Читать книгу "Жизнь двенадцати цезарей"

Сначала Цезарь жил в скромном доме на Субурской улице, а затем уже, верховным жрецом, в казенной квартире на Священной улице[65]65
  Одна из самых оживленных, но нельзя сказать, чтобы аристократических улиц Древнего Рима. Здесь находились, между прочим, знаменитое место заседаний сената – Curia Hostilia – и так называемая Regia, казенная квартира верховного жреца.


[Закрыть]. По словам многих, он чрезвычайно любил роскошь и изящество: приказал сломать до основания свою неморенсскую виллу, совершенно заново переделанную и стоившую ему огромных денег, так как был не совсем доволен ею. И это в ту пору, когда он был еще беден и имел долги! В походах он, говорят, возил с собою мозаичные полы. Завоевать Британию он хотел будто бы в надежде найти там жемчуг; он иногда взвешивал его на руке, сравнивая его величину с другими сортами. Он не переставал чрезвычайно усердно собирать геммы, предметы чеканной работы, статуи и картины старых мастеров. Хороших и более ловких рабов он приобретал за огромные суммы. Но он стыдился этого и запрещал вносить в книги такие расходы.

В провинциях он часто устраивал званые обеды на два стола. За одним возлежали гости в солдатских плащах и греческом платье, за другим – в тогах; здесь были и первые лица тех провинций. В доме у него был такой образцовый и строгий порядок, как в крупном, так и в мелочах, что он приказал однажды заковать булочника, который подал гостям не тот хлеб, что ему. Он приказал казнить своего любимого вольноотпущенника за то, что его любовницей была жена римского всадника, хотя никто не жаловался на это.

Правда, кроме предосудительных отношений Цезаря к Никомеду, нравственность его не пострадала во мнении общества, но все же эти отношения легли на него пятном тяжкого и несмываемого позора.

Я не говорю уже о весьма популярных стихах Лициния Кальва: «…Чем только владели когда-либо Вифиния и любовник Цезаря».

Обхожу молчанием и речи в сенате Долабеллы и Куриона-отца, где Долабелла называет Цезаря «любовником царицы», «нижней перекладиной царской кровати», а Курион – «конюшней Никомеда» и «вифинским публичным домом». Не привожу на память и эдиктов Бибула, где последний публично заявлял, что «его товарищ – вифинская царица» и что «раньше он бредил царем, теперь – царством». Приблизительно около этого времени и некий Октавий, по словам Марка Прута, говоривший иногда слишком вольно, вследствие своего слабоумия, обращаясь с приветствием к Цезарю среди многочисленного общества, назвал его «царицей», тогда как Помпея почтил именем «царя». А Гай Меммий укорял Цезаря даже в том, что он прислуживал Никомеду в качестве виночерпия, вместе с другими развратниками, в присутствии множества гостей. Среди них было и несколько римских купцов, которых Меммий называет по именам. Цицерон, не довольствуясь тем, что рассказывает в некоторых из своих писем, как телохранители ввели Цезаря в царскую спальню и положили, в пурпуровом платье, на золотую кровать, после чего потомок Венеры пожертвовал цветом своей молодости развратному вифинцу, добавляет следующее. Раз, когда Цезарь защищал в сенате дело дочери Никомеда Низы и вспоминал при этом благодеяния царя в отношении его, Цицерон отвечал ему: «Перестань, прошу тебя, рассказывать об этом! Известно, что сделал для тебя он и, особенно, что сделал для него ты!..» Наконец, во время галльского триумфа, солдаты между прочими веселыми песнями, – которые поют еще до сих пор, провожая триумфальную колесницу, – пели следующее всем известное место:

 
Цезарь покорил Галлию, Никомед – Цезаря.
И вот теперь Цезарь, победитель Галлии, справляет
Свой триумф, тогда как победитель Цезаря, Никомед,
Почему-то не справляет триумфа.
 

Известно, что в любовных делах Цезарь был сладострастен и расточителен. У него была масса любовниц аристократических фамилий, в том числе Постумия, жена Сервия Сульпиция, Лоллия – Авла Габиния, Тертулла – Марка Красса и Луция – Гнея Помпея. По крайней мере, Курионы, отец и сын, и многие другие ставили в вину Помпею, что он из жажды власти женился на дочери человека, из-за которого раньше развелся с женой, прижив с нею трех детей, и которого, вздыхая, называл Эгисфом. Но в особенности любил Цезарь мать Брута, Сервилию. Уже в первое свое консульство он купил для нее жемчуг ценой шесть миллионов сестерциев, а во время гражданской войны, кроме других подарков, предоставил ей возможность приобрести за бесценок богатейшие имения из числа продававшихся с публичного торга. Очень многие удивлялись, конечно, дешевизне покупки. Тогда Цицерон сострил чрезвычайно удачно: «Для доказательства, что это за покупка, скажу вам, что тут сбавили целую треть (tertia) цены». Дело в том, что, говорят, Сервилия свела с Цезарем и дочь свою Терцию (Tertia)[66]66
  На русский язык острота Цицерона непереводима. В тексте: Tertia deducta. Но deducere значит и «сбавлять», и «обольщать».


