Читать книгу "Жизнь двенадцати цезарей"

Глубокое оскорбление, нанесенное им сенату, Цезарь увеличил новой выходкой, еще более дерзкой, чем прежние. Когда он возвращался с латинского жертвоприношения и был встречен необычайно громкими криками народа, один из толпы возложил на его статую лавровый венок, перевязанный белой лентой. Народные трибуны Епидий Марулл и Цезетий Флав приказали снять ленты с венка, а того человека отвести в тюрьму. Цезарь, досадуя на неудачное напоминание о царской власти, или, как он лично говорил, на то, что у него отняли славу отказа от нее, сделал трибунам строгий выговор и отнял у них должность.

Он не мог рассеять шедшей о нем дурной славы, будто он добивается царского титула, хотя заявил, в ответ одному плебею, назвавшему его царем, что он «Цезарь, не царь». В праздник Луперкалий консул Антоний несколько раз пытался на форуме возложить ему на голову диадему, но Цезарь не принял ее, а потом отправил в Капитолий, в храм Юпитера Подателя Благ и Владыки. Далеко разнесся даже слух, будто он намерен избрать новой своей резиденцией Александрию или Трою и, вместе с тем, перевести туда все военные силы государства. Италию он будто бы хотел истощить наборами, а управление столицей вверить своим друзьям. Луций Котта, один из коллегии пятнадцати, должен был на ближайшем заседании сената предложить провозгласить Цезаря царем, так как, на основании книг Сивиллы, победу над парфянами мог одержать только царь. Это заставило заговорщиков поспешить с исполнением их плана, чтобы, по необходимости, не подавать голоса за мнение Котты.

Тогда начались совещания, сначала в разных местах. То, о чем раньше совещались часто двое или трое, предлагалось теперь на общее решение, так как даже народ не только уже начинал тяготиться настоящим положением, но тайно и явно протестовал против неограниченной власти и требовал привлечь своих поработителей к суду. Когда Цезарь сделал сенаторами нескольких иностранцев, появилось подметное письмо следующего содержания: «В добрый час! Никто не должен указывать новым сенаторам дорогу в сенат!» В народе распевали известные стихи:

 
Тех галлов, которых Цезарь вел в триумфе, он ведет теперь в сенат.
Галлы скинули штаны[85]85
  Braccae, одна из принадлежностей национального галльского костюма. Римляне относились к ним с презрением и почти никогда не носили их. Только значительно позже, при императоре Александре Севере, штаны вошли в употребление у римских войск.


[Закрыть] и надели тоги с широкой пурпуровой полосой.
 

Когда Квинт Максим, заменивший на три месяца прежнего консула, входил в театр и находившийся при нем ликтор, по обыкновению, требовал, чтобы приветствовали консула, все закричали, что Максим не консул. После удаления от должности трибунов Цезетия и Марулла на ближайших комициях было подано множество голосов за избрание их консулами. Кто-то написал на пьедестале статуи Брута: «О, если б ты был жив!», а на пьедестале статуи Цезаря:

 
Брут сделался первым консулом – после изгнания царей,
Он сделался, в конце концов, царем, – вследствие изгнания консулов.
 

Участников заговора против Цезаря было более шестидесяти. Возглавляли его Гай Кассий и Марк и Децим Бруты. Сначала они не знали, на что решиться, – разделиться ли на части, и когда Цезарь будет приглашать трибы подавать голоса во время комиций на Марсовом поле, сбросить его с моста и, подхватив, убить, или напасть на него на Священной улице, или при входе в театр. Но, когда на 15 марта было назначено заседание сената в Помпеевской зале, не трудно было остановиться на выборе времени и места.

