Читать книгу "Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918—1920 гг. Впечатления и мысли члена Омского правительства"

Этот симпатичнейший человек обнаруживал, однако, некоторую бесхарактерность и, казалось, тяготился своей ролью министра, к которой чувствовал себя мало подготовленным; он находился под влиянием своего товарища Виттенберга, человека самоуверенного и мало симпатизировавшего правительству.

Управляющий Министерством земледелия, доцент Петров, коренной сибиряк, тоже молодой человек, 34 лет, экономист по образованию, много занимался экономической географией Сибири теоретически, а в качестве заведовавшего статистическими работами Акмолинского переселенческого района близко соприкасался с реальной жизнью. Он хорошо знал все части Азиатской России, так как служил и на Дальнем Востоке, и в Омске.

Петров, несомненно, передовой человек, но ярый ненавистник всякой демагогии. Его выступления были ярче, когда он нападал, но в них не всегда проявлялась необходимая министру сдержанность.

Ответственное Министерство внутренних дел оказалось обиженным судьбою. С самого свержения большевиков и до падения Директории оно оставалось, в сущности, бесхозным. Твердого и опытного администратора, который сумел бы наметить программу укрепления государственности в стране и провести эту программу в жизнь, не находилось. Крутовский был человек здравомыслящий, но он не интересовался министерством; смотрел на свое управление им как на временное и больше уделял внимания делам родной ему Енисейской губернии, чем прочим.

По рекомендации Патушинского, оговорившегося, впрочем, что он лично не любит этого человека, но находит его подходящим, был приглашен управляющий министерством присяжный поверенный Старынкевич, проходивший судебный и адвокатский стаж и проявивший себя в период с 1904 по 1917 год активным политическим деятелем. Политическая физиономия Старынкевича была неясна. Хотя он и называл себя примыкающим к социалистам-революционерам, но среди последних он был «вороной в павлиньих перьях». Его повадки были чисто буржуазными, и его революционность казалась напускной, исключительно для политической карьеры. Он работал и в адвокатском союзе, и в революционной организации солдат и офицеров. Попав в Сибирь, в ссылку, он поселился по отбытии срока в Иркутске, где состоял юрисконсультом многих фирм и хорошо зарабатывал. Старынкевич был хорошо знаком с Керенским; он вообще обнаруживал тяготение к кругам, стоявшим у власти. На пост управляющего министерством он был приглашен с должности прокурора Иркутской судебной палаты, которую занял в 1917 году, – 42 лет от роду.

Старынкевич наметил правильную программу деятельности, но проявил мало воли для ее осуществления. В своем интервью (Сибирский вестник. 1918. № 18) он указал на необходимость координации действий военных и гражданских властей при исключительных положениях, замещения должностей управляющих губерниями лицами, независимыми от партий и авторитетными, на необходимость создания хорошей милиции и финансовой поддержки самоуправлений. В этой программе было, однако, мало конкретности: как именно будут выполнены намеченные задачи, оставалось неясным.

Вступив в управление министерством в августе, Старынкевич в сентябре поехал в Уфу, на Государственное совещание, и вернулся оттуда уже министром юстиции Всероссийского правительства.

Министерство продовольствия принял Зефиров. Его стаж – разнообразная практическая деятельность, сначала статистика, потом продовольственного работника. Он был хорошим уполномоченным Министерства продовольствия, а потом инспектором продовольственных организаций в Западной Сибири. Заняв пост управляющего Министерством продовольствия, он принялся за дело с большим рвением и пользовался поддержкой как буржуазного мира, так и кооперации. По прежней своей деятельности он хорошо знал всех причастных к торговле продовольственными продуктами. Благодаря, однако, своему природному добродушию и молодости (ему было 32 года) он слишком доверялся своим сотрудникам. Помимо того, он расположен был к домашнему кайфу и в последних стадиях его пребывания у власти стал полениваться.

Разнообразие предыдущей деятельности приучило Зефирова смело высказываться по любому вопросу. Сын учителя духовного училища, постоянного земского гласного, он с гимназических лет сотрудничал с отцом в дорожном, учебном, кредитном деле. В качестве статистика Зефиров участвовал в исследованиях инородческого хозяйства и условий проведения Волго-Донского канала и Южно-Сибирской магистрали. Во время службы в Благовещенске работал и над изучением золотопромышленности, и в местном Рабочем бюро, и в городском кооперативе. Все это служило несомненным признаком живости характера и любознательности Зефирова, давало ему большой опыт, но приучало к некоторой самоуверенности и «легкости» выводов и решений.

