Читать книгу "Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918—1920 гг. Впечатления и мысли члена Омского правительства"

Телеграмма быстро стала общим достоянием, хотя о ней и не предполагалось осведомлять общество во избежание излишней смуты в умах. В кругах Областной думы начался переполох.

«Временный правитель», «самодержец», «диктатор» – эти слова производили магическое действие, выводя из спокойного состояния, казалось, самых уравновешенных социалистов. Забили тревогу и некоторые члены правительства. Патушинский почуял опасность новой политической комбинации – его имя не упоминалось в числе тех лиц, которые будут призваны к власти, – и он окончательно решил ориентироваться на Областную думу.

Гвоздь сессии

Было много моментов в деятельности Сибирского правительства, которые могли вызвать ожесточенные нападения на власть в Областной думе. В составе правительства сидел «человек из партии» – Шатилов, по поведению которого легко было узнать, на что именно будут нападать. «Человек» не умел скрывать своих переживаний, когда директивы партии нарушались; он мучился, вздыхал, стонал, качал головой и… не подписывал постановлений. Упразднение советских организаций, закрытие земельных комитетов, восстановление частного землевладения в Сибири, изъятие милиции из рук самоуправлений и передача ее управляющим губерниями – все это вызывало яростные нападки эсеров, все эти акты, под которыми подписи Шатилова нет. Он «чист перед историей».

В другое время члены думы не преминули бы высказаться с высокой трибуны по поводу столь великих прегрешений правительства, но сейчас партийные «генералы», оценив обстановку, решили, что все это мелочи по сравнению с главным вопросом: чья будет всероссийская власть. Захватить ее в свои руки означало бы полную победу. Тогда все «вредные влияния» на Сибирское правительство могли бы быть устранены, дума укрепилась бы, и грехи Омска были бы искуплены догматически-правоверной политикой.

Постановка вопроса была совершенно правильна, и, начиная со второго заседания думы, основным мотивом всех речей и ответов на декларацию становится вопрос о всероссийской власти и о коварных замыслах авантюристов.

– Этого не будет! – истерически кричит «товарищ» Колосов, стуча кулаком по пюпитру и обращая взоры на Гришина-Алмазова. – Не будет того, чтобы случайный претендент захватил власть!

«Никакая власть, кроме Сибирского Учредительного собрания, противопоставляться Областной думе не может», – гласит декларация социалистов-революционеров.

«Учредительное собрание – исходный пункт возрождения России. Старое Учредительное собрание должно существовать» – вот лозунги, выброшенные большинством думы.

По вопросу об организации всероссийской власти единомыслия в думе достигнуто не было. Преобладавшее большинство не пожелало внести в свою формулу даже частичные поправки для согласования с формулой меньшинства. Разногласие заключалось в том, что большинство стояло: 1) за признание Всероссийского Учредительного собрания полномочным создать верховную власть; 2) за организацию лишь временной всероссийской власти, вплоть до воссоздания Учредительного собрания прежнего созыва; 3) за предоставление права решающего голоса на совещании по организации власти не только представителям областных правительств, но и всем наличным членам Учредительного собрания, всем представителям политических партий и национальностей.

Меньшинство же стояло: 1) за созыв нового Учредительного собрания, а не за воссоздание старого; 2) за организацию безответственной и полномочной власти; 3) за организацию совещания для избрания всероссийской власти исключительно из представителей областных правительств, для которых мнения партий должны быть только материалом.

С моей точки зрения, в предложении большинства ясно сказывалось нежелание выпускать власть из рук партийной эсеровской группы, каковой представлялась единственно сохранившаяся центральная часть того уродливого Учредительного собрания, которое созвано было при большевиках и, конечно, не могло и не должно было воссоздаваться.

Представители партии эсеров лицемерно заявляли, что никакого принуждения меньшинства большинством не может быть допущено в вопросе о всероссийской власти, должно быть полное соглашение, и они же в Областной думе создали иллюзию народного мнения о власти, не придав никакого значения мнению кооператоров, областников, представителей высших учебных заведений и казачества и игнорируя отсутствие в думе цензовых элементов. Чье же мнение выражали резолюции этой думы?

