Мнение, будто на щитах легионеров было изображение жаворонка, мало вероятно. Можно предположить скорее, что у солдат этого отряда были особенные шлемы, так как легион состоял не из римских граждан. О галльском легионе не раз иронически отзывается Цицерон, называя его солдат «жаворонками».


[Закрыть], но обучен он был и вооружен по-римски. Впоследствии всем его солдатам Цезарь дал права римских граждан.

Теперь он не упускал ни одного повода к войне, будь даже она несправедливой и опасной. Он первым нападал как на союзные племена, так и не отличавшиеся свирепостью враждебные, так что сенат решил однажды послать комиссию для расследования состояния дел в Галлии, а некоторые предлагали даже выдать Цезаря неприятелям. Но дела его шли успешно, и он добился того, что в его честь стали назначать благодарственные празднества, чаще и продолжительнее, чем ради кого-либо раньше.

В течение тех девяти лет, в которые командовал войсками в Галлии, он сделал следующее.

Вся Галлия, заключающаяся между Пиренейским хребтом, Альпами, горой Гебенной и реками Рейном и Роной и имеющая около трех миллионов двухсот тысяч шагов, стала при нем римской провинцией, за исключением союзных городов или оказавших услуги республике. Он обложил ее ежегодной данью. Он первым из римлян вторгся, перейдя по сделанному им мосту, во владения германцев, живущих за Рейном, и нанес им несколько тяжелых поражений. Он напал и на неизвестных раньше британцев, разбил их и потребовал от них дани и заложников.

При стольких своих успехах он лишь три раза потерпел неудачу: в Британии флот его был почти весь уничтожен бурей, в Галлии один из его легионов потерпел поражение при Герговии, в Германии были предательски убиты легаты Титурий и Аврункулей[54]54
  Летом 56 г. Цезарь переправился с двумя легионами через Па-де-Кале. Берег был усеян неприятельскими войсками, и римская эскадра двинулась вдоль береговой линии. Но британские боевые колесницы не упускали из виду римлян, которым лишь с большим трудом, при выстрелах метательных машин, удалось выйти на берег, частью вброд, частью на шлюпках. Неприятель отступил, но, видя затем, что десант незначителен и не решается двинуться вглубь страны, стал угрожать римским войскам. Между тем стоявшая в открытом рейде эскадра Цезаря потерпела большие повреждения от первого же шквала. Пришлось думать исключительно об отражении нападений и починке кораблей. Через некоторое время Цезарь отплыл к берегам Галлии, потерпев полную неудачу. В следующем году произошло неудачное для римлян сражение у Адуатуки. В земле эбуронов римские отряды Титурия Сабина и Аврункулея Котты, насчитывавшие в общем около 11/₂ легионов, были неожиданно окружены неприятелем, которым в числе других предводительствовал царь Амбиориг. Укрепленный римский лагерь мог смело противостоять нападениям эбуронов; но хитрый Амбиориг сумел уверить Сабина, что последнему необходимо выйти из лагеря и соединиться с находившимися вблизи другими римскими отрядами, так как в этот день, по словам царя, на римлян должно быть произведено общее нападение. Амбиориг, называя себя другом римлян, гарантировал им свободное отступление. На военном совете мнения разделились. Осторожный Котта, поддерживаемый многими другими, предложил оставаться в лагере; но Сабин принял условия Амбиорига. На следующий день утром римские войска двинулись в путь, но в какой-то полумиле от лагеря были окружены неприятелем. Все дороги к отступлению были отрезаны. Эбуроны не принимали сражения, а ограничивались тем, что расстреливали из своих неприступных позиций густые толпы римских солдат. Смущенный Сабин, как бы ожидая спасения от Амбиорига, потребовал встречи с изменником. Царь согласился; но когда Сабин явился на встречу, его и свиту сначала обезоружили, а потом убили. Вслед за этим неприятель разом бросился на обессилевших и смущенных римлян и прорвал их ряды. Почти все римляне, в том числе и раненый Котта, были умерщвлены… Спасся лишь незначительный отряд, который бросился в покинутый лагерь. Но уже в следующую ночь оставшиеся в живых солдаты покончили с собой. Истребление отряда Котты и Сабина повлекло за собой серьезную опасность для римского оружия, как и поражение самого Цезаря под Герговией в 51 г. Двинувшись на приступ, Цезарь, однако, ошибся в расчетах и велел отступать. Но передние легионы, не слушаясь приказания, ворвались в город. Здесь их встретили плотные толпы галлов. Нападение римлян было отбито, и сами они выгнаны из Герговии, потеряв одними убитыми до семисот человек, в том числе сорок шесть офицеров. Это было первое поражение, нанесенное галлами самому Цезарю.