[Закрыть].

Цезарь пускался в любовные похождения с замужними женщинами и в провинциях. Это видно по меньшей мере из двух стихов, которые распевали солдаты во время галльского триумфа:

 
Горожане, берегите жен: с нами идет плешивый развратник. В Галлии ты растратил золото, чтобы взять его в долг здесь.
 

Он жил и с царицами, в том числе с Евноей, женой мавританского царя Богуда. По словам Назона, он чрезвычайно часто делал ей и ее мужу богатейшие подарки. Но особенным его расположением пользовалась Клеопатра. С ней он нередко просиживал до рассвета, а на ее роскошной галере, пожалуй, проехал бы Египет вплоть до границ Эфиопии, если б войско не отказалось следовать за ним. Наконец, он пригласил царицу в Рим и отпустил только тогда, когда оказал ей величайшие почести и одарил ее. Сыну, которого она родила ему, он позволил носить имя отца, – некоторые греческие писатели передают, что он был похож на Цезаря и внешностью и походкой. Марк Антоний утверждал в сенате, что Цезарь признавал этого ребенка своим, о чем, по его словам, знали Гай Матий, Гай Оппий и остальные друзья Цезаря. Между тем один из них, Гай Оппий, написал книгу о том, что ребенок, отцом которого Клеопатра называла Цезаря, был не его сыном, как будто действительно нужна была чья-либо защита и заступничество! Народный трибун Гельвий Цинна признавался очень многим, что у него был написанный в окончательной форме закон, который Цезарь приказал издать в свое отсутствие. Этим законопроектом позволялось ему брать себе жен, каких только он хотел и в любом количестве, для того чтобы иметь наследника себе. Стремясь рассеять всякие сомнения в его бесстыдстве и в позоривших его любовных похождениях с чужими женами, Курион-отец назвал его в одной из своих речей «мужем всех женщин» и «женой всех мужчин».

Вина он пил чрезвычайно мало; этого не отрицают даже его враги. По словам Марка Катона, Цезарь один из всех приступил к ниспровержению существовавшего государственного строя трезвым. Гай Оппий говорит, что Цезарь отличался и крайней неразборчивостью в еде. Однажды в гостях вместо свежего оливкового масла на стол подали старое. Все прочие не дотронулись до него, один лишь Цезарь, по словам Оппия, поел его и даже довольно много, чтобы не давать повода думать, будто он ставит в вину хозяину его невнимательность или незнание приличий.

Бескорыстием он не отличался, ни как военный, ни как гражданское должностное лицо.

В некоторых сочинениях рассказывают, что в Испании, проконсулом, он занял деньги у союзников, как нищий выпросив их на уплату долгов, а несколько лузитанских городов были разграблены им, как неприятельские, хотя они исполняли его приказания и отворяли ворота при его приближении. В Галлии он обобрал наполненные приношениями святилища и храмы богов. Зачастую города разрушали скорей ради добычи, нежели в наказание. Благодаря этому у Цезаря оказалась масса золота, и он продавал его в Италии и по провинциям по три тысячи нуммов за фунт[67]67
  Обыкновенная цена фунта золота была четыре тысячи нуммов.


[Закрыть]. В первое свое консульство он украл из Капитолия три тысячи фунтов золота, а вместо него положил равное количество вызолоченной меди. Он торговал союзами и царствами, так что с одного Птолемея взял около шести тысяч талантов, от своего имени и имени Помпея. Позже он вследствие своих грабежей и опустошений храмов, грабежей, ни для кого не остававшихся тайной, мог и нести огромные расходы по гражданской войне, справлять триумфы и тратиться на празднества.

Даром слова и военными талантами он не уступал выдающимся людям своего времени, а некоторых даже оставлял за собой. Когда он обвинил Долабеллу, его бесспорно причислили к лучшим судебным ораторам[68]68
  Процесс Долабеллы относится к 77 г. Цезарь, которому тогда было всего двадцать четыре года, обвинял Долабеллу во взяточничестве во время управления им Македонией. Защитниками обвиняемого выступили Г. Аврелий Котта и Гортенсий. На его стороне была и олигархическая партия. Обвинение успеха не имело, но Цезарь достиг своей цели – на него обратили внимание.


[Закрыть]. По крайней мере, Цицерон, перечисляя в своем посвященном Бруту произведении ораторов, говорит, что не знает никого, кому должен уступить Цезарь[69]69
  См. De Claris oratoribus, c. 75.


[Закрыть]. По его словам, тот умеет излагать свои мысли изящно, блестяще и даже, если можно так выразиться, великолепно и благородно. В своем письме Корнелию Непоту он пишет о Цезаре: «Кого предпочел бы ты ему из числа ораторов по профессии? Кто метче или богаче в выборе выражений? Кто говорит красивее или изящнее?»