Насильственная смерть Цезаря была заранее предсказана целым рядом ясных предзнаменований. Несколькими месяцами ранее колонисты, переведенные, на основании Юлиева закона, в колонию Капую, стали, расчищая места для постройки домов, разрушать чрезвычайно древние гробницы. Они занимались этим тем охотнее, когда при раскопках им попалось несколько небольших старинных ваз. Наконец, они нашли в гробнице, где, по преданию, был похоронен основатель города Капуи, Капий, медную доску со следующей греческой надписью: «Когда кости Капия будут вырыты, один из потомков Юла падет от руки своих соотечественников, а затем, как месть за него, в Италии начнется страшное кровопролитие». Чтобы этот рассказ не сочли басней или выдумкой, замечу, что он принадлежит одному из ближайших друзей Цезаря, Корнелию Бальбу. За несколько дней до своей смерти Цезарь заметил, что табун лошадей, которых он при переправе через реку Рубикон посвятил богам и пустил гулять, где хотят, без караульных, решительно ничего не ест и сильно плачет. Затем, когда Цезарь приносил жертву, гадатель Спуринна советовал ему остерегаться опасности, которая будет грозить ему не позже 15 марта. 14 марта птичка королек влетела с лавровой веткой в клюве в Помпеевский зал. За ней погнались разные птицы из соседней рощи и разорвали в курии. В ночь накануне убийства сам Цезарь видел во сне, будто он то летает выше облаков, то протягивает руку Юпитеру. Жене его Кальпурнии снилось, будто фронтон их дома валится, а ее мужа убивают в ее объятиях. Двери их спальни неожиданно отворились сами собою.

По этой ли причине или по нездоровью, Цезарь долго раздумывал, не остаться ли ему дома и не отложить ли дела, которыми он решил заниматься в сенате. Но Децим Брут советовал ему не ставить в неловкое положение сенаторов, давно ожидающих его в полном составе, и он около четырех часов вышел, наконец, из дому. Один из встречных подал ему записку о планах заговорщиков; но он положил ее вместе с другими табличками, которые держал в левой руке, желая прочесть их потом. После этого Цезарь принес несколько жертв; но счастливых предзнаменований ему не удалось получить, и он вошел в сенат, не обращая внимания на религиозные обязанности, а посмеиваясь над Спуринной и обвиняя его во лжи, так как, по его словам, 15 марта не принесло ему никакого несчастья, хотя Спуринна и говорил, что этот день наступил, но еще не прошел.

Цезарь сел, и заговорщики окружили его, как бы из почтительности к нему. Туллий Цимбр, взявший на себя первую роль, немедленно подошел к нему ближе, делая вид, что хочет обратиться с просьбой. Цезарь, отказываясь выслушать его, жестом показал, чтобы он отложил это до другого раза. Тогда Цимбр сорвал тогу с обоих его плеч. «Но ведь это насилие!» – вскричал Цезарь[86]86
  Подробности о смерти Цезаря отчасти противоречат одна другой. Ср. биографию его, написанную Плутархом.


[Закрыть]. В этот момент один Каска ранил его сзади, немного ниже горла. Цезарь схватил Каску за руку, нанес ему сквозную рану своим стилем и хотел вскочить с места; но новая рана удержала его. Он видел, что со всех сторон ему грозят обнаженные кинжалы, и обвернул голову тогой, спустив в то же время левой рукой складки тоги до голени: хотел умереть пристойнее, прикрыв даже нижнюю часть тела. Ему нанесли двадцать три удара; но он не произнес ни слова. Только при первом ударе у него вырвался стон, хотя рассказывают, будто он обратился к нападавшему Бруту со словами: Καὶ σὺ τέϰνον[87]87
  И ты, дитя мое?!


[Закрыть].

Все разбежались, а Цезарь несколько времени лежал бездыханным, пока трое молодых рабов не положили его на носилки, с которых свешивалась его рука, и не отнесли домой. Но из стольких ран, по мнению врача Антистия, смертельной была только одна – вторая, которую ему нанесли в грудь.

Заговорщики хотели бросить труп убитого в Тибр, имущество его конфисковать, распоряжения объявить недействительными, но отказались от своего намерения из-за страха пред консулом Марком Антонием и начальником конницы Лепидом.

По требованию тестя Цезаря Луция Пизона вскрыли и прочли в доме Антония его духовное завещание. Он составил его 13 сентября в своем лабикском[88]88
  В пятнадцати милях к юго-востоку от Рима лежал древнелатинский город Лабик. В его уезде находилось имение Цезаря.


[Закрыть] поместье и отдал на хранение старшей из весталок. По словам Квинта Туберона[89]89
  Квинт Эий Туберон, юрист по профессии, написал историю Рима от основания города до Второй гражданской войны, по крайней мере, в четырнадцати книгах. Его трудом, от которого не дошло до нас ничего, кроме отрывков, пользовался, между прочим, Ливий.