[Закрыть].

В это же время он потерял мать, затем дочь, а немного спустя и внучку.

Между тем смерть Публия Клодия привела к волнениям в республике, и сенат решил вручить власть одному только консулу, именно Гнею Помпею; но народные трибуны назначили Цезаря в товарищи Гнею Помпею. Цезарь, однако, условился с ними, чтобы они предложили народу позволить ему вторично просить консульства, заочно, когда начнет приходить к концу срок его команды, – лишь бы ему не уезжать преждевременно, раньше окончания войны. Добившись своего, он стал задаваться более обширными целями и, полный надежд, не упускал ни одного случая, чтобы показать свою щедрость или готовность быть полезным, чем только мог, и как государственный деятель, и как частное лицо. На деньги, вырученные от продажи неприятельской добычи, он выстроил форум; одно место под ним стоило более ста миллионов сестерциев. Он объявил, что в память своей дочери намерен дать гладиаторские игры и обед, чего не делал раньше никто. Дабы довести ожидания до последней степени напряжения, Цезарь приказывал готовить кушанья и в чужих домах, хотя подрядил для этого мясников. Всех известных гладиаторов, сражавшихся по требованию публики на жизнь или на смерть, он поручал отбирать силой и беречь для себя. Молодых бойцов он старался обучать не в школах или у ланист[55]55
  Фехтмейстеры, а потом содержатели артелей гладиаторов. Последних ланисты давали напрокат или продавали лицам, которые желали дать народу гладиаторские игры.


[Закрыть], а дома, под руководством римских всадников и даже умевших хорошо владеть оружием сенаторов. Из его писем видно, что он усердно просил заниматься с каждым из них в отдельности и самим делать указания при упражнениях. Он удвоил жалованье легионам, впредь без изменения. Точно так же он без меры и определенного количества раздавал легионерам хлеб, когда его было вдоволь, а иногда дарил каждому по рабу из числа добычи.

Не желая лишиться дружбы и расположения Помпея, он предложил ему руку Октавии, жены Гая Метелла, внучки своей сестры, а сам просил отдать ему в жены дочь Помпея, помолвленную с Фавстом Суллой. Всех своих приближенных и даже большинство сенаторов он делал себе обязанными, ссужая их деньгами без процентов или за небольшие проценты. Но и представителей остальных сословий, которых он приглашал к себе или которые сами являлись к нему, он одаривал чрезвычайно щедро, так же как и отпущенников, и молодых рабов каждого, в зависимости от того, насколько тот пользовался расположением своего господина или патрона. Также он один оказывал с величайшею готовностью поддержку находившимся под судом, задолжавшим или молодым мотам, исключая тех, чьи преступления были слишком тяжки или чьи бедность и расточительность оказывались выше средств помощи, находившихся в распоряжении Цезаря. Таким людям он откровенно, прямо в глаза говорил, что спасти их может единственно гражданская война.

Не меньше старался он привлечь на свою сторону царей и провинции по всему свету. Одним он дарил пленных тысячами, другим отправлял вспомогательные войска, лишь только о них просили и в каком количестве ни требовали их, причем не обращал внимания ни на сенат, ни на волю народа. Он украшал превосходными постройками главные города не только в Италии, обеих Галлиях и Испаниях, но и в Азии и Греции. Все начинали приходить в изумление, рассуждая о том, к чему клонились эти распоряжения, пока консул Марк Клавдий Марцелл не заявил в эдикте о своем намерении коснуться в высшей степени важного государственного вопроса и не сделал затем доклада в сенате, предлагая назначить Цезарю преемника до истечения срока. Ввиду окончания войны нужно было распустить победоносное войско, на комициях не следовало заводить никаких речей о Цезаре, как об отсутствовавшем, так как и Помпей не сделал никаких исключений для него в изданном позже законе. Внося закон о нравах должностных лиц, Помпей по забывчивости не исключил имени Цезаря из того параграфа, который лишал отсутствующих права просить себе должностей. Когда затем закон был уже вырезан на медной доске и внесен в Государственное казначейство, он исправил свою ошибку. Марцеллу было мало лишить Цезаря провинций и его исключительных преимуществ, – он внес еще предложение о том, чтобы отнять гражданские права у колонистов, поселенных Цезарем, на основании плебисцита Ватиния, в Новом Коме[56]56
  Нынешний Комо, на озере того же имени, родина Плиния Младшего. В Коме Цезарь поселил шесть тысяч римских колонистов. Вообще, город был очень многим обязан ему.