В молодые годы он, по-видимому, взял себе образцом ораторского искусства Цезаря Страбона. Он даже перенес слово в слово несколько фраз из его речи в защиту сардинцев в свою дивинацию[70]70
  Дивинацией называлось судебное исследование, кому из двух или нескольких судей выступать обвинителем того или другого лица. Выбирали того, чья речь больше нравилась. Остальные обвинители или получали отказ от старшего судьи, или позволение присоединиться к обвинению в качестве так называемых суперскрипторов (superscriptores). Дивинацией называлась и та речь, которую произносил желавший выступить обвинителем, с целью доказать свое право. Происхождение названия неизвестно. Быть может, судьи должны были не столько судить, сколько предугадывать, так как имели дело не с фактическими данными, документами или показаниями свидетелей, а лишь с речами соперников, или же судьям приходилось, быть может, судить не о том, что произошло, но о том, чему следовало произойти. Гай Юлий Цезарь Страбон, трагически погибший во время смут, славился как прекрасный оратор, драматург и собеседник. Его речь в защиту сардинцев, где он обвинял местного представителя римской власти в вымогательствах, была произнесена в 103 г.


[Закрыть]. Говорят, Цезарь произносил свои речи звучно, с быстрыми движениями и жестами, не лишенными, однако, красоты.

От него осталось несколько речей; но некоторые из них напрасно приписывают ему. Речь за Квинта Метелла Август справедливо считает скорее сочиненной стенографом, плохо поспевавшим за словами оратора, нежели принадлежащей самому Цезарю[71]71
  В 62 г. народный трибун Квинт Цецилий Метелл Непот, слепой приверженец Помпея и орудие его честолюбивых замыслов, выступил с опасным для республики предложением, чтобы Помпея выбрали консулом, несмотря на его отсутствие в Риме, и поручили ему защиту Италии от разбойничьих шаек Катилины. За поддержку предложения Непота сенат лишил Цезаря звания претора, а у самого Метелла отнял звание народного трибуна. Этот Метелл был злым врагом Цицерона. Искусство стенографии перешло, говорят, к римлянам от греков, но, вернее, оно существовало в Риме самостоятельно, притом раньше Цезаря. Очень много сделал для стенографии известный Марк Туллий Тирон, вольноотпущенник Цицерона, его друг и издатель его сочинений. Изобретенные им стенографические знаки названы, в его честь, notae Tironianae. Сами стенографы были известны под именем notarii.


[Закрыть]. На некоторых экземплярах, например, я находил даже вместо заглавия «Речь за Метелла» другое – «Речь для Метелла», хотя говорящее лицо Цезарь, защищающийся от обвинений общего врага – лично своего и Метеллова. Тот же Август не решается приписать Цезарю и произнесенную в Испании речь к солдатам, хотя известны две такие речи, одна, которую он произнес будто бы при первом сражении, и другая – при втором. Но, по словам Азиния Поллиона, у Цезаря не было времени на последнюю речь, вследствие неожиданного нападения неприятеля.

От него остались также записки о своих подвигах в войнах Галльской и гражданской, с Помпеем. Автор истории войн Александрийской, Африканской и Испанской неизвестен[72]72
  Новейшая критика с большим правом считает автором сочинения об Александрийской войне Гирция, о чем последний говорит уже в предисловии к VIII книге «Записок о Галльской войне». Но вопрос о том, кто написал истории войн Африканской и Испанской, все еще остается открытым. Литературные достоинства обоих сочинений очень невелики, особенно «Истории Испанской войны». Вот почему их не мог нависать ни Гирций, человек литературно образованный и даровитый, ни Оппий, пользовавшийся известностью как писатель. Отсюда становится довольно правдоподобным мнение, высказанное известным ученым Nipperdey, издателем произведений Цезаря. Он говорит, что история войн Африканской и Испанской не что иное, как воспоминания участников обоих походов, сырой материал, лишенный литературных достоинств. Современная нам критика пыталась заподозрить принадлежность Цезарю даже сочинения «О гражданской войне», но неудачно.


[Закрыть]. Одни считают им Оппия, другие – Гирция, который дописал последнюю, неоконченную часть истории Галльской войны.

О «Записках» Цезаря Цицерон, в том же своем сочинении, посвященном Бруту, отзывается следующим образом: «Написанные им „Записки“ заслуживают горячей похвалы. При своей простоте, они беспристрастны и изящны. Их слог лишен всякого рода украшений, так сказать, одежды. Но, желая дать готовый материал, которым могли бы воспользоваться другие, настоящие историки, он, пожалуй, оказал услугу бездарностям, желающим украсить готовый материал. По крайней мере, умные люди с тех пор боятся взяться за перо». Гирций о тех же «Записках» отзывается так: «По общему отзыву, они так хороши, что, по-видимому, писатели не могут обрабатывать тот же сюжет, – он заранее обработан неподражаемо. Но в данном случае мне приходится удивляться еще больше, чем другим: другие знают, как хорошо и правильно писал их Цезарь, а я – как легко и быстро».