Интересной фигурой в Административном совете был Л.И. Шумиловский, учитель по профессии, социал-демократ по убеждениям, пробывший на фронте сначала солдатом, а потом военным чиновником почти всю войну и после революции занявший видное место выборного члена армейского комитета 9-й армии.

При его литературных и ораторских способностях и сравнительной молодости (41 год) он мог играть крупную роль, но благодаря некоторым своим привычкам, особенно развивающимся в военной обстановке, он терял значительную часть своей работоспособности и энергии и, как он правильно говорил сам о себе, оживал лишь по вечерам, когда его голова работала всегда ярче.

Ближайшим сотрудником Патушинского и членом Административного совета являлся по ведомству юстиции А.П. Морозов, бывший председатель Барнаульского окружного суда. Этот почтенный человек, в высшей степени честный и добросовестный, с большою неохотою, под давлением товарищей по службе, согласился принять на себя обязанности товарища министра и был на этом посту не политическим деятелем, а честным и трудолюбивым чиновником.

Pro domo sua[58]58
  В личных интересах, в защиту своих дел; дословно – для собственного дома (лат.).


[Закрыть]

Говорить о самом себе неудобно, но одно заблуждение, прочно укоренившееся в Сибири, мне хотелось бы рассеять. Молва приписывала Гинсу большее значение, чем в действительности на его долю выпало. Эта молва сложилась в первый период истории [послереволюционного] Омска, когда правило Сибирское правительство.

Действительно, в качестве управляющего делами правительства, то есть пяти «венценосцев», как мы шутя называли Вологодского, Крутовского и прочих избранников думы, при отсутствии у самой этой пятерки строго продуманной политической программы, управляющий делами должен был стать spiritis movens[59]59
  Движущий дух (лат.).


[Закрыть]Сибирского правительства. Быть может, если бы я имел привычку предварительно подготавливать тех или других членов правительства к намеченному мной решению, иначе решился бы вопрос о Сибирской областной думе и были бы избегнуты те позднейшие конфликты и интриги, которые расшатали авторитет Сибирского правительства. Но в это время у меня не хватало еще политического опыта. Кроме того, мне органически неприятна была роль заговорщика, и я стремился всеми силами создать коллегиальный орган, который мог бы заменить меня в роли подготовителя и критика политических мероприятий. Создание Административного совета – вот реальный результат моей деятельности и, можно сказать, настойчивости, с которой я добился организации этого учреждения. Добившись этого, я считал себя свободным и стремился уйти для занятий наукой.

Если считать Административный совет учреждением вредным, то, конечно, и моя деятельность должна быть оценена отрицательно. Но отрицательная оценка деятельности Административного совета исходила только из партийных кругов. Кто же объективно изучит историю работ совета и его политики, тот не осудит его.

Наряду с политикой мне приходилось вести большую техническую работу. На меня падала почти целиком обязанность редактирования законодательных актов, правительственных заявлений, речей, деклараций и т. д., и я приложил все усилия, чтобы придать государственную внешность Сибирскому правительству. В этом было главное содержание моей работы.

Увольнение Гришина-Алмазова

Кто из состава Административного совета мог быть наиболее одиозен партийным левым кругам? Сапожников, Гудков, Степаненко, Шумиловский, Зефиров и другие – все это лица, политически не представлявшиеся опасными, смещение которых, если бы оно понадобилось, было бы нетрудным. Один только Гришин-Алмазов представлялся силой, с которой следовало бороться, потому что за ним стояла – так, по крайней мере, казалось – армия.

Вологодского и Шатилова настроили надлежащим образом в Томске. Патушинский ненавидел Гришина главным образом из-за личной антипатии и зависти. Его раздражала даже внешность Гришина. «Это не офицер, а актер, или журналист, или кто хотите», – говорил он.

Большинство против Гришина в пятерке было обеспечено. Оставалось только найти повод.

В конце августа Вологодский уехал на короткое время в отпуск, я тоже. На политическом горизонте все казалось безмятежно спокойным. Я жил в деревне, в 60 верстах от Омска.

В это время производился призыв. Нехотя деревня подчинялась, мобилизация происходила успешно, но при обычной картине набора – с неизбежным пьянством и буйством.