[Закрыть], он со времени первого своего консульства до начала гражданской войны неизменно назначал своим наследником Гнея Помпея, о чем читал и солдатам на сходке. Но в последнем своем завещании он сделал наследниками трех внуков своих сестер – Гая Октавия в три четверти, а Луция Пинария и Квинта Педия – в остальной четверти. В конце завещания он даже усыновлял Гая Октавия с правом носить его фамилию. Большинство убийц он назначил опекунами своего сына, если б он родился, а Децима Брута даже одним из вторых своих наследников. Народу он отказал сады возле Тибра и по триста сестерциев на каждого.

В день, назначенный для похорон, на Марсовом поле, возле гробницы Юлии, сложили костер, а перед ораторской кафедрой выстроили вызолоченную часовню, наподобие храма Венеры-Матери. Здесь поставили кровать из слоновой кости, покрытую золотой парчой и пурпуром, в головах – трофей, с платьем, в котором был убит Цезарь. Являвшимся с приношениями было приказано нести их на Марсово поле какими угодно городскими улицами, не придерживаясь никакого порядка; в противном случае для похорон, пожалуй, мало было бы одного дня. На погребальных играх пели отдельные стихи, которые должны были возбуждать чувства сострадания к убитому и ненависти – к его убийцам, например из «Суда об оружии» Пакувия: «Неужели и спас его для того, чтобы оно сгубило меня?»[90]90
  Легенда говорит, что Аякс спас труп Ахилла и его оружие. Из-за последнего начался спор; но судьи присудили оружие не Аяксу, а его сопернику, Одиссею. Тогда Аякс покончил с собою, так как его честь и самолюбие были незаслуженно оскорблены. Пакувий – знаменитый римский трагик (220–130 гг. до н. э.). Атилий – плохой поэт вообще, но искусный в изображении страстей. Его «Электра» – дурной перевод одноименной трагедии Софокла. Быть может, впрочем, это два разных поэта.


[Закрыть] или Атилиевой «Електры», с подобным же содержанием. Консул Антоний вместо похвальной речи объявил через глашатая о сенатском декрете, которым Цезарю были определены все почести человеческие и, кроме того, божеские, затем формулу присяги, обязывавшей всех защищать жизнь одного. К этому Антоний прибавил от себя очень немногое.

Погребальную кровать снесли на форум от ораторской кафедры магистраты и почетные лица. Одни стали предлагать сжечь тело в одном из отделений храма Юпитера Капитолийского, другие – в Помпеевской зале. В это время неожиданно подошли двое неизвестных, с мечами за поясом и двумя дротиками, и заранее зажженными восковыми факелами подожгли костер. Стоявший вокруг народ стал тотчас бросать в огонь сухой хворост, скамейки, места для судей и затем все, что только принес в дар покойнику. Потом флейтисты и актеры сняли с себя костюмы, надетые ими для этого случая, из числа предназначенных для прежних триумфов, и, разорвав, бросили в огонь, как старые легионеры – свое оружие, в котором провожали похоронную процессию. Очень многие женщины кидали даже свои украшения, детские медальоны и тоги.

Среди страшного общего горя вокруг костра ходило множество иностранцев и по-своему оплакивало Цезаря, в особенности евреи, которые много ночей толпами собирались у костра[91]91
  Евреи потеряли в лице Цезаря своего защитника. В благодарность за помощь, оказанную ему во время Александрийской войны, когда царь Антипатр послал ему 3000 солдат, он оказывал содействие им в Александрии и Риме, давал им особенные льготы и привилегии и главным образом охранял их своеобразный культ от местных, римских и греческих, жрецов, позволив им отправлять их богослужение в Риме. Но, подобно Александру Великому, он никогда не думал о том, чтобы сделать еврейскую национальность вполне равноправной с народностями греческой или греко-италийской. Еврейство, говорит Моммзен, являлось и в Древнем мире деятельным зародышем космополитизма и национального разложения и вследствие этого было особенно полноправным членом Цезарева государства, в котором гражданственность, в сущности, была лишь космополитизмом, народность же была в основе лишь гуманностью. Иудея при Цезаре, оставаясь вассальным государством, была, однако, освобождена от податей. Август чувствовал непреодолимое отвращение к иудейству, но не преследовал евреев, в противоположность Тиберию и Клавдию, и даже посылал дар в иерусалимский храм. При нем Иудея была непосредственно подчинена римскому правительству.


[Закрыть].