[Закрыть]: по словам Марцелла, права гражданства были даны им из корыстных целей и противозаконно.

Это обстоятельство смутило Цезаря. Говорят, от него не раз слышали, что труднее для него, главы государства, упасть с первой ступени на вторую, нежели со второй – на последнюю, поэтому он решил дать решительный отпор, частью с помощью вмешательства трибунов, частью при содействии второго консула – Сервия Сульпиция.

На следующий год Гай Марцелл, сделавшийся консулом после своего двоюродного брата Марка, хотел внести такое же предложение относительно Цезаря; но последний нашел себе защитников в лице товарища Марцелла, Эмилия Павла, и одного из самых беспокойных трибунов, Гая Куриона. Он подкупил их огромной суммой. Но он видел, что все делается не по его желанию и что даже новые консулы принадлежат к его политическим противникам, вследствие чего обратился к сенату с письмом, где просил не лишать его милости, которую ему оказал народ, в противном же случае лишить и остальных полководцев команды над войсками. Бытует мнение, будто он надеялся, если б его желание исполнили, что ему будет легче набрать ветеранов, нежели Помпею – новобранцев. Своим политическим противникам он выражал готовность отпустить восемь легионов и отказаться от управления Трансальпийскою Галлией. Или же, просил он, пусть ему оставят два легиона с цизальпийскою провинцией или даже один легион с Иллирией, пока он не будет консулом.

Но сенат не пошел ему навстречу, его противники не желали принимать никаких условий, касавшихся государственных дел, и Цезарь перешел в ближайшую Галлию. По окончании сессии суда он остановился в Равенне, решив отомстить оружием, если сенат постановит слишком строгое определение относительно народных трибунов, державших его сторону.

Конечно, для него это было только предлогом к началу междоусобной войны: настоящие причины были, говорят, другие. Гней Помпей повторял, что, так как Цезарь не мог ни докончить на свои средства начатых им построек, ни оправдать ожидания, которые возбудил в народе своим приходом, он решил перевернуть все вверх дном. По словам других, Цезарь боялся, что его заставят дать отчет во всем, что он сделал в свое первое консульство против религии, законов и протеста других, тем более что Марк Катон часто повторял с клятвой о своем намерении привлечь Цезаря к суду, лишь только тот распустит свои войска, а в народе ходил слух, что если он вернется частным человеком, то станет отвечать в суде окруженным вооруженными людьми, подобно второму Милону. Это тем вероятнее, что Азиний Поллион рассказывает, как, глядя на своих убитых или же обратившихся в бегство противников, он произнес во время фарсальского сражения: «Вот чего добивались они! Если б я не обратился за помощью к войскам, мне, Гаю Цезарю, вынесли бы обвинительный приговор, после того как я совершил блестящие подвиги!»

Некоторые думают, что им овладела жажда власти, благодаря привычке к ней. Взвешивая силы свои и противников, он воспользовался случаем похитить власть, которой страстно добивался еще смолоду. Такого же, по-видимому, мнения держался и Цицерон. В третьей книге своего сочинения «О должностях» он пишет, что Цезарь всегда цитировал стихи из «Финикиянок» Еврипида:

 
ἐίπερ γὰρ ἀδιϰεῖν χρή, τοραννίδος πέρί
ϰάλλιστον ἀδίϰημα τὰδ᾿ ἂλλα εὐσεβεῖν χρεών[57]57
  В переводе: «Если уж следует подличать, всего лучше подличать в том случае, когда идет дело о престоле. В остальном необходимо вести себя честно». Слова Еврипидова Етиокла, похитителя престола («Финикиянки», с. 527–628). Ту же мысль проводит Шиллер в своей драме «Фиеско», в знаменитом монологе своего героя, в третьем акте.