Хотя деревня и славилась как дачное место, но ничего привлекательного в ней в ту пору уже не было. Природа увядала: сказывался конец августа, когда солнечное тепло неожиданно уступало место холодному ветру, а бирюзовое небо заволакивалось в серый плащ легких, но неприветливых облаков.

Единственное, что подкупало утомленного горожанина, – это безмятежный покой. Даже пароходы проходили здесь не останавливаясь, бесшумно и редко, и никаких новостей не доносилось и, верно, долго не донеслось бы, несмотря на близость столицы, хотя бы там происходил коренной переворот.

– Зачем эта война? – недоумевали крестьяне.

– Зачем втягивать церковь в политику? – возмущался священник, выгружая сено. – Разве красные не люди и мы не должны за них молиться?

Такова была сибирская деревня, замкнутая в себе самой, оторванная от мира, равнодушная.

Через несколько дней уже хотелось вырваться из этого дикого спокойствия и равнодушия, нарушаемого лишь ночным буйством и пьяными криками. И вдруг – непривычный шум мотора, и через несколько минут я читаю записку Вологодского:

«Вызванный советом экстренно, я уже в Омске. Очень прошу Вас приехать тотчас по получении этой записки в Омск. Мне надо серьезно с Вами переговорить перед поездкой на Дальний Восток. Может быть, Вы поехали бы со мной».

Это было 4 сентября. В тот же день я был в Омске.

Меня ожидали большие новости: Гришин-Алмазов ввиду его выступления против союзников отстранен от должности по настоянию товарища министра иностранных дел Головачева.

Как факт увольнения, так и мотивы его показались мне не только неожиданными, но и совершенно невероятными.

После недели отсутствия в Омске я не мог ничего понять.

Головачев никогда не пользовался расположением Гришина, и его выступление против генерала было понятно. Но мотивы!

Не кто иной, как Головачев, всегда призывал Сибирское правительство не высказываться определенно против Германии, потому что «судьбы Господни неисповедимы». Дружба Головачева с генералом Беловым (в действительности не Беловым, а Виттекоп-фом) давала повод подозревать молодого дипломата в германофильстве.

Именно Гришин настаивал, чтобы Совет министров декларировал свое твердое намерение восстановить русско-германский фронт, и не кто иной, как Головачев, противодействовал подобному заявлению.

В начале августа Совет министров опубликовал следующую Декларацию:

«Освобождение земли Сибирской близится к концу. Настает пора для Сибири приступить к разрешению новых, еще более трудных и ответственных задач, начертанных на ее знамени: ей предстоит содействовать восстановлению других частей Российского государства, раздробленного Брестским миром, которого не признают народы России.

Для осуществления этих задач Временное Сибирское правительство считает своим первейшим долгом создать сильную и мощную духом армию и объявляет призыв в ряды войск двух молодых годов.

Вместе с тем Временное Сибирское правительство выражает уверенность в том, что быстрое возрождение государственности в Сибири и ее молодой, но славной армии явится залогом того, что придет день, когда истерзанная и плененная врагами Россия станет вновь свободной и великой».

Гришин-Алмазов в это время находился в Челябинске. Он был взбешен эзоповским языком декларации, в которой не говорилось, как относится само правительство к Брестскому миру и намерено ли оно послать Сибирскую армию на русско-германский фронт.

Гришин категорически требовал ясного заявления по этому вопросу. Тон его требования показался Вологодскому дерзким, и с этого времени Вологодский стал считать Гришина опасным человеком.

Вопреки протестам товарища министра иностранных дел составлено было новое заявление, в совершенно ином тоне:

«Россия воскресает. Освобождены почти вся Сибирь, Урал и Поволжье. Каждый день приносит новую победу государственности над гнетом насилия и анархии. Близится день, когда Сибирская армия с другими братскими и союзными силами станет в ряды борцов на новом русско-германском фронте.

Временное Сибирское правительство считает Сибирь частью нераздельной России. Вместе со всей Россией оно не признает Брестского мира и в предвидении грядущего объединения областных правительств под одной общероссийской властью торжественно заявляет, что все договоры и обязательства перед союзниками так же обязательны для Сибири, как и для прочих частей России, и что во имя общероссийских и союзных интересов Сибирская армия готовится к совместной с союзниками мировой борьбе».