С факелами в руках, народ тотчас кинулся с похорон к дому Брута и Кассия и лишь с трудом был прогнан оттуда. Ему встретился Гельвий Цинна. По ошибке его приняли, из-за имени, за того Корнелия, который накануне произнес в народном собрании суровую речь против Цезаря и которого искали. Цинну убили, а голову воткнули на копье и понесли.

Позже народ поставил на форуме массивную колонну из нумидийского мрамора, около 20 футов вышины, с надписью: «Отцу отечества». Возле нее народ долгое время продолжит приносить жертвы, давать обещания и решать споры, прибегая к имени Цезаря, как к клятве.

Некоторым из своих родственников Цезарь внушал подозрения, что он не хотел долго жить и не старался об этом, ввиду своего слабого здоровья, вследствие чего не обращал внимания ни на слова религии, ни на советы друзей. По мнению некоторых, он рассчитывал на известный последний декрет сената и присягу и на этом основании не взял с собой конвоя из испанцев, ходивших за ним с мечами. Другие, напротив, вспоминают, что, видя всюду грозившие ему козни, он предпочитал, по его словам, раз подвергнуться нападению, чем беречься его постоянно. Некоторые говорят даже, что он любил повторять, что его жизнь важна не столько лично ему, сколько государству[92]92
  Точно так же Наполеон любил повторять, что Франция более нуждается в нем, нежели он во Франции.


[Закрыть], – он уже давно достиг высшей ступени могущества и славы, – и что, в случае несчастья с ним, государство не только не останется спокойным, но и подвергнется потом еще более ужасным междоусобным войнам.

Почти все согласны в том, что смерть, которой он умер, едва ли не отвечала его желанию. Читая однажды у Ксенофонта, что Кир, во время своей смертельной болезни, сделал несколько распоряжений о своих похоронах, Цезарь с презрением отозвался о такой медленной смерти и пожелал себе смерти неожиданной и скорой. Накануне своей кончины, когда за ужином у Марка Лепида зашла речь о том, как всего лучше умереть, Цезарь сказал, что предпочитает смерть быструю и неожиданную.

Он убит на 56-м году от роду и причислен к богам не только приговором судей, но и по верованию народа. По крайней мере, во время игр, которые наследник его, Август, в первый раз устроил в честь его, после его обоготворения, семь дней подряд сияла комета, показывавшаяся около одиннадцатого часа. Ее считали душой взятого на небо Цезаря. Вот почему его статуи делаются со звездой на голове.

Зал, где его убили, решено было запереть, 15 марта назвать днем отцеубийства и никогда в этот день не созывать заседания сената.

Из убийц Цезаря почти никто не прожил более трех лет и не умер своей смертью. Осужденные, все они погибли разною смертью, одни – в море, другие – в сражении. Некоторые покончили с собой тем же кинжалом, которым убили Цезаря.

Август

Происхождение Августа. – Годы юности и выступление на политическое поприще. – Война с республиканцами и Антонием. – Триумвират. – Война с Секстом Помпеем. – Разрыв с Антонием и победа при Акции. – Август в Египте. – Наговоры. – Внешние войны. – Август и войско. – Август как государь и человек. – Частная жизнь. – Внешность. – Август как писатель и оратор. – Религиозные убеждения. – Предзнаменования об Августе. – Болезнь и кончина. – Последние почести и завещание.

На основании целого ряда доказательств видно, что род Октавиев уже в старину считался одним из самых знатных в Велитрах. Например, одна из улиц в населеннейшей части города называлась Октавиевской уже в давнее время; затем показывали жертвенник, посвященный памяти Октавия. В одной из войн с соседями он командовал войсками. В то время как он случайно приносил жертву Марсу, ему неожиданно объявили о нападении неприятеля. Он выхватил из огня наполовину сырые внутренности жертвенного животного, рассек их и, вступив в сражение, вернулся победителем. Долго еще существовало обязательное постановление, на основании которого внутренности жертвы должны были впредь по-прежнему посвящать Марсу, а остатки относить к членам фамилии Октавиев.

Царь Тарквиний Старый принял этот род в число сенаторов-плебеев; но вскоре Сервий Туллий перевел его в число патрицийских. Постепенно эта фамилия стала плебейской, пока спустя долгое время обоготворенный Цезарь не сделал ее снова патрицийской.