[Закрыть].
 

Сам он перевел их следующим образом:

 
Nam si violandum est jus, regnandi gratia
Violandum est: aliis rebus pietatem colas.
 

Итак, получив известие, что вмешательство трибунов не привело ни к чему и что сами они должны были удалиться из столицы, Цезарь тайно немедленно отправил вперед несколько когорт, а сам, не желая возбуждать подозрений, лицемерно присутствовал на публичном представлении, рассмотрел план здания будущей школы гладиаторов и, по обыкновению, был на многолюдном обеде, а затем, после захода солнца, приказал запрячь в телегу мулов, взятых с ближайшей мельницы, и отправился в дорогу с небольшою свитой, в строжайшей тайне. Факелы погасли. Цезарь сбился с пути и долго плутал, пока на рассвете не нашел проводника, который вывел его запутанными узкими тропинками.

У реки Рубикон, границы его провинции, он догнал свои когорты и на некоторое время остановился, раздумывая, на какой огромный шаг решается, и наконец сказал, обращаясь к окружающим: «Теперь еще мы можем вернуться, но, если перейдем этот мостик, придется все решать оружием!..»

Пока Цезарь колебался, ему было видение следующего рода. Неожиданно он заметил неподалеку человека чрезвычайно высокого роста и красивого, который сидел и играл на дудке. Послушать его сбежались не только пастухи, но и множество солдат из казарм, в том числе трубачей. Вдруг неизвестный вырвал у одного из них трубу, прыгнул в реку, изо всей силы заиграл сигнал к выступлению и поплыл к другому берегу. Тогда Цезарь сказал: «Пойдемте туда, куда нас зовет воля свыше и несправедливость наших врагов!..» и: «Жребий брошен!». Переправив затем войска, он взял с собой народных выгнанных из города трибунов, которые приехали к нему, и произнес речь, причем разорвал одежду на груди и со слезами заклинал солдат не изменять ему. Говорят даже, он обещал всем ценз всадников; но это ложь. Обращаясь к ним в своей речи, он несколько раз указывал им на перстень на своей левой руке, желая показать, что для всех тех, кто поможет ему отстоять его честь, он спокойно пожертвует своим перстнем. Стоявшие позади солдаты, которым легче было видеть, нежели слышать оратора, приняли его жесты за слова. Разнесся слух, будто он обещал дать каждому право носить перстень и четыреста тысяч сестерциев в награду.

Его дальнейшие успехи заключались в следующем. Он занял Пицен, Умбрию и Этрурию. Луций Домиций, назначенный во время этих волнений преемником ему, защищал с войсками Корфиний. Цезарь заставил его сдаться и отпустил, а затем двинулся по берегу Адриатического моря к Брундузию, куда бежал Помпей с консулами, намереваясь при первом случае выйти в море. Цезарь всячески старался помешать их отъезду, но напрасно, и двинулся на Рим. Потребовав от сенаторов помощи для блага государства, он напал на чрезвычайно сильную армию Помпея, находившуюся в Испании, под командой трех легатов, Марка Петрея, Луция Афрания и Марка Варрона, сказав раньше своим приверженцам, что идет теперь против войска, не имеющего начальника, а потом пойдет против начальника, не имеющего войска. Правда, осада Массилии, которая заперла пред ним ворота во время его марша, и крайний недостаток хлеба задержали его, вскоре, однако, все подчинилось ему.

Затем он вернулся в столицу и, переправившись в Македонию, окружил войска Помпея огромными сооружениями, почти четыре месяца держал в осаде и наконец разбил в сражении при Фарсале. Преследуя бежавшего Помпея, он прибыл в Александрию, но нашел только его труп. Замечая, что царь Птоломей старается и в отношении его действовать предательски, он начал с ним крайне опасную войну. У него не было ни удобного для нее театра, ни благоприятного времени: война началась зимой, в стенах столицы врага чрезвычайно богатого и замечательно хитрого, между тем Цезарь нуждался во всем и не был готов. Однако ж ему удалось подчинить себе Египетское царство, которое он отдал Клеопатре и ее младшему брату.

Превратить его в провинцию он не решился, опасаясь, что рано или поздно оно может послужить источником новых смут, если ему дадут слишком беспокойного наместника.