– Значит, вы объявляете войну Германии? – сказал товарищ министра Головачев, выслушав это заявление.

Шатилов вздохнул, почти со стоном.

Тем не менее заявление подписали все пять министров, а контрассигнировали Гришин-Алмазов и я.

И вот теперь этот самый Гришин-Алмазов обвиняется в выступлении против союзников!

Как оказалось, Гришин-Алмазов в Челябинске, после ужина с выпивкой, возбужденный очень резкими и неприятными для русского патриота ироническими замечаниями английского консула в Екатеринбурге, бросил замечание, что «русские менее нуждаются в союзниках, чем союзники в русских, потому что только одна Россия может сейчас выставить свежую армию, которая в зависимости от того, к кому она присоединится, решит судьбу войны».

Эти слова генерала дали повод для выступления иркутского консульского совета, поднялся шум, и враги Гришина решили воспользоваться моментом.

Успеху похода против Гришина помогли, как всегда, интриги в военной среде. Честолюбивый Иванов-Ринов, который сам по себе не рискнул бы выступить против начальства, в данной обстановке не стал, конечно, отклонять от себя столь легко дававшуюся карьеру. Все это концентрировалось вокруг него, жаждало свержения Гришина в чаянии повышений в чинах и должностях.

Указ об увольнении Гришина был подписан. Уволен был без прошения, без назначения на какую-либо другую должность человек, которому Сибирское правительство адресовало специальную грамоту с признанием его заслуг. Такое увольнение не предвещало ничего хорошего. Оно могло внести только деморализацию. Можно ли уважать начальство, которое возносится и свергается с такой легкостью?

Революции отучают от уважения к власти, непрочность которой постоянно иллюстрируется переворотами. Беспричинные смещения должностных лиц разлагают государство еще больше.

Несколько дней было заполнено борьбой, возникшей на почве отставки Гришина. Административный совет понял политическую опасность такого произвола со стороны правительства, которое и не подумало спросить мнения своих ближайших сотрудников, разделявших с ним и труды, и риск начатого дела.

– Мы избранники, а вы кто? – вызывающе спрашивал Патушинский, отлично знавший, что избрания не было, что выборы в подпольном заседании каких-нибудь двух десятков эсеров из ста пятидесяти членов Областной думы, без соблюдения элементарных правил голосования, были политической авантюрой и что картина «выборов» скрывалась только для того, чтобы сохранить лицо власти. И вдруг «избранники» действительно возомнили себя венценосными носителями народного суверенитета!

Административный совет резко выступил против правительства, но не из-за Гришина как такового, которого вообще мало знали, потому что он, как я уже говорил, не заботился о сближении с представителями гражданской власти, ограничившись дружбой с одним лишь Михайловым. Правда, многих смущало назначение заместителем Гришина Иванова-Ринова, человека, несомненно, старорежимного, да еще и с «полицейскими» привычками. Он обладал бесспорными способностями, но по чуткости и тактичности не мог сравниваться с Гришиным. Однако личный вопрос был отброшен.

Административный совет потребовал гарантий того, что впредь подобного рода политические шаги правительства без ведома совета предприниматься не будут.

Расширение прав Административного совета

Под председательством Сапожникова состоялось несколько частных заседаний членов Административного совета. Правительству был предъявлен ультиматум, подкрепленный угрозой уйти в отставку вместе со всем штатом высших чинов, так как последние выражали солидарность с министрами. Угрозу не пришлось, однако, пускать в ход. Правительство и без того чувствовало себя неудобно и отлично понимало, что уход фактически незаменимых работников создал бы серьезный кризис.

Было занесено в журнал постановление Совета министров, что лица, занимающие должности 2-го и 3-го классов, не будут впредь увольняться без ведома Административного совета, что без участия Административного совета не будут разрешаться не только вопросы законодательного характера, но и такие, как посылка делегаций с политическими поручениями.

Административный совет поставил на очередь и вопрос об Областной думе. Он определенно высказался против созыва новой сессии думы, но правительство не согласилось на это.

Что делалось в это время в Совете министров, я не знаю. Хотя я оставался управляющим делами, но меня не приглашали на заседания. Председатель Совета министров объяснил мне, что заседания носят такой неприличный характер вследствие постоянных личных столкновений между отдельными министрами (главным образом, Михайловым и Патушинским), что невольно хочется придать им закрытый характер.