Первым из этой фамилии занимал общественную должность, по выбору народа, Гай Руф. Он был квестором и имел двух сыновей, Гнея и Гая. От них произошли две ветви фамилии Октавиев, судьба которых была различна. По крайней мере, Гней и все его потомки занимали высшие должности, тогда как Гай со своими потомками, случайно ли, по собственному ли желанию, продолжали оставаться в сословии всадников, до отца Августа. Прадед Августа служил во Вторую Пуническую войну военным трибуном в Сицилии, под командой Эмилия Павла. Что касается его деда, он довольствовался службой в муниципиях и вполне спокойно дожил до старости, получив богатое наследство.

Но это рассказывают другие. Лично Август пишет только, что он происходит из древнего и богатого рода всадников и что первым сенатором в этой фамилии был его отец. Марк Антоний укоряет его в том, что его прадед был вольноотпущенником из турийского округа и занимался изготовлением веревок, а дед был менялой.

Подробностей о предках Августа по мужской линии мне не удалось найти.

Его отец, Гай Октавий, с юных лет был богатый и весьма уважаемый человек, поэтому меня удивляет, что некоторые писатели и его называют менялой и даже одним из раздатчиков денег от лица кандидатов на общественные должности, – в действительности он вырос в богатстве и легко получил высшие должности в республике, которые превосходно отправлял. По жребию ему досталась, после его претуры, Македония. Получив от сената чрезвычайное поручение, он разбил при своем отъезде туда беглых рабов, остатки шаек Спартака и Катилины, завладевших турийским округом. Он управлял провинцией столь же справедливо, как и мужественно. Так, разбив наголову в большом сражении бессов и фракийцев, он так вел себя с союзниками, что Цицерон в своих письмах к брату Квинту, неудачно управлявшему в это время Азией в качестве проконсула, настоятельно советовал ему брать в заботах о союзниках пример с его соседа Октавия.

По приезде из Македонии он неожиданно умер, не успев выставить своей кандидатуры на консульство. После него остались дети: Октавия Старшая, от Анхарии, и Октавия Младшая и Август, дети Атии. Атия была дочерью Марка Атия Бальба и сестры Гая Цезаря, Юлии. В фамилии Бальба, со стороны отца происходившего из Ариции, было много сенаторов; со стороны матери он считался весьма близким родственником Помпею Великому.

Он был претором и одним из двадцати человек, назначенных, на основании Юлиева закона, для раздачи народу земель в Кампании. Но тот же Антоний, смеясь над происхождением Августа со стороны матери, укоряет его в том, будто его прадед был африканцем по происхождению и то держал парфюмерный магазин, то пек хлебы в Ариции. Кассий же Пармский[93]93
  Гай Кассий Пармский – государственный деятель, драматург и поэт. Широкой известностью пользовались его пьесы «Тиест» и «Брут». Вскоре после сражения при Акции, где Кассий бился на стороне Антония, он попал в плен к Октавиану, который приказал Квинту Аттию Вару казнить его. Говорят, Кассий был последний из остававшихся еще в живых убийц Цезаря. По преданию, его близкая смерть была возвещена ему в страшном сновидении.


[Закрыть], в одном из своих писем, обзывает Августа не только внуком пекаря, но и внуком менялы, как видно из следующей фразы: «Твою мать выпекли из отвратительнейшего арицийского теста. Нерулский меняла выкатал его своими грязными от разменных денег руками».

Август родился в консульство Марка Туллия Цицерона и Гая Антония, 23 сентября, незадолго до восхода солнца, в Палатинском квартале, на улице Бычьей головы, там, где в настоящее время стоит храм, выстроенный вскоре после его смерти. Из дел сената видно, что Гай Леторий, молодой патриций, которому грозило страшное наказание за разврат, приводил в оправдание сенаторам, кроме своей молодости и происхождения, и то обстоятельство, что он владелец и, если можно выразиться, хранитель священного места, которого коснулся тотчас после своего рождения обоготворенный Август[94]94
  По древнеримскому обычаю, ребенка, тотчас после его появления на свет, клали на землю, к ногам отца. Последний мог или принять его, или отвергнуть. В первом случае он поднимал его (tollere infantes, suscipere liberos), при этом его ставили прямо, так что он касался земли. Это было символическим знаком сохранения ребенка. Отец в данном случае принимал на себя и обязанность воспитывать свое дитя.


[Закрыть]. При этом он просил, чтобы это место было посвящено как бы его личному и ему принадлежащему божеству. Было решено обратить эту часть дома в храм.