Из Александрии он отправился в Сирию, а оттуда в Понт, вследствие полученных им известий о Фарнаке. Последний был сыном Митридата Великого. Пользуясь тогдашними обстоятельствами, он успел одержать целый ряд военных успехов, сделавших его чрезвычайно самонадеянным. Прошло всего четыре дня, как Цезарь прибыл туда, и всего четыре часа, как увидел неприятеля, а уже одно сражение заставило последнего обратиться в бегство. Цезарь часто вспоминал о счастье Помпея, который приобрел военную славу главным образом своими победами над неприятелем, крайне невоинственным. Потом Цезарь разбил в Африке Сципиона и Юбу, старавшихся спасти остатки войск противной партии, и в Испании – сыновей Помпея.

В продолжение всей междоусобной войны он терпел поражения только через своих легатов. Из них Гай Курион[58]58
  Приводим характеристику этого лица, игравшего столь важную роль в жизни Цезаря: «…Незаменимой утратой для Цезаря, даже для Рима, была ранняя смерть Куриона. Не без причины доверил Цезарь важнейший самостоятельный пост (то есть начальство над экспедицией в Африку) неопытному в военном деле и известному своей развратной жизнью молодому человеку: в пламенном юноше была искорка Цезарева гения. И он, подобно Цезарю, осушил до дна чашу удовольствий, и он не потому стал государственным человеком, что был воином, но меч вложила ему в руки его политическая деятельность. Его красноречие точно так же не щеголяло круглотою периодов, но было отражением глубоко прочувствованной мысли. Его характер отличался легкостью, часто даже легкомыслием, привлекательной откровенностью и полным наслаждением минутой. Если, как говорит о нем его полководец, юношеская горячность и порывистость вовлекали его в неосторожные поступки и если он, для того лишь, чтоб не быть принужденным просить прощение за извинительный промах, в припадке излишней гордости искал смерти (в сражении при Баграде), то и в истории Цезаря нет недостатка в минутах такой же неосторожности и такой же гордости. Можно пожалеть, что такой переполненной дарованиями натуре не было дано перебродить и сберечь себя для следующего поколения столь скудного талантами, так быстро подпавшего страшному господству посредственностей» (Моммзен).


[Закрыть] погиб в Африке, Гай Антоний попал в руки неприятеля в Иллирии, Публий Долабелла потерял в той же Иллирии флот, а Гней Домиций Кальвин на Понте – сухопутное войско. Сам же Цезарь неизменно пользовался удачей в сражениях. Его успехи нельзя даже было назвать неуверенными, за исключением двух случаев, в первый раз при Диррахии, – причем он, разбитый, но не преследуемый Помпеем, заявил, что последний не умеет пользоваться победой, второй же в последнем сражении в Испании, где он, в отчаянии, думал даже о самоубийстве.

По окончании войны он пять раз отмечал триумф – четыре раза после победы над Сципионом, в одном и том же месяце, но через несколько дней один после другого, и еще раз – после поражения сыновей Помпея. Первым и самым великолепным образом праздновал он галльский триумф, далее – александрийский, затем – понтийский, следующим – африканский и последним – испанский, причем каждый отличался украшениями и частностями. В день галльского триумфа Цезарь ехал мимо Велабра и чуть было не упал с колесницы, у которой сломалось колесо. Он въехал на Капитолий при огне, причем сорок слонов везли по обеим сторонам лампадарии[59]59
  Столбы, капители которых оканчивались несколькими ветвями превосходной работы. На концах этих ветвей вешали лампы. Лучшие лампадарии делались в Таренте и на острове Этне. Велабр – местность между Капитолийским, Палатинским и Авентинским холмами.


[Закрыть]. В понтийском триумфе в процессии между всем прочим несли впереди носилок доску с надписью из трех слов: veni, vidi, vici. Это, в противоположность остальному, указывало не на военные подвиги, но на то, как быстро их совершили.