Сибирское правительство не выступало в думе по этому важному политическому вопросу. Но было и без того ясно, что мнение большинства не могло быть мнением Сибирского правительства, и впоследствии на Уфимском совещании это выявилось вполне определенно.

Вопрос о делегации в Челябинск

В связи с резолюцией по вопросу об организации всероссийской власти дума избрала делегацию для приветствия совещания и зачтения резолюции. Последнее опять противоречило соглашению, но правительство и этот шаг думы оставило без ответа, обнаружив и ненаходчивость, и слабость воли и поощрив, таким образом, думу на более смелые политические выступления.

Закон о пополнении думы

Одним из главных вопросов, рассмотренных думой в августовской сессии, был вопрос о пополнении состава думы цензовыми элементами.

Я уже указывал, что единственно целесообразным было бы совершенное изменение конструкции Областной думы. Вместо этого в каком-то импровизированном заседании, в котором я не участвовал, по-видимому, за стаканом чая и трубкой мира, раскуривавшейся в вагоне Патушинского после бурных сцен в официальном заседании, было решено внести от имени правительства тот самый законопроект, который разработало частное совещание членов думы.

Законопроект этот был совершенно безграмотен не только политически, но и юридически. Представительство промышленников устанавливалось без всякого учета соотношения отдельных групп в думе, интересов отдельных видов промышленности и без указания способа избрания. Представительство Советов рабочих депутатов заменялось представительством «соответствующих» профессиональных и политических рабочих организаций; представлялось загадочным, от каких именно. Представительство Советов крестьянских депутатов заменено было представительством тоже «соответствующих» крестьянских организаций, еще более таинственных.

Тем не менее Патушинский, этот «рыцарь» Областной думы, ухаживавший за ней, как за Дульсинеей, выступил с краткой защитительной речью и просил принять законопроект сейчас же. Дума не могла отказать галантному министру и поспешила исполнить его просьбу. Это взаимное расшаркивание, характерное для детских пьес (мы вносим, потому что «ваше», а вы принимаете, потому что «наше»), не привело, конечно, к серьезным результатам. Состав думы не пополнился ни одним членом. Новый закон остался пустой забавой.

Между тем при рассмотрении вопроса в думе раздался трезвый голос действительного представителя народа, а не политического интригана – кооператора Бедро[54]54
  Бедро И.П. – общественный деятель, профессиональный садовод, один из основоположников сибирского садоводства, основатель испытательно-научного сада (позднее Западно-Сибирской садовой станции) на Тагарском острове близ Минусинска. В 1918 г. член Сибирской областной думы. Уроженец Полтавы, выпускник Петровской земледельческой и лесной академии (ныне Московская сельскохозяйственная академия имени К.А. Тимирязева). В числе лучших выпускников академии И.П. Бедро стажировался в питомниках и семеноводческих хозяйствах Франции, Бельгии, Голландии и Германии, изучал овощные культуры знаменитой фирмы «Вильморен», а также виноградарство на юге Франции. Вернувшись на родину, И.П. Бедро в г. Лохвица Полтавской губернии создал плодовый питомник и садоводческое хозяйство, откуда саженцы яблонь рассылались по всей Украине. В 1904 г. был избран председателем Песковского сельскохозяйственного общества, на базе которого создал восемь кооперативов. Одновременно служил в Лохвице агрономом уездного земства и заведовал опытным полем. С началом революции 1905 г. Бедро увлекся политикой, неоднократно арестовывался, был выслан за пределы Полтавской губернии, а в 1908 г. приговорен к ссылке в Сибирь «на вечное поселение». В Сибири он продолжал заниматься садоводством, научной агрономической работой и после амнистии в 1915 г. остался в Минусинске. Во время событий 1917 г. избирался на различные высокие общественные посты. Большевики считали Бедро врагом и уже в декабре 1917 г. подвергли его аресту. Первый приговор был недолгим – три месяца заключения. Шла Гражданская война. Оказываясь в руках большевиков, Бедро подвергался арестам и тюремным заключениям, а антибольшевистские силы освобождали его из тюрьмы. С установлением советской власти в Сибири он в 1920 г. снова был арестован, провел пять лет в заключении, и оставшиеся годы его жизни были связаны с тюрьмами, ссылками и преследованиями. Даже покровительство выдающегося ученого Н.И. Вавилова, который возглавлял Всесоюзный институт растениеводства, не помогало (тем более и сам Вавилов был в 1938 г. арестован). И хотя Бедро практически в любых условиях, порой даже в тюремных, продолжал заниматься садоводством и научной селекцией, ему в силу обстоятельств не раз приходилось бросать выращенные сады и опытные станции и переезжать с места на место. Война застала его в станице Белореченской Краснодарского края, куда он перебрался с Кавказа, чтобы избежать новых гонений. В 1943 г., незадолго до освобождения станицы от фашистской оккупации, И.П. Бедро скончался.