По мнению Азиния Поллиона, «Записки» написаны довольно небрежно и пристрастно, так как Цезарь без критики верил многому такому, что делали другие. В свою очередь, он рассказывает лично о себе или с предвзятым намерением, или неверно, забывая факты. Азиний думает, что Цезарь издал бы свое сочинение в переработанном и исправленном виде. От него остались также сочинения «Об аналогии», в двух частях, и в стольких же частях – «Антикатоны»; кроме того, поэма под заглавием «Путь»[73]73
  Сочинение «Об аналогии», посвященное Цицерону, относилось к области грамматики. В нем была новизна суждений, и, вообще, оно ценилось древними. «Антикатоны» – политический памфлет против Катона Младшего, собственно против Цицеронова панегирика Катону. В писании этого произведения принимал большое участие Гирций, доставлявший автору материалы для его труда. Но Цезарь, по-видимому, не сумел остаться в «Антикатонах» беспристрастным и объективным. Все эти сочинения, как и поэма «Суть», утеряны. Сохранились лишь ничтожные отрывки.


[Закрыть]. Первое из этих произведений он написал при переходе чрез Альпы, возвращаясь, после сессии суда, к войску, стоявшему в дальней Галлии, второе – незадолго до сражения при Мунде, последнее во время двадцатичетырехдневной дороги из столицы в Испанию.

Существуют также его письма сенату. Кажется, он первый придал им форму пронумерованных записных книжек, между тем как прежние консулы и полководцы отправляли письма написанными исключительно на одной стороне листа. Дошли до нас и его письма Цицерону, а также приятелям, о частных делах. Если необходимо было сообщить в них какую-либо тайну, он прибегал к шифру: ставил буквы в таком порядке, что нельзя было понять ни слова. Желавший добиться смысла должен был вместо первой буквы азбуки читать четвертую, т. е. вместо А – Д, и в таком же порядке менять остальные. Называют и несколько его сочинений, написанных в юношеские и молодые годы, например «Похвальное слово Геркулесу», трагедию «Эдип» или «Сборник изречений». Все эти произведения Август запретил давать для общего пользования, о чем сообщает в своем чрезвычайно кратком и безыскусственном письме, адресованном Помпею Макру, которому поручил устройство публичных библиотек.

Цезарь замечательно умел владеть оружием и ездить верхом. Вынослив был невероятно. Во время марша он иногда ехал верхом, но чаще шел пешком, с открытой головой, не обращая внимания ни на солнце, ни на дождь. С невероятной быстротой преодолевал он огромные пространства, до ста тысяч шагов ежедневно[74]74
  За эту быстроту высоко ценил Цезаря Суворов. Не следует забывать, что тысяча римских шагов равнялась 1 версте 193 саженям. Римские войска проходили обыкновенно в день 20 000 шагов, то есть четыре географические мили.


[Закрыть], налегке или в наемной повозке. Если мешали реки, он переправлялся через них вплавь или на бурдюках, так что весьма часто являлся на место раньше, чем о нем доходили слухи.

Трудно сказать, был ли он слишком осторожен или слишком смел в своих походах. Он никогда не вел войска по опасной местности, не сделав предварительно разведки. В Британию он переправился тогда только, когда лично осмотрел гавани острова, дорогу по морю и удобные пункты для высадки[75]75
  В «Записках о Галльской войне» (IV. 21) Цезарь не говорит, что он осмотрел гавани острова. Быть может, текст Светония в данном месте испорчен.


[Закрыть]. Точно так же, получив известие об осаде лагерей его войск в Германии, он переоделся в галльское платье и, пробравшись чрез неприятельские посты, пришел к своим.

Из Брундузия в Диррахий он проехал в зимнее время, между неприятельскими судами. Когда войска, которым Цезарь приказал следовать за собой, замешкались, он несколько раз посылал за ними, но безуспешно, и тогда один тайно сел ночью на небольшое судно, закрыв лицо, и не объявлял, кто он, и не позволял капитану отказываться от борьбы с бурей до тех пор, пока волны едва не покрыли их собой.

Никакие религиозные соображения не могли заставить его отказаться от задуманного плана или на время отложить его. Во время приготовлений к одному жертвоприношению жертвенное животное убежало, что, однако, не заставило Цезаря отказаться от похода против Сципиона и Юбы. Сходя с корабля, он упал, но перетолковал предзнаменование в хорошую сторону и сказал: «Африка, ты моя!» С целью посмеяться над предсказаниями, говорившими, что в Африке имени Сципионов суждено приносить с собой счастье и победы, он взял с собой в поход одного из самых презренных представителей рода Корнелиев, прозванного за свою безнравственную жизнь «развратником».

Сражения начинал он не столько приготовившись, сколько случайно, часто даже прямо после марша, а иногда в отвратительнейшую погоду, когда менее всего ждали от него чего-либо подобного. Только в последнее время он не так легко начинал сражения, думал, что чем больше побед одерживал он, тем меньше следовало ему рисковать, так как несчастие могло отнять у него больше в сравнении с тем, что он мог приобрести победой. Разбив неприятеля, Цезарь непременно овладевал его лагерем, не давая отдыха испуганному противнику[76]76
  После поражения лагерь часто служил местом убежища для побежденных, поэтому его хорошо укрепляли и устраивали с величайшей заботливостью и предусмотрительностью. Конечно, победители старались немедленно овладевать им, не желая уменьшать выгод своего успеха.