Каждому из своих старых легионеров-пехотинцев Цезарь из добычи дал по двадцать четыре тысячи нуммов, сверх двух тысяч сестерциев, ассигнованных им в начале гражданской войны. Он назначил им и земельные участки, но не в полную собственность, чтобы не выгонять их настоящих владельцев. Народу, кроме десяти модиев хлеба и стольких же фунтов масла, он раздал каждому по триста обещанных им раньше нуммов и, в прибавку, сто, за медленную выдачу первых. Жившие в Риме получили от него годовую плату за квартиру, если она доходила до двух тысяч нуммов, жившие в Италии – на сумму, не превосходившую пятисот сестерциев. Затем он устроил угощение и раздачу мяса, а после побед в Испании – два обеда. Дело в том, что первый из них показался ему бедным и не соответствовавшим присущей ему щедрости, и через четыре дня он задал новый, чрезвычайно богатый.

Цезарь устраивал разнообразные увеселения: бои гладиаторов, игры во всех кварталах столицы, причем театральные представления шли на всех языках, наконец, скачки, состязания атлетов, морские сражения. В одной из битв гладиаторов на форуме дрались потомок претора Фурий Лептин и бывший сенатор и адвокат Квинт Кальнен. Военный танец исполняли дети азиатских и вифинских вельмож. Во время игр римский всадник Децим Лаберий участвовал в миме собственного сочинения[60]60
  Дело происходило в 45 г., по возвращении Цезаря из Испании. Светоний упускает подробности, которые не делают чести Цезарю. Лаберий был жертвой своего столкновения с последним. Диктатор заставил его, шестидесятилетнего старика и римского всадника, выйти на сцену, что, по римским законам, влекло за собой потерю всаднического звания. Литературным соперником даровитого Лаберия в тот день был не менее известный мимограф, сириец Публилий, который и одержал победу на литературном поединке. Подарив Лаберию золотое кольцо, Цезарь этим вернул ему его звание. Когда Лаберий подошел к местам всадников, последние не хотели уступить ему место, делая вид, будто им тесно и без того. Цицерон даже сказал, что уступил бы место, если б ему самому не было тесно сидеть. Но Лаберий нашелся и ядовито ответил ему: «Но ведь ты привык сидеть на двух стульях…» В день своего невольного выступления на сцену Лаберий, по его собственным словам, «прожил больше, чем ему осталось жить». Он отомстил Цезарю в том же миме, который поставил на сцене в памятный для него день. Так, в одном месте он вкладывает в уста рабу Спру слова: «Эй, граждане, у нас отнимают свободу!» Затем продолжает: «Неизбежно должен бояться многих тот, кого, в свою очередь, боятся многие». Но нельзя во всей истории с Лаберием не согласиться с Моммзеном, который оправдывает Цезаря: «Если отношения его к Лаберию, о которых повествует известный пролог, приводятся как пример тиранических капризов Цезаря, то это свидетельствует о полном непонимании иронии, как самой ситуации, так и поэта, не говоря уже о наивности, с которой на стихотворца, охотно прикарманивающего свой гонорар, смотрят как на мученика». Следует заметить, что Лаберий получил сумму огромную даже для нашего времени.


[Закрыть]. Получив в подарок пятьсот тысяч сестерциев и золотое кольцо, он пошел со сцены чрез орхестру к всадническим местам.

Во время цирковых состязаний площадь цирка увеличивали с обеих сторон и обводили широкой канавой с водой. Здесь колесницами в четверку и пару правили, как настоящие вольтижеры, молодые люди самых аристократических семей. Так называемую «Трою»[61]61
  Нечто вроде нашей карусели, бравурная костюмированная езда, введенная, по преданию, Энеем.


[Закрыть] представляли две группы, из старших и младших мальчиков. Звериные травли длились по пять дней без перерыва. В заключение сражавшихся разделили на два отряда по пятьсот пехотинцев, двадцать слонов и триста всадников в каждом. С целью дать бойцам больше места меты были сняты и взамен их разбиты один против другого два лагеря. Атлеты давали бои каждые три дня в устроенном временно стадии в одном из концов Марсова поля. В морском сражении, происходившем на озере, которое было вырыто на «малом хвощовом» поле, принимали участие биремы, триремы и, кроме того, галеры в четыре ряда весел, тирского и египетского флотов, с многочисленным экипажем. На все эти представления сошлось отовсюду столько народа, что большинство гостей жило в палатках в переулках или на улицах. Тем не менее вследствие столпотворения не раз бывало очень много раздавленных насмерть и среди них – два сенатора.