[Закрыть]. Правительство должно было внять этому голосу, но слова Бедро прозвучали, произвели впечатление и забылись, и понадобился год печального опыта, чтобы в августе 1919 года было сделано то, что сказано было скромным членом думы, человеком реальной жизни, в августе 1918 года.

По поводу проверки мандатов Бедро указал всю искусственность построения Сибирской думы, где сибирские немцы имеют четверное представительство, потому что в одном городе Славгороде умудрились создать каких-то четыре союза, где эсеры имеют десятерное представительство, потому что для своего удобства придумали два крестьянства – просто крестьянство и трудовое крестьянство, причем представителем последнего был избран такой коренной трудовой крестьянин, как «товарищ» Гольдберг; где, наконец, имеются представители всяких туманных организаций, вроде «всесибирского» студенчества и «фронтовых организаций солдат-сибиряков», но нет самого главного: подлинного сибирского крестьянства.

На эту здравую речь наиболее ярый оратор эсеров, Колосов, ответил бессодержательными репликами, что сущность, мол, не в том, от каких организаций и как избираются, а какая цель ставится, и что дума должна во что бы то ни стало существовать, чтобы подготовить созыв Сибирского Учредительного собрания. Основная мысль Бедро о расширении подлинного крестьянского представительства осталась затушеванной.

Резиденция правительства

По предложению членов думы на повестку был поставлен еще один вопрос – о перенесении резиденции правительства в Томск. Но не успел разнестись об этом слух, как из Омска прилетела телеграмма Серебренникова, что вся влиятельная общественность Омска протестует и грозит организовать свое правительство, если Совет министров переедет в Томск, отдавшись в пленение думы.

Если бы правительство промолчало в думе при обсуждении вопроса о его переезде, это было бы странно; если бы оно возражало, то мог бы получиться конфликт, неудобный с точки зрения престижа думы; если бы оно согласилось на переезд, то противодействие Омска настолько бы усилилось, что осуществить переезд едва ли удалось бы, и это было бы невыгодно уже для престижа власти.

По поручению правительства я заявил о желательности снятия вопроса с повестки. По этому поводу состоялось закрытое заседание совета старейшин, в котором Гришин-Алмазов с военной точки зрения, а я с политической объясняли неосуществимость в данный момент переезда.

Между тем Вологодский, Патушинский и Шатилов определенно тяготели к Томску и, в сущности, уже предрешили перенос резиденции, но задумали окончательно оформить это в Омске.

Шатилов, опасаясь, что в Омске разубедят переезжать, как потом, действительно, случилось, хотел во что бы то ни стало спровоцировать думу на принятие резолюции о переезде. Поэтому, не отдавая себе отчета в неудобстве разноголосицы представителей правительства в «парламентской» комиссии, он явился туда и стал возражать мне. На меня же напал и Гольдберг, который в моих объяснениях усмотрел признаки неуважения к думе.

Внезапно в комиссию явился Крутовский, которого почему-то Вологодский попросил присутствовать, несмотря на то что раньше это было поручено мне, и в результате правительство запело в четыре голоса, причем в конце концов разобиделся больше всех Крутовский, и настолько серьезно, что даже ушел, а через час выехал из Томска к пенатам, в Красноярск.

Такова была обстановка томского парламента, института для «начинающих» политических деятелей.