До сих пор еще показывают комнату, где воспитывался Август, – в загородном доме его деда, близ Велитр. Она невелика и напоминает кладовую. Окрестное население думает даже, что здесь и родился Август. Входить туда без надобности и благоговения считается преступлением против религии. Упорно держалось верование, что на входивших туда с легким сердцем нападал сильный страх. Это подтвердилось, когда новый владелец виллы случайно или для пробы лег спать там, ночью несколько часов спустя его неожиданно выбросила оттуда невидимая сила. Его нашли полуживым, вместе с постелью, перед дверьми.

Новорожденному дали прозвище Турийского, быть может, в память его происхождения, а быть может, и потому, что вскоре после его рождения отец его Октавий разбил в турийском округе беглых рабов. У меня есть достаточно веское доказательство, что его прозвали именно «Турийским», – мне удалось найти его старый небольшой портрет, на меди, в детском возрасте. Вышеупомянутое прозвище было написано на железной, почти стершейся дощечке. Я поднес портрет императору, который с благоговением поместил его в своей спальне вместе со статуями лар.

Но и Марк Антоний в своих письмах часто называет Августа, в насмешку, «Турийским». Сам Август лишь пишет в ответ, что удивляется, почему глумятся над его прежним прозвищем.

Впоследствии он стал называться Гаем Цезарем, а затем Августом. Первое имя он принял по завещанию своего двоюродного дяди, второе – по предложению Мунация Планка. Когда некоторые стали говорить, что ему следует принять имя Ромула, как второго основателя Рима, Планк внес предложение, которое имело успех. Он советовал назвать его лучше Августом, не только потому, что это прозвище ново, но и потому, что оно чрезвычайно почетно. Например, священные места, где авгуры совершают обряд посвящения, называются augusta, или от слова auctus (увеличение), или от слов avium gestus, или gustus (полет или еда птиц). На это намекает, между прочим, Киний стихом:

 
После того как был заложен славный Рим, на основании августейших предзнаменований[95]95
  Стих из первой книги «Летописей». В анкирском памятнике Август не упоминает об услуге Планка.


[Закрыть].
 

На пятом году Август потерял отца, а на двенадцатом – произнес публично похвальную речь при похоронах своей бабки Юлии. Спустя четыре года он был объявлен совершеннолетним и получил почетную военную награду, во время африканского триумфа Цезаря, хотя по своей молодости не принимал в войне никакого участия.

Вскоре его двоюродный дядя отправился в Испанию, в поход против сыновей Гнея Помпея. Тогда Август, едва оправившийся от тяжкой болезни, уехал вслед за ним с ничтожным числом провожатых, притом по таким дорогам, которые были небезопасны от нападений неприятеля, и едва не утонул при кораблекрушении. Вскоре он доказал свои способности и, вместе с тем, преданность во время путешествия, вследствие чего зарекомендовал себя наилучшим образом.

После покорения Испании Цезарь решил предпринять экспедицию против дакийцев, а затем против парфян. Август был отправлен в Аполлонию, для своего образования. Когда он узнал, что убитый Цезарь назначил его своим наследником, он долго колебался, не обратиться ли ему с просьбой о защите к стоявшим вблизи легионам, но отказался от своего намерения, считая его необдуманным и преждевременным. Он вернулся в Рим и принял наследство, несмотря на нерешительность матери и горячие отсоветывания своего отчима Марция Филиппа, бывшего консула. С тех пор, имея в своем распоряжении войска, он вместе с Марком Антонием и Марком Лепидом, затем с одним только Марком Антонием, около двенадцати лет, и, наконец, один, в течение сорока четырех лет, управлял государством.

Рассказав вкратце о его жизни, я постараюсь описать ее с отдельных сторон, не придерживаясь хронологического порядка, но группируя факты, с целью дать о ней ясное и точное представление.

Август вел пять гражданских войн – Мутинскую, Филиппийскую, Перузийскую, Сицилийскую и Актийскую; первую и последнюю – с Марком Антонием, вторую – с Брутом и Кассием, третью – с Луцием Антонием, братом триумвира, четвертую – с Секстом, сыном Гнея Помпея.

Поводом к началу всех этих войн было то, что он считал своей обязанностью мстить за смерть двоюродного дяди и защищать все им сделанное.