Затем Цезарь принял меры к установлению обычного порядка в республике. Так, он исправил календарь, давно уже приведенный в полный беспорядок по милости жрецов, которые слишком небрежно вставляли добавочные месяцы, так что праздники жатвы падали не на лето, а праздник сбора винограда – не на осень. Введен был солнечный год, состоявший теперь из 365 дней. Добавочный месяц был упразднен, а взамен стали каждые четыре года добавлять один день. Но для того чтобы впредь год начинался правильно, первого января, между ноябрем и декабрем было вставлено два новых месяца. Таким образом преобразованный год состоял из пятнадцати месяцев, вместе с добавочным, выпадавшим, по обыкновению, на этот год.

Число членов сената, а также патрициев, преторов, эдилов, квесторов и даже низших магистратов было увеличено. Лишенные своего звания цензорами или осужденные судами по обвинению в подкупе были восстановлены в своих правах. Комиции благодаря ему разделили свои права с народным собранием таким образом, что, исключая кандидатов на консульство, из остальных искателей должностей половина избиралась народом, другая половина – самим Цезарем. Он рассылал по трибам коротенькие записки следующего содержания: «Диктатор Цезарь (имя трибы). Рекомендую вам (имя) и желаю, чтобы он по вашему выбору мог получать искомое им звание». К занятию почетных должностей были допущены и дети проскриптов. Право суда было отдано судьям двух сословий – всаднического и сенаторского. Третье сословие, эрарных трибунов, было упразднено.

Народные переписи стали производиться не в прежнем порядке и не в обыкновенном месте[62]62
  То есть на форуме. Переписи производились в трех местах: на Марсовом поле, возле villa publica, затем там же, возле храма нимф, и, наконец, в atrium Libertatis.


[Закрыть], а по улицам и чрез домовладельцев; число получавших хлеб от казны с трехсот двадцати тысяч человек уменьшено до ста пятидесяти тысяч. С целью предотвратить рано или поздно возможность каких-либо новых беспорядков в случае переписи было приказано преторам ежегодно пополнять по жребию места умерших теми, кто еще не попадал в число получающих даровой хлеб. Восемьдесят тысяч граждан было распределено но колониям вне Италии. Чтобы пополнить уменьшившееся население столицы, был издан указ, запрещавший гражданам старше 20 лет и моложе 40 лет от роду и не состоявшим на военной службе дольше трех лет подряд находиться вне Италии. Кроме того, никто из сенаторских детей, за исключением служивших в военной или в обыкновенной свите магистрата, не имел права уезжать за границу. Откупщики государственных пастбищ должны были иметь между своими пастухами не менее трети детей свободнорожденных. Все находившиеся тогда в Риме преподаватели медицины и дававшие уроки изящных искусств[63]63
  То есть грамматики, риторы и философы. Что касается врачей, их профессия, правда, принадлежала к числу «почетных» (ars honesta), тем не менее ею занимались, вероятно, в силу традиций, преимущественно рабы и отпущенники. К их числу принадлежал и знаменитый врач императора Августа Антоний Муза.


[Закрыть] получили права римского гражданства, чтобы они охотнее жили в столице сами и чтобы эта мера привлекала туда других.

Ждали уничтожения долговых обязательств; часто заходила речь о долгах, но напрасно. Наконец вышел указ, в силу которого должники обязаны были удовлетворить кредиторов, сообразуясь с той оценочной суммой имений, в какую оценивалось имение каждого до гражданской войны[64]64
  «Последнее постановление не было несправедливо: если кредитор фактически считался собственником имущества должника в размере следовавшей ему суммы, то справедливо было, чтобы на него падала доля участия в общем понижении стоимости этого имущества. Что касается отмены процентов, уже внесенных или еще не уплаченных, то, помимо них, кредиторы теряли еще в среднем двадцать пять процентов с капитала, следовавшего им в эпоху издания закона, что на деле было прямой уступкой демократам, так неистово требовавшим кассации всех взысканий, возникших из займов. Как ни зловредны были действия ростовщиков, этим невозможно, однако, оправдать всеобщее, имевшее даже обратное действие, уничтожение всех процентных обязательств. Чтобы, по крайней мере, понять это распоряжение, следует припомнить отношение демократической партии к процентному вопросу. Закон, запрещавший взимание процентов, исторгнутый у власти в 112 году плебейской оппозицией, был, правда, на деле как бы отменен знатью, руководившей чрез преторов гражданскими процессами, но формально он все еще оставался в силе с той поры. Демократы седьмого столетия, смотревшие на себя как на прямых продолжателей древнего сословно-социального движения, постоянно провозглашали незаконность процентных платежей и, хотя временно, практически применяли свое воззрение во время смут Мариевой эпохи. Невероятно, чтобы Цезарь разделял грубые взгляды своей партии на процентный вопрос. Если в своем отчете о ликвидационном долге он упоминает о распоряжении, касавшемся передачи имущества должника в уплату долга, но умалчивает об упразднении процентов, то это является, быть может, немой укоризной» (Моммзен).