Вопрос о резиденции все же был снят. По-видимому, малейшей настойчивости правительства было бы достаточно, чтобы сделать думу совершенно ручной. Слабохарактерность Вологодского, капризность и недомыслие Шатилова и привычка рисоваться адвоката Па-тушинского создали такой типичный «квартет» в правительстве, что после поездки в Томск уже нельзя было откладывать реформы самого правительства. Безгласные сотрудники «венценосных» избранников думы, не имевшие возможности ни говорить, ни действовать в Томске и занимавшие ложное положение министров «без языка», решили добиться прав.

Перерыв сессий

К 20 августа программа думы была исчерпана. Утром 20-го Сибирское правительство постановило прервать занятия думы до 10 сентября, и соответствующий указ тотчас же был отправлен Якушеву. Одновременно Сибирское правительство утвердило и подписало в качестве своего постановления одобренное думой положение о пополнении ее состава.

В этих формальных моментах – указе Сибирского правительства о перерыве и утверждении им законопроектов думы – проявлялась суверенность правительства, но мне показалось, что никто из членов Совета министров не заметил юридического значения подписанных актов. Зато это хорошо заметили в думе.

Подлинник закона о пополнении думы куда-то бесследно исчез. Наличность в моей походной канцелярии одного партийного человека, которого вскоре перевели в другое место, дала мне материал для некоторых размышлений. В мое отсутствие в Омске был напечатан без моего ведома политически безграмотным редактором Собрания узаконений текст постановления думы за подписью Якушева. Но этой «борьбой» можно было только забавляться.

Забавна была и история указа о перерыве работ думы. Предвидя, что со стороны думы будут попытки воздействовать на министров для отмены указа и что министры могут «поколебаться», я решил устроить политический пикник за городом. Томск славится своими окрестностями, и Вологодский, как томский старожил, охотно согласился поехать. Но уже на лестнице он столкнулся с взволнованным Якушевым, который летел к правительству, держа в руках текст одиозного указа. Дума, как самодовлеющая власть, одна только может объявлять перерывы своей работы; но указ написан, а председатель уезжает, и Якушев с растерянным видом отправился восвояси.

Прогулка состоялась. И действительно, хорошо было в сосновом бору, на берегу синей Томи, где гордая своей красою природа с молчаливым презрением жила своей жизнью, не внимая жалким и мелочным междоусобиям людей. А в Томске шумели политики, волновались парламентарии и министры, разыскивая председателя, телефонируя в газеты о приостановлении опубликования указа. Сколько было волнений из-за сущих пустяков!

Только поздно вечером председателя Совета министров удалось разыскать, но пересмотр указа уже был невозможен, так как Крутовский уехал, а Шатилова не нашли. Меня командировали в думу с инструкцией требовать опубликования. В думу поехал и Патушинский. Что он говорил Якушеву, мне неизвестно, но уже, наверное, он не перечил «Дульсинее», потому что, в конце концов, не отличавшийся устойчивостью Якушев, бегавший то к Патушинскому, то ко мне, решил не оглашать указа.

– Так делается история, – сказал, потирая руки, профессор Никонов[55]55
  Никонов С.П. – правовед, университетский профессор. Преподавал в Демидовском юридическом лицее, Харьковском университете, Новороссийском университете; в 1912–1917 гг. читал лекции в Петербургском (Петроградском) университете. После Февральской революции был изгнан из университета в Петрограде за поддержку «реакционных действий» бывшего министра народного просвещения Л.А. Кассо, скончавшегося в 1914 г. Переехал в Сибирь, стал профессором права Томского университета и от Томского университета был избран в Сибирскую областную думу. В 1920 г. стал профессором Дальневосточного университета во Владивостоке. Точная дата смерти неизвестна (после 1920 г.).