[Закрыть]. Во время нерешительного сражения он приказывал солдатам соскакивать с лошадей, в чем подавал пример, – лишенные возможности спастись бегством, они должны были с большим упорством отстаивать свою позицию.

У него была замечательная лошадь: ее ноги походили на человеческие, копыта же разделялись наподобие пальцев. Она была из его собственных конюшен. Гадатели предсказывали ее владелицу владычество над миром, поэтому Цезарь окружил ее заботливым уходом и первым объездил – она не позволяла никому садиться на нее. Позже он даже приказал поставить ее статую перед храмом Венеры-Матери.

Часто он один восстановлял порядок в своих отступающих войсках и не только останавливал бегущих, но и удерживал некоторых из них. Схватив за горло, он обращал их лицом к неприятелю. Часто бегущие бывали возбуждены до того, что один знаменщик, которого Цезарь думал удержать, хотел ударить его острием знамени, а другой оставил в руках у него и само знамя.

Не меньше отличался он самообладанием – в доказательство этого можно привести еще больше примеров. После сражения при Фарсале он послал вперед войска в Азию, а сам на небольшом грузовом судне решил переправиться через Геллеспонтский пролив. По пути он встретил неприятельскую эскадру Луция Кассия из десяти боевых кораблей. Цезарь не убежал, а подошел на самое близкое расстояние и даже посоветовал Кассию сдаться. По его просьбе Цезарь взял его с собой.

В Александрии после неожиданного нападения неприятеля на мост Цезарь кинулся в лодку. Но когда в нее набилось еще несколько человек, он прыгнул в море и, проплыв 200 шагов, добрался до ближайшего судна. При этом левая рука его была поднята, – он боялся замочить таблички, которые имел при себе, – а в зубах держал плащ, не желая оставлять его неприятелю.

Солдат он ценил не за характер или внешность, а исключительно за физическую силу, и обращался с ними так же строго, как и снисходительно. Он сдерживал их волю не везде и не всегда, но требовал от них строжайшей дисциплины тогда именно, когда вблизи находился неприятель. Он не объявлял им ни времени выступления, ни времени сражения, а требовал, чтобы они были в боевом порядке и готовы исполнить его волю в любой момент. Тревогу он часто объявлял без причины, особенно в дождливые дни или в праздники. Также, приказав солдатам брать с него пример, неожиданно уходил днем или ночью быстрым маршем, с целью утомить своих слишком запоздавших преследователей.

Если его солдаты начинали пугаться слухов о многочисленности неприятеля, он старался ободрить их, но не тем, что объявлял эти слухи ложными или уменьшал число противников, а тем, что умышленно увеличивал его еще более. Когда с ужасом ждали прихода Юбы, он созвал солдат на сходку и сказал: «Знайте, царь придет на этих днях с десятью легионами, тридцатью тысячами конницы, ста тысячами легкой пехоты и тремястами слонами. Пусть же никто об этом больше не спрашивает и не думает, а положится на мои точные сведения, или я посажу вас на самый старый корабль и пущу куда глаза глядят, по воле ветра!»

Не на все проступки солдат он обращал внимание и не за все наказывал в той степени, в какой следовало. Но, давая поблажку в остальном, он без малейшего снисхождения преследовал и наказывал перебежчиков и бунтовщиков. После большего сражения или победы он, забывая требования дисциплины, давал полную волю проявлениям разнузданности и своеволия всякого рода, хвастливо заявляя обыкновенно при этом, что его солдаты умеют отлично драться и надушенными. На сходках он называл солдат более ласково, «товарищами», и так заботился об их щегольском виде, что раздавал им оружие с золотыми или серебряными украшениями, во-первых, для красоты, во-вторых – для того, чтобы, из страха потерять, они тщательнее берегли его в сражении. Он так горячо любил своих солдат, что, получив известие о поражении Титурия, отпустил бороду и волосы и остриг их лишь тогда, когда отомстил. Таким образом, он добивался и преданности ему, и замечательной храбрости солдат. Когда он начал междоусобную войну, центурионы каждого легиона выставили ему по одному конному солдату на своем содержании. Что до солдат, все они служили даром, не требуя ни хлеба, ни жалованья, причем более зажиточные брали на себя расход по содержанию более бедных. Война продолжалась очень долго, однако решительно никто не изменил Цезарю. Многим пленным предлагали оставить жизнь, если они согласятся драться против него, но они отвечали отказом. Они с таким мужеством терпели голод и другие лишения, – все равно, их ли осаждали, сами ли они держали в осаде других, – что Помпей, увидевший во время осады Диррахия хлеб из травы, которым они питались, сказал, что ведет войну с дикими зверями. Он приказал немедленно убрать этот хлеб и не показывать его никому, – боялся, что мужество его солдат будет сломлено выдержкой и упорством неприятеля.