Вернувшись из Аполлонии, он немедленно решил применить против Брута и Кассия силу, пока они не подозревали ничего подобного. Но они успели бежать от грозившей им опасности, и Август стал действовать против них путем закона и заочно привлек их к суду по обвинению в убийстве. Когда те, на кого была возложена обязанность открыть игры в честь победы Цезаря, не рискнули сделать этого, Август открыл их сам. Стремясь с большим успехом привести в исполнение и остальные свои планы, он выступил кандидатом на место случайно умершего народного трибуна, хотя был только патрицием, но не сенатором[96]96
  По постановлениям, вероятно, Суллы, народные трибуны могли быть выбираемы лишь из числа сенаторов.


[Закрыть]. Однако в консуле Марке Антонии, в котором Август рассчитывал найти едва ли не главного своего сторонника, он встретил противника своим планам. Кроме того, тот без большого денежного вознаграждения не соглашался оказать ему в чем-либо обычной законной защиты, и Август примкнул к партии оптиматов, зная, что они ненавидят Антония, главным образом, потому, что он осаждал в Мутине Децима Брута и старался вооруженной силой выгнать его из провинции, данной ему Цезарем и закрепленной за ним сенатом. Тогда, по совету некоторых, Август подослал к Антонию убийц; но коварный замысел открылся, и он, в свою очередь, из страха за дальнейшее, привлек на свою сторону огромными суммами ветеранов, для защиты лично себя и государства. Затем он получил приказ принять, в звании пропретора, команду над собранным им войском и вместе с выбранными в консулы Гирцием и Пансой помочь Дециму Бруту. Двумя сражениями он в три месяца кончил войну, которую ему поручили вести. По словам Антония, он бежал во время первого сражения и явился только через два дня без плаща и лошади, но во втором сражении он, как известно, исполнял обязанности не только полководца, но и простого солдата. Так, в разгар боя, он выхватил орла у тяжело раненного знаменщика своего легиона и долго носил на своем плече.

В этой войне пал в бою Гирций, а вскоре умер от раны и Панса. Прошел слух, что оба они были убиты вследствие происков Августа, – ему хотелось, после бегства Антония и смерти обоих республиканских консулов, одному командовать победоносными войсками. По крайней мере, смерть Пансы была до того подозрительна, что врача его, Гликона, арестовали, обвиняя в том, будто он влил яд в рану. Аквилий Нигер прибавляет, что и другой консул, Гирций, был убит лично Августом, в пылу сражения.

Узнав, что бежавший Антоний нашел себе приют у Марка Лепида и что остальные начальники и войско перешли на его сторону, Август без колебания отделился от партии оптиматов. Предлогом к перемене его взглядов служили якобы слова и поступки некоторых лиц. Так, одни будто бы называли его «мальчишкой», другие открыто говорили, что надо его выдвинуть, а потом покончить с ним, чтобы ни ему, ни его ветеранам не давать следуемых наград. С целью еще яснее доказать, что он раскаивается в своей принадлежности к прежней политической партии, он наложил на население Нурсии огромную контрибуцию в наказание за то, что они на поставленном за общественный счет памятнике над убитыми в сражении под Мутиной гражданами сделали надпись, что те «пали за свободу». Так как жители не смогли выплатить ее, он выгнал их из города.

Вступив в союз с Антонием и Лепидом, Август, несмотря на свою слабость и болезнь, завершил в два сражения и Филиппийскую войну. В первом из них он потерял лагерь и едва успел бежать к крылу, которым командовал Антоний.

Одержав победу, Август не сумел остаться умеренным. Он, например, послал в Рим голову Брута и приказал бросить ее к подножию статуи Цезаря, жестоко оскорблял словами всех выдающихся пленных. По крайней мере, когда один из них на коленях умолял его похоронить чей-то труп, он, говорят, отвечал, что об этом позаботятся птицы… Затем некие отец с сыном просили его даровать им жизнь. Он велел обоим им или кинуть жребий, или драться до тех пор, пока один из них не умрет. На его глазах оба они испустили дух: отец охотно пошел на смерть, а когда он был убит, и сын добровольно покончил с собою. Вот почему остальные, среди них известный подражатель Катона Марк Фавоний[97]97
  Фавоний, подражатель Катона Старшего, был энергичным противником триумвиров. Во время несчастий Помпея он выказал неизменную преданность его делу; но Цезарь помиловал его. После умерщвления диктатора Фавоний был объявлен опальным за свои сношения с Брутом и Кассием. В сражении при Филиппах он попал в плен к Октавиану и был им казнен. Он обладал ораторским талантом и отличался прямодушием даже в тех случаях, когда рисковал собою.