[Закрыть], товарищ председателя, первый юрист думы и ближайший сотрудник эсеровской группы, несмотря на то что после революции был удален из Петроградского университета как ставленник реакционера Кассо[56]56
  Кассо Л.А. – государственный деятель, профессор правоведения. С 1899 по 1910 г. был профессором гражданского права Московского университета, где активно вел научную деятельность, и одновременно преподавал в Императорском лицее памяти цесаревича Николая, директором которого был назначен в 1908 г. В 1910 г. занял пост управляющего Министерством народного просвещения, с 1911 г. – министра народного просвещения последовательно в кабинетах П.А. Столыпина, В.Н. Коковцова и И.Л. Горемыкина. Будучи убежденным консерватором, вступил в конфликт с либеральной общественностью и пытался ограничить политические уступки, сделанные в учебных заведениях в период революции 1905–1907 гг. Большую известность получил скандал («дело Кассо») в Московском университете. В начале 1911 г. в знак протеста против действий полиции при подавлении студенческих волнений в отставку подало руководство университета. Кассо фактически солидаризировался с полицией. Тогда университет демонстративно покинули еще около 130 преподавателей и сотрудников, в том числе 21 профессор, что значительно подорвало качество учебного процесса. В начале Первой мировой войны Кассо оказался в Германии и был на вокзале сильно избит толпой немецких обывателей, устраивавших антироссийские погромы по случаю начала войны. Министру удалось вернуться в Петроград, однако через несколько месяцев, в конце ноября 1914 г., он скончался. А обиженные им люди либеральных убеждений после Февральской революции 1917 г. постарались свести счеты с теми преподавателями, кто считался ставленником Кассо.


[Закрыть]. Судьба играет людьми.

«Истории», однако, никакой не было сделано. Судьба думы после первой ее сессии была предрешена. Это учреждение было убито господствовавшей в ней партией, не понявшей, что ее случайная численность не означает вовсе реальной ее силы. Путь политических интриг, на который стала дума, привел, однако, к гибели и Сибирское правительство.

– Я уезжаю из Томска с неприятным чувством. Я очень взволнован поведением думы, – сказал я своему спутнику, министру юстиции, вместе с которым ехал на вокзал.

Но Патушинский, который почти накануне в приливе чистосердечия, свойственного ему, как аффектированному человеку, сознался мне, что он «пошел бы в отношении думы на самые решительные меры, если бы не боялся Гришина-Алмазова», теперь угрюмо промолчал.

Томск определил содержание следующего периода. Борьба с Гришиным-Алмазовым, борьба за Административный совет, борьба с замыслами эсеров – вот что ожидало власть вместо практической работы по созданию армии и возрождению экономической жизни.

Глава 7
На пути к объединению власти

В то время как в Томске происходила сессия Сибирской областной думы, на западе – в Самаре и Омске – усиленно готовились к организации всероссийской власти. Этого требовало и политическое, и военное положение.

Число претендентов на политическую независимость росло с каждым днем. Киргизы организовали свое правительство, Алаш-Орду, башкиры декларировали свободу Башкурдистана и организовали свое войско, башкирскую конницу, для участия в боях с большевиками; появилось, как из-под земли, правительство еще не освобожденного Туркестана, и, наконец, рассеянные по всей Западной Сибири тюрко-татарские племена тоже заявили о своей национальной независимости, неизвестно на каких территориальных признаках построенной. Можно было вступить на путь непризнания этих эфемерных и искусственных правительств, но проще и лучше представлялось устранение их при посредстве всеми признанной всероссийской власти.

Военное положение, усложнявшаяся обстановка фронта, выявившаяся трудность борьбы, свидетельствовавшие о необходимости подготовки военных сил и организации единой армии, требовали тоже определенности и устойчивости политических отношений, которые могли быть достигнуты только при единстве власти.

В это время из Европейской России пробирались в Сибирь Н.Д. Авксентьев, Е.К. Брешко-Брешковская, А.А. Аргунов. Эти видные члены партии социалистов-революционеров, как «нечерновцы», смотрели на вещи иными глазами, чем их товарищи – максималисты из самарского Комитета и Областной думы.

За чашкой чая

Во время пребывания в Томске удалось повидаться частным образом с несколькими видными деятелями Сибири. Собрания происходили у одного из областников. На них неизменно присутствовал Г.Н. Потанин, полуслепой и глуховатый, но всегда с интересом прислушивавшийся к разговорам и нередко, несмотря на кажущееся забытье, обнаруживавший интерес и понимание происходивших разговоров. Было трогательно видеть, как его приводил под руку тоже старик уже, с седой бородой, редактор «Сибирской жизни» А.В. Адрианов.