С каким мужеством бились солдаты Цезаря, доказывает тот факт, что, после одного неудачного сражения при Диррахии, они сами потребовали от Цезаря наказания себе, и их предводителю пришлось скорее утешать их, нежели думать об их наказании. В остальных сражениях они легко разбивали бесчисленные войска противников, значительно уступая им числом. Мало того, одна когорта шестого легиона, оставленная для защиты укрепления, несколько часов выдерживала нападение четырех легионов Помпея, хотя почти все солдаты были ранены массой неприятельских стрел, которых внутри вала было подобрано сто тридцать тысяч штук.

В этом нет ничего удивительного, если обратить внимание на подвиги отдельных воинов, например центуриона Кассия Сцэвы или солдата Гая Ацилия, не говоря уже о целом ряде других. Сцэве выбили глаз, ранили его насквозь в бедро и плечо, пробили щит в ста двадцати местах, однако он не позволил овладеть воротами крепости, которую ему поручили оборонять. Ацилию в морском сражении при Массилии отрубили руку, когда он, по примеру знаменитого грека Кинэгира[77]77
  Брат знаменитого Эсхила, герой Первой греко-персидской войны. Кинегир пал при Марафоне. Когда он хотел удержать рукой один из персидских кораблей, отчаливавших от берега, неприятели отрубили Кинегиру руку. У некоторых писателей его подвиг украшен подробностями, делающими их маловероятными или сильно преувеличенными.


[Закрыть], ухватился за борт неприятельского судна, но он вскочил на судно и одним щитом погнал попадавшихся ему на пути противников.

В течение десятилетней Галльской войны солдаты не устраивали никаких бунтов; в продолжение междоусобной войны они бунтовали несколько раз, но скоро возвращались к исполнению долга, не столько вследствие снисходительности, сколько благодаря обаянию своего вождя, – он никогда не уступал бунтовщикам, а всегда давал им отпор. Так, под Плацентией он распустил весь девятый легион с лишением воинской чести, – хотя в распоряжении Помпея все еще была вооруженная сила, – и вернул ему отнятое только после целого ряда просьб, но предварительно наказал виновных. Солдаты десятого легиона стали требовать себе в Риме отставки и наград, со страшными угрозами, подвергая огромной опасности самую столицу. В то время шла война в Африке, тем не менее Цезарь не замедлил явиться, несмотря на предостережения друзей, и дал им отставку. Но вместо «солдаты» он обращался к ним «граждане» – и одним этим словом так легко сумел изменить их настроение и привлечь на свою сторону, что они тотчас ответили ему, что они «солдаты», и добровольно отправились с ним в Африку, хотя он и отказывал им в этом. Но всех главных бунтовщиков он в наказание лишил добычи и уменьшил на треть размер назначенных им земельных участков.

Еще в молодые годы он отличался заботливым и честным отношением к своим клиентам. Он так усердно защищал молодого аристократа Мисинту от царя Гиемпсала, что, в споре за него, схватил за бороду царского сына Юбу и, несмотря на то что Масинта должен был уплатить деньги, вырвал его из рук тащивших и долго тайком скрывал у себя, а затем, отправляясь после претуры в Испанию, увез с собой в своих крытых носилках, среди свиты и фасций ликторов.

Со своими приятелями он был замечательно услужлив и добр. Гай Оппий ехал вместе с ним лесом и неожиданно захворал. Тогда Цезарь уступил ему единственную комнату в небольшой гостинице, а сам лег на голой земле, под открытым небом.

Овладев верховной властью в государстве, он дал высшие должности нескольким лицам низшего сословия. Его осуждали за это; но он открыто заявил, что оказал бы ту же честь даже бродягам и убийцам, если б они помогли ему отстаивать его дело.