[Закрыть]. Количество уплаченных процентов или векселя было приказано списать с суммы долга. Благодаря этому долг уменьшался почти на двадцать пять процентов.

Все религиозные корпорации, кроме древнейших, были закрыты. Наказания за преступления были увеличены. Так как люди богатые легче становились преступниками по той причине, что полученное ими наследство оставалось при них во время их изгнания, по словам Цицерона, убийц было велено в наказание лишать всего их состояния, остальных – половины.

Судопроизводство при Цезаре отличалось тщательностью и строгостью. Обвиненные во взяточничестве лишались им даже звания сенатора. Он объявил недействительным брак одного бывшего претора, который женился на женщине, разошедшейся с первым мужем всего двумя днями раньше, хотя не имелось никаких подозрений в неверности. Установлены были пошлины с иностранных товаров. Запрещено было использовать носилки, надевать платья пурпурного цвета или с жемчужными украшениями. Исключения делались только для лиц известных, определенного возраста или для некоторых дней. Особенно строг был закон против роскоши. Около мясного рынка выставили сторожей, которые должны были отбирать запрещенные к употреблению съестные припасы и относить Цезарю. Иногда он отправлял ликторов и солдат с приказанием уносить из столовых уже поставленные на стол кушанья, если сторожа своевременно их не заметили.

День ото дня Цезарь задавался все большими и многочисленными планами как об украшении и упорядочении столицы, так и об охране и расширении границ государства. Прежде всего, он хотел выстроить невиданных размеров храм Марсу, засыпав и выровняв для этого озеро, где давалось морское сражение, затем возвести вблизи Тарпейской скалы огромный театр, привести в порядок собрание законов, а из всего колоссального количества этих рассеянных там и сям законов выбрать все лучшее и необходимое и составить небольшие собрания, затем открыть библиотеки греческие и римские, наполнив их возможно большим количеством книг, поручив собирать их и сортировать Марку Варрону; далее, осушить Помптинские болота, спустить воды Фуцинского озера, исправить дорогу от Адриатического моря до Тибра, чрез Апеннинский хребет, прокопать Истм, усмирить дакийцев, вторгшихся в Понт и Фракию, а затем чрез Малую Армению двинуться походом против парфян, но доводить дело до решительного сражения, только познакомившись предварительно с неприятелем.

Эти замыслы и мечты не позволила осуществить смерть. Но прежде чем говорить о ней, нелишне будет сказать несколько слов о внешности, привычках, одежде и характере Цезаря, как и о его ученых занятиях во время войны и мира.

Говорят, он был высокого роста, строен, имел белый цвет кожи. Лицо его было несколько полно, глаза – черные и живые; он отличался хорошим здоровьем. Только в последнее время у него стали случаться обмороки; часто снились кошмары. Затем среди занятий два раза происходили эпилептические припадки. За своим телом он ухаживал чересчур тщательно, – не только аккуратно подстригался и брился, но даже выщипывал на себе волосы, за что его упрекали. Безобразившая его плешь страшно сердила Цезаря, не раз делая его жертвой насмешек со стороны недоброжелателей. Поэтому он обыкновенно зачесывал с затылка наперед свои жидкие волосы и из знаков почета, определенных ему сенатом или народным собранием, ни один не принял или не носил с большим удовольствием, чем лавровый венок, бывший на нем постоянно.

По рассказам, он был замечательным щеголем. Носил тунику с широкой полосой и длинными, обшитыми бахромой рукавами, но слишком высоко и свободно подпоясывал ее. Оттого-то Сулла не раз советовал оптиматам бояться небрежно подпоясанного мальчишки.