Однажды на таком собрании, вероятно намеренно, встретились Вологодский, Петров, я, как представители правительства, и известный в Сибири социалист-революционер Колосов. Речь шла о возможности более близкого сотрудничества областников и эсеров. Областники выражали готовность к этому, но вместе с тем и скептицизм. Я указал, между прочим, на неудачный опыт сотрудничества с Западно-Сибирским комиссариатом.

– Да ведь это «максималисты», – сказал Колосов, – они отличаются от большевиков только приверженностью к Учредительному собранию; они случайно не большевики только потому, что не захотели из самолюбия пойти в «Асторию» (гостиница в Петрограде, где большевики «ублаготворяли» расположенных к ним членов Учредительного собрания. – Г. Г.).

Однако сотрудничества эсерам, по-видимому, не понадобилось, потому что Колосов больше по этому вопросу ни с кем не разговаривал.

Интервью Н.Д. Авксентьева

В Сибирь приехал с жаждой коалиции и сотрудничества другой еще более видный социалист-революционер – Авксентьев. Его первое интервью встречено было с одобрением.

Он высказался в пользу коалиции не по партийным, а по деловым признакам и за учреждение власти по сговору существующих областных правительств.

Относительно роли членов Учредительного собрания мнение Авксентьева было таково. Если действительно самарский Комитет членов Учредительного собрания полагает, что собрание 30 и даже 150 членов Учредительного собрания, почти исключительно социалистов-революционеров, может и должно являться законодательным органом, который построит коалиционную власть и затем будет ее контролировать и законодательствовать, то подобное решение Авксентьев считает политически явно несостоятельным по следующим соображениям: 1) невозможно представить себе создание и функционирование коалиционной власти под контролем и при законодательствовании представителей одной партии; никто в коалицию при таком условии не пойдет, никакой общенациональной власти не создастся, власть же исключительно партийную, в особенности при настоящих условиях, Авксентьев считает гибельной и для основных задач, стоящих сейчас перед Россией, и для самой партии; 2) самое собрание 30–50 членов Учредительного собрания, исключительно по своему лишь усмотрению строящее центральную власть, не может и не будет считаться широкими слоями населения компетентным и законным представителем всенародной воли.

Высказался Авксентьев и относительно Сибирского правительства. Насколько он успел за свое кратковременное пребывание познакомиться по политическим декларациям правительства и заявлениям его отдельных членов с его общеполитической линией поведения, он находит ее государственной, глубоко выдержанной и правильно намеченной. Действия сибиряков и их правительства были проникнуты глубокой лояльностью по отношению к всероссийскому целому и стремлением как можно скорее достичь всероссийского единства и помочь воссозданию российской государственности. Никакой аналогии между действиями Временного Сибирского правительства и действиями печальной памяти Украинской рады Авксентьев не видит.

Второе Челябинское совещание

Долго шли пререкания, где и в каком составе соберется предварительное совещание для организации всероссийской власти. Долго это совещание откладывалось из-за неясности соотношения сил. Каждая сторона рассчитывала и хотела победить, потому что единства между Омском и Самарой не было и не могло быть. Наконец 23 августа совещание открылось опять в Челябинске, на границе Сибири с Европейской Россией.

Присутствовали представители отдельных правительств, Комитета членов Учредительного собрания, казачьих войск, центральных комитетов партий и национальных групп. В качестве почетных членов – председатель чехословацкого Национального совета Павлу и представители союзных миссий. Совещание открыто было старшим его членом Е.К. Брешко-Брешковской. Председателем избран Н.Д. Авксентьев, товарищами – министр финансов Сибири И.А. Михайлов и член Комитета членов Учредительного собрания Е.Ф. Роговский.

Вопреки первоначальным ожиданиям заседание прошло мирно. С полным единодушием было решено допустить на совещание представителей всех претендовавших на это групп: Временного Областного правительства Урала, киргизского правительства Алаш-Орды, Национального управления тюрко-татар России и Сибири, Временного правительства Туркестана, Башкирского правительства и съезда городов и земств Сибири, Урала и Поволжья. Мотивами к включению в комиссию спорных представителей послужило, главным образом, отсутствие исчерпывающего определения, что надо разуметь под отдельными правительствами, большое количество и разнообразие правительственных образований на государственном организме России за последнее время и необходимость ввиду этого руководствоваться не столько государственными правовыми принципами, сколько необходимостью утвердить авторитет настоящего совещания.