Ни с кем он не ссорился никогда так сильно, чтобы при случае охотно не забыть об этом. Гай Меммий произносил против него самые грубые речи, на которые Цезарь отвечал с неменьшею резкостью, но, когда затем тот же Меммий выступил со своей кандидатурой на консульство, Цезарь даже подал за него голос. Гай Кальв сочинил на него несколько ядовитых эпиграмм и затем стал хлопотать через своих друзей о примирении с Цезарем, но последний еще раньше добровольно написал ему об этом. Стишки Валерия Катулла о Мамурре[78]78
  Незадолго до появления этих стихов Мамурра – римский всадник из Формий – вернулся в столицу, где занялся постройкой своего великолепнейшего мраморного палаццо на Целийском холме. О неслыханной роскоши этого здания много говорили в Риме. Цезарь, конечно, не мог принять равнодушно ядовитого стихотворения Катулла, но в данном случае он оказался много дальновиднее, чем о нем думает его историк. Цезарь превосходно понимал, что оппозицию так же невозможно презирать, как и уничтожить ее простым приказанием, и решил привлечь к себе даровитейших из своих врагов. Цезарь, выражаясь словами Моммзена, выказал гениальность и в том, что последовал за своими литературными противниками в их сферу и, для косвенного опровержения различных нападков, составил и обнародовал подробный отчет о войнах в Галлии. Приводим стихотворение (стих. XXIX) о Мамурре по переводу Фета:
Кто это может видеть, кто перенесет,Коль не бесстыдник он, распутник и игрок —Что у Мамурры то, чем прежде ГаллияКосматая владела и Британия?Беспутный Ромул, видишь все и терпишь ты!А тот теперь и в гордости, и в роскошиПойдет ходить по всем постелям по чужим,Как словно белый голубок иль Адонид!Беспутный Ромул, видишь все и терпишь ты! —Ведь ты бесстыдник, и распутник, и игрок.Не с этой ли ты целью, вождь единственный,На самом крайнем острове был Запада,Чтоб этот хлыщ истрепанный у вас глоталПо двести или триста тысяч там зараз?Иначе, что же значит щедрость вредная?Иль мало размотал он, мало расшвырял? —Сперва он погубил отцовское добро,Затем понтийскую добычу, в-третьих жеИберскую, что знает златоносный Таг.Не для него ль и Галлия с Британией?Что эту дрянь лелеет? Что может он,Как не глотать отцовское наследие?..Не в силу ли уж этого, нежнейшиеВы, тесть и зять, весь разорили круг земной?..   Упоминаемый вместе с Катуллом Гай Лициний Кальв – рано умерший его друг, первоклассный лирик и сатирик и замечательный оратор. Его произведения погибли. В свите Гая Меммия Катулл путешествовал по Вифинии. Этому Меммию посвятил Лукреций свою поэму.


[Закрыть], по откровенному признанию Цезаря, наложили на него несмываемое пятно; но, когда Катулл извинился перед ним, он в тот же день пригласил его обедать и продолжал по-прежнему поддерживать дружеские отношения с его отцом.

Даже в мести он отличался замечательной мягкостью. Когда в его руки попались державшие его ранее в плену пираты, он, сдерживая свою прежнюю клятву, что прикажет распять их, велел сначала лишить жизни, а потом уже распять. Он никогда не соглашался вредить Корнелию Фагите, между тем ему с трудом удалось когда-то откупиться деньгами от ночных преследований этого Корнелия, чтобы не попасться Сулле, от которого он, больной, скрывался. Его секретарь, раб Филемон, обещал врагам отравить Цезаря, но тот приказал казнить предателя, не придумывая ему мучительной смерти. Когда Цезаря вызвали в суд свидетелем по делу Публия Клавдия, которого обвиняли в связи с его женой Помпеей и, вместе с тем, в осквернении религиозной церемонии, он заявил, что решительно ничего не знает, хотя мать его Аврелия и сестра Юлия успели рассказать всю правду тем же судьям. На вопрос, почему же развелся с женою, он отвечал: «Потому что мои близкие не должны, по моему мнению, ни возбуждать подозрения против себя, ни быть преступными».

Он выказал свою замечательную умеренность и добрую душу не только во время самой междоусобной войны, но и после своей победы. На заявление Помпея, что он будет считать врагами всех, кто откажется защищать республику, Цезарь ответил, что станет смотреть как на своих сторонников и на тех, кто останется нейтральным, не присоединится ни к одной из партий. Всем тем, кому, по рекомендации Помпея, дал команду в своих войсках, он позволил перейти к Помпею. При переговорах о сдаче, у Илерды, между противниками не прерывались взаимные сношения. В это время Афраний и Петрей, которыми неожиданно овладело раскаяние в предпринятом ими шаге, приказали убить нескольких цезарианцев, захваченных ими в лагере. Цезарь, однако, не захотел брать с них примера в вероломстве. В сражении при Фарсале он приказал щадить граждан, а затем позволил всем своим солдатам спасти каждому одного из сторонников противной партии, по их желанию. Убитых не было, кроме тех, кого находили павшими на поле сражения. Исключения составляли только Афраний, Фавст и молодой Луций Цезарь[79]79
  Цицерон (Ad famil. 9. 7. 1) называет виновником смерти молодого Цезаря диктатора. Убитый приходился двоюродным внуком Юлию Цезарю Страбону.


[Закрыть], но и те, вероятно, убиты не по приказанию Цезаря, хотя, получив прощение, вновь подняли свое оружие против него, а Луций Цезарь велел даже перебить зверей, назначенных для народных игр, после того как варварски замучил огнем и мечом вольноотпущенных и рабов Цезаря. Наконец, Цезарь позволил впоследствии вернуться в Италию и занимать гражданские и военные должности и всем тем, кто еще не получал от него прощения. Он приказал также поставить на прежние места сброшенные народом статуи Луция Суллы и Помпея. Да и вообще, если впоследствии против него замышляли или говорили слишком серьезное, он скорее прибегал к мерам противодействия, нежели думал о мести. Открыв заговор или ночные сходки, ограничивал свои преследования тем, что заявлял о них в эдикте, как об известных ему. В отношении тех, кто дурно отзывался о нем, он удовлетворялся замечанием, которое делал им в народном собрании, и советовал остерегаться. Он спокойно отнесся и к полному клеветы сочинению Авла Цецины[80]80
  Гадатель и историк, автор весьма важного труда De Etrusca disciplina. Светоний и здесь извращает факты. В 48 г. Цезарь изгнал Цецину из Италии. Изгнанник удалился в Азию, но после победы монархистов стал хлопотать о примирении с Цезарем. В 45 г. Цецина получил прощение, благодаря, между прочим, Цицерону, который знал его с малых лет. Изгнанник должен был написать liber quarelarum, конечно, ничего общего не имевшую с прежним памфлетом. От его произведений остались отрывки. Питолай ближе неизвестен. Быть может, это был вольноотпущенник Луций Отацилий Питолай (или Пилит), учитель Помпея, которому он преподавал риторику. Он писал и по истории.