[Закрыть], почтительно приветствовали «императора» Антония, в то время как их выводили скованными, Августа же публично осыпали отборнейшей бранью.

После победы триумвиры поделили между собой государственные дела. Антоний взял себе в управление Восток, Август – должен был привести в Италию ветеранов и поселить на землях, принадлежавших муниципиям. Но в данном случае он не удовлетворил ни ветеранов, ни прежних собственников: одни жаловались на то, что их выгнали, другие на то, что их наградили за заслуги не так, как они надеялись.

Между тем Луций Антоний, рассчитывая на должность консула, которую отправлял тогда, и на силу своего брата, задумал государственный переворот. Октавий заставил его бежать в Перузию и голодом принудил к сдаче, подвергаясь, впрочем, большим опасностям и до войны, и во время самой войны. Когда, например, он приказал служителю, во время публичных игр, согнать с места простого солдата, сидевшего на скамьях для всадников, недоброжелатели распустили слух, будто Август велел убить его, немедленно после пытки. Собралась разъяренная толпа солдат, и Август едва не погиб. Его спасло то обстоятельство, что солдат, которого искали, явился неожиданно, здрав и невредим. Затем, когда приносил жертву вблизи стен Перузии, Август едва не был пленен выбежавшей из города толпой гладиаторов.

Взяв Перузию, он осудил на смерть очень многих. Когда они пытались или умолять о пощаде, или оправдываться, он объявлял им одно: они должны умереть. По словам некоторых, он приказал выбрать триста человек обоих сословий из числа сдавшихся и истребить 15 марта, как какую-нибудь скотину, перед алтарем, воздвигнутым в честь обоготворенного Юлия. Другие утверждают, что Август начал эту войну намеренно: ему хотелось, чтобы открылись его тайные противники или лица, остававшиеся спокойными скорее из страха, нежели по доброй воле, а теперь заявлявшие о себе, когда их вождем явился Луций Антоний. Разбив их и конфисковав имущество, он рассчитывал уплатить ветеранам обещанное вознаграждение.

Одной из первых войн он начал Сицилийскую, но вел ее долго, с частыми перерывами, – ему приходилось то строить новые суда, – старые он потерял в двух бурях, кончившихся крушением, притом летом, – то заключать мир по требованию народа, жестоко голодавшего вследствие прекращения подвоза. Наконец, он выстроил новые суда, посадил на них двадцать тысяч отпущенных на волю рабов в качестве экипажа и устроил вблизи Баий Юлиеву гавань, соединив с морем Лукринское и Авернское озера. Здесь он в продолжение всей зимы обучал войска и разбил Помпея между Милами и Навлохом. Перед сражением он неожиданно заснул так крепко, что друзья должны были разбудить его, чтобы дать сигнал к бою. Это, мне кажется, и дало повод Антонию укорять его, что он не мог глядеть прямо на выстроившиеся к сражению войска, но лежал, в столбняке, на спине, смотря на небо, а встал и показался солдатам тогда только, когда Марк Агриппа наголову разбил неприятельский флот. Другие осуждают одно его выражение и поступок: потеряв в бурю флот, он будто бы вскричал, что одержит победу, хоть бы и против желания Нептуна, а в торжественную процессию, в день ближайших игр в цирке, приказал убрать прочь статую этого бога.

Да и не в одну другую войну он необдуманно не подвергал себя большим и более частым опасностям. Переправив армию в Сицилию, он возвращался на твердую землю за остальными своими войсками и в это время был неожиданно атакован Демохаретом и Аполлофаном, военачальниками Помпея. С громадным трудом он спасся на единственном судне. В другой раз он шел пешком в Регий мимо Локр. Заметив, что вблизи берега идут биремы Помпея, он принял их за свои, спустился к берегу и едва не попал в плен. А когда он убегал непроходимыми тропинками, его хотел убить раб его провожатого, Павла Эмилия. Раб горевал, что отец Павла был когда-то объявлен Августом в числе проскриптов, и думал, что ему выдался случай отомстить.

После бегства Помпея один из его товарищей, Марк Лепид, которого он вызвал на подмогу из Африки, повел себя заносчиво, надеясь на двадцать своих легионов, и требовал себе, угрозами и запугиваниями, первой роли. Август отнял у него войска, но уступил его мольбам и даровал ему жизнь, однако навсегда сослал в Цирцеи.