Все стороны обнаружили склонность к уступкам и к взаимному соглашению; характерно, что ни разу не приходилось прибегать к голосованию, все решения принимались по соглашению, речи отличались спокойствием и выдержкой. Допущение многочисленных организаций и заключение о них мандатной комиссии исходили из желания более полного представительства населения, но не связывались с законностью или незаконностью права на власть того или иного правительства.

Но Челябинское совещание было только прелюдией. Страсти должны были разгореться при решении вопроса о личном составе самого совещания. Было решено созвать это совещание в Уфе.

Делегация эсеров у Вологодского

Еще в Томске, во время сессии Областной думы, к председателю Совета министров явилась делегация партии социалистов-революционеров. В ее составе были Кроль, Фельдман, Гольдберг и еще двое – все киты сибирской эсеровщины. Хотя эта делегация принималась Сибирским правительством in corpore[57]57
  В полном составе (лат.).


[Закрыть], но ввиду просьбы самой делегации об удалении «посторонних» лиц я не присутствовал на приеме и узнал о содержании беседы из разговоров с членами правительства.

Речь шла о делегатах правительства на совещании об организации всероссийской власти. Партия «договаривалась» с правительством о том, что Гришин-Алмазов и Михайлов не будут командированы в качестве делегатов.

По-видимому, это было обещано и выполнено. Михайлов сам отказался, а Гришина-Алмазова устранили совершенно.

Когда после приезда из Омска происходило первое заседание Сибирского правительства, Шатилов заявил, что для него вопрос о лицах, командируемых на совещание, и вопрос о резиденции являются настолько существенными, что от того или другого решения зависит его дальнейшее участие в составе правительства.

Подобные ультиматумы Шатилова всегда обнаруживали, какие инструкции он получил от партии.

Административный совет

Поучительная сессия думы обнаруживала политическую немощность Сибирского правительства, его неспособность самостоятельно, без помощи управляющих министерствами, то есть делового аппарата управления, находить определенную линию поведения и проводить ее в жизнь, не поддаваясь влияниям. Мысль о создании Административного совета, о котором говорилось еще во времена Западно-Сибирского комиссариата, опять стала злободневной. Обстоятельства складывались благоприятно. Министр Крутовский уехал, Вологодский стремился в отпуск, отдохнуть, один из министров должен был поехать на Государственное совещание. Стало быть, кворум правительства исчезал, кому-нибудь надо было передать законодательную власть.

Так под давлением обстоятельств одиозная идея Административного совета, легализировавшая политическое влияние делового аппарата, получила признание. Постановление об учреждении Административного совета, помеченное 24 августа 1918 года (Собрание узаконений Сибирского правительства, № 9, с. 82), подписано Вологодским, Патушинским, Серебренниковым и даже Шатиловым. Председателем Административного совета был назначен член правительства Серебренников.

Самыми важными правами Административного совета были право обсуждать все проекты постановлений и общих распоряжений Совета министров, рассматривать кандидатуры на важнейшие административные должности и право утверждать всякие дела, переданные на окончательное решение Административного совета. Первое связывало правительство солидарным мнением незаменимой в то время группы фактических министров, а последнее давало возможность Административному совету выступать иногда в качестве полномочного заместителя Совета министров.

К этому времени Административный совет состоял из следующих лиц: профессора Сапожникова (народное просвещение), Гришина-Алмазова (Военное министерство), инженера Степаненко (пути сообщения), профессора Гудкова (торговля и промышленность), доцента Петрова (земледелие), присяжного поверенного Старынкевича (Министерство внутренних дел), Зефирова (продовольственное дело), Шумиловского (Министерство труда), Морозова (Министерство юстиции), приват-доцента Головачева (Министерство иностранных дел), Буяновского (Министерство финансов) и профессора Гинса (управление делами Совета министров).