[Закрыть], и к пересыпанным ругательствами стихам Питолая, задевавшим его доброе имя.

Но все это стушевывалось перед другими его поступками и словами, так что его считают злоупотреблявшим своею властью и убитым заслуженно. Он не только присвоил себе высшие почести, – бессменное консульское достоинство, постоянную диктатуру, высший надзор за нравами, затем звание «императора», титул Отца Отечества, – и позволил поставить себе статую между статуями царей и занимать трибуну в театре, но и спокойно принял еще большие почести, недоступные раньше человеку, например, золотое кресло в сенате и суде, носилки и роскошную колесницу для своей статуи во время игр в цирке, храмы, жертвенники, статуи рядом со статуями богов, отдельного жреца для себя, луперков, наконец, участие в пире богов[81]81
  Статуи богов ставили на подушки или софы, а перед ними – столы с кушаньями.


[Закрыть] и разрешил назвать один из месяцев своим именем. Некоторые должности он принимал и давал только по прихоти. В третий и четвертый раз он был консулом лишь по имени, довольствуясь определенной ему вместе с консульствами диктатурой, а в оба эти года на три последних месяца назначал вместо себя двух консулов. Таким образом, в этот промежуток времени не происходило никаких комиций, кроме назначаемых для избрания народных трибунов и эдилов. Вместо преторов он назначал для управления городскими делами в свое отсутствие префектов. Когда один из консулов неожиданно умер накануне нового года, Цезарь отдал освободившуюся вакансию на несколько часов лицу, которое просило об этом[82]82
  Новые консулы, как известно, вступали в должность 1 января. Упоминаемое здесь лицо именовалось Гаем Канинием Ребилом. Дело происходило в 15 г. В данном случае Цицерон не мог удержаться от того, чтобы не сострить: «Удивительно бдительный консул! Не спал в течение всего своего консульства».


[Закрыть]. С той же бесцеремонностью, не обращая внимания на старые порядки, он дал право занимать одну и ту же магистратуру несколько лет, наградил десять прежних преторов знаками консульского достоинства, дал права гражданства и сделал сенаторами нескольких полудикарей-галлов. Затем начальниками монетного двора и сборщиками государственных доходов он сделал своих собственных рабов. Надзор и команду над оставленными им в Александрии тремя легионами он поручил сыну своего вольноотпущенника, Руфину, своему товарищу по разврату.

Не меньшим деспотизмом отзываются слова, произнесенные им, как пишет Тит Ампий[83]83
  Историк, tuba belli civilis, как называли его монархисты, друг Цицерона и ревностный помпеянец. Быть может, последнее обстоятельство не позволяло ему быть беспристрастным.


[Закрыть], публично. «Республика, – говорил он, – одно имя, без тела и вида». Затем: «Сулла, сложивший с себя диктатуру, не знал азов политики». Наконец: «Люди должны говорить теперь с ним, Цезарем, осмотрительнее и считать его слово – законом…» В своей заносчивости он дошел до того, что сказал одному гадателю, объявившему плохим предзнаменованием отсутствие сердца у жертвенного животного, что все кончится благополучно, раз этого желает он, Цезарь, и отсутствие сердца у животного не следует считать чудом.

Но самую страшную, смертельную ненависть он навлек на себя тем, что принял сенат, явившийся к нему в полном составе, с целым рядом в высшей степени почетных для него декретов, сидя в притворе храма Венеры-Матери. По словам одних, он хотел было подняться с места, но Корнелий Бальб удержал его; по словам же других, он вовсе не пробовал делать что-либо подобное, а даже сердито взглянул на Гая Требация, напомнившего ему, чтобы он встал. Этот поступок Цезаря казался тем возмутительнее в связи с тем, что, когда сам он проезжал во время триумфа мимо мест, занятых трибунами, и один из корпорации, Понтий Аквила[84]84
  Один из жесточайших врагов Цезаря, участник заговора против него, Аквила был убит в сражении при Мутине.


[Закрыть], не встал, он вспылил до того, что крикнул: «Так потребуй же от меня, Аквила, власть над государством, благо ты народный трибун!» Обещая кому-либо исполнить его просьбу, он в продолжение нескольких дней не переставал прибавлять, что это будет сделано тогда лишь, «когда это позволит Понтий Аквила».