Все эти лица, принадлежавшие к различным политическим группам, связаны были постоянно общностью и дружностью работы, протекавшей с воодушевленным напряжением. Я помню, что в течение июня – августа я только несколько вечеров располагал свободными часами, которые мог посвятить личной жизни. С утра до поздней ночи, с перерывом только на обед, мы просиживали за работой или на заседаниях, и в это время работа действительно шла и гладко, и плодотворно. Наладилось продовольственное дело, стали заполняться сберегательные кассы, шла подготовка к организации Сибирской армии, постепенно вносился порядок во все отрасли управления.

Сила Административного совета заключалась в его беспартийности. Эта коллегия руководилась идеями реальной политики и ставила перед собой деловые, практические задачи момента.

Несколько характеристик

Частные совещания делового кабинета происходили обычно под председательством профессора Сапожникова. Этот известный ученый-исследователь, ботаник по специальности, выдающийся профессор и смелый путешественник по Алтаю, Монголии и Алатау (в Семиречье), совершивший до двадцати экспедиций и сохранивший всю энергию и бодрость, несмотря на свои 56 лет, проявил большую выдержку и такт как председатель. Опыт ректора Томского университета, которым был В.В. Сапожников, приучил его к объективному и ровному отношению к различным мнениям, и его резюме бывали вполне беспристрастны и правильно передавали оттенки высказанных мыслей.

Но как политический деятель профессор Сапожников терял от этой, быть может, именно во времена ректорства сложившейся в нем склонности искать компромиссный, «соглашательский» выход, проводить не свою, а среднюю точку зрения, что вполне уместно в академической жизни, но едва ли полезно в деле управления государством.

В период правления Сибирского правительства эта черта В.В. Сапожникова мало давала себя знать, потому что единодушие членов Административного совета по всем основным вопросам было полное, но она сказалась на выборах Директории, куда Сапожников был делегирован от Сибирского правительства.

Гришин-Алмазов, еще совсем молодой человек, ушедший с войны в чине подполковника, отличался ясностью ума, точностью и краткостью слога. Он отлично говорил, без цветистости и пафоса, но с темпераментом и убедительностью. Доклады его в Совете министров были всегда удачны. С его стороны не проявлялось упрямства и своеволия, он был лоялен к власти, но не скрывал, что, представляя реальную силу, он требует, чтобы с ним считались.

Его тенденции были очень определенны. Он стремился к созданию Всероссийского правительства, но с сохранением Сибирской армии. Его симпатии были на стороне единовластия, но он считал тактически несвоевременным останавливаться на этой форме власти. Я не знал в Омске военного, который бы годился больше, чем Гришин, для управления Военным министерством в демократическом кабинете.

Недостатком Гришина была его самоуверенность. Он был убежден в неспособности всех прочих конкурировать с его влиянием и значением в военных кругах. Он игнорировал министров Сибирского правительства, забывая, что это может вооружить их против него, и действительно нажил себе врагов, например Патушинского, исключительно на личной почве, из-за не отданного визита. Даже Вологодский «имел зуб» против Гришина, который, как ему казалось, оказывал председателю Совета министров недостаточное уважение.

Все это проистекало исключительно из-за молодой самовлюбленности генерала, не интересовавшегося тем, как к нему относятся окружающие.

Важное дело управления путями сообщения попало в надежные руки инженера Степаненко. Он не принадлежал к числу людей, которые блещут знаниями или способностями, но он обладал большим опытом старого железнодорожника (ему было 52 года). Он добился высшего образования путем настойчивой работы, преодолевая лишения, и после окончания Технологического института намеренно прошел школу простого труда в качестве линейного служащего. Революция застала его на ответственном посту заведующего Владивостокскими мастерскими, где производилась сборка американских вагонов и паровозов, а большевистский переворот – на посту помощника управляющего Омской железной дорогой.

Как управляющий Министерством путей сообщения Степаненко обнаружил смелость и твердость. Он решительно насаждал дисциплину и проводил принцип сдельной оплаты труда, на который перешли теперь и большевики.

Профессор Гудков, ставший во главе Министерства торговли и промышленности, был еще молодой человек. Он родился в 1880 году. По специальности он – геолог, по происхождению – сибиряк, много работавший в различных горных районах Сибири и Урала. По политическим убеждениям он заявил себя сочувствующим социал-демократам (меньшевикам), но, в сущности, был всегда беспартийным.