Административный совет озабочен был поддержкой престижа правительства и сохранением его цельности. Поэтому он не настаивал на оставлении Гришина-Алмазова, раз приказ о нем уже подписан. Не настаивал он и на том, чтобы было отказано в возобновлении работ думы, так как правительство уже связало себя обещанием. Но Административный совет поставил условием предоставление ему на время отъезда из Омска большинства членов правительства, права роспуска думы.

Право это было Административному совету предоставлено (Собрание узаконений, № 10).

Последняя ночь власти Гришина

Административный совет еще заседал вечером 5 сентября, обсуждая вопрос – требовать или не требовать восстановления Гришина, когда появился Головачев. В эти дни он постоянно приходил и уходил с заседаний и как будто занимался только рекогносцировками. Он сообщил, что Иванов-Ринов уже вступил в исполнение обязанностей командарма и что о вступлении нового командарма в должность дано знать по прямому проводу всем частям.

Я, управляющий делами, не знал ничего не только о подписании, но и об изготовлении подобных указов – о назначении Иванова и увольнении Гришина. Мне даже неизвестно было ничего о том, что какие-либо указы отправлялись через управление делами. И действительно, они не отправлялись через управление делами. Правительство было в заговоре против своего же управления. Все это было проявлением «дипломатического» искусства Головачева, который на это время даже поселился у Вологодского в целях упрощения общения с ним.

Сообщение Головачева оказалось правильным, и Административный совет отложил окончательное разрешение вопроса до следующего дня.

Поздно ночью к моей квартире подъехал автомобиль. Раздался звонок. Гришин-Алмазов просит меня к себе. Ворча на судьбу политического деятеля, не знающего покоя ни днем ни ночью, но чувствуя неловкость отказа человеку, которого удаляют, я решил поехать.

У Гришина я встретил Михайлова, Пепеляева (покойного премьера) и Павловского (как оказалось потом, авантюриста, выдававшего себя за представителя Франции). Гришин объяснил мне, что он находится в затруднении, как поступить. Обратиться за поддержкой к войскам он не хочет. В городе собрано много новобранцев. Всякая попытка сопротивления власти, спор между генералами сразу развратили бы эту молодежь. Желание Гришина одно – оформить все так, чтобы не повторялась корниловская история.

Иванов вступил в исполнение должности, не дожидаясь приказа со стороны Гришина о передаче должности. Гришин же не получил никакого указа об увольнении, так как этот указ был непосредственно вручен Иванову.

Поэтому Гришин решил послать письма Вологодскому и Иванову с уведомлением, что он не считает себя законно уволенным, пока не получит указа об увольнении, и до тех пор не сдаст командования армией.

Это решение было всеми одобрено. Я не счел нужным, однако, скрывать от Гришина, что, по моему мнению, практических результатов его письмо иметь не будет. Вручить это письмо председателю Совета министров я отказался, считая, что я присутствовал при его составлении только как частное лицо.

Уезжая, я спросил Гришина, как относится к нему гарнизон, и назвал ему фамилии офицеров, которых видел днем и с которыми говорил о Гришине и Иванове.

– Все это преданные мне люди, – сказал Гришин.

– Вы ошибаетесь, – возразил я. – Сегодня они выражали радость по поводу вашего ухода, считая Иванова более способным администратором. А как к вам относятся чехи?

– Чехи? Они всегда приходили в ужас, услышав о моем желании уйти в отставку.

Впоследствии мне сообщили, что Гришин делал попытку призвать на помощь одну часть, но его распоряжение было перехвачено. Я считаю это сообщение похожим на правду. В эту ночь я увидел в Гришине маленького, честолюбивого и самоуверенного человечка, не умевшего вести большой игры и доверявшегося случайным людям.

Я с большим сожалением вспоминаю об этом способном человеке, который так подходил, по моему мнению, ко времени, но… amicus Plato sed magis amica Veritas[60]60
  Платон мне друг, но истина дороже (лат.).


[Закрыть]– недостаточная солидность толкала его в авантюристы. Сибирские эсеры и Сибирское правительство окончательно толкнули его на этот путь, лишив Сибирь одного из наиболее любивших ее офицеров.

Первые шаги Иванова-Ринова

На следующий же день по вступлении Иванова-Ринова в командование Сибирской армией им отдан был приказ о восстановлении погон. Этот на первый взгляд мало значащий приказ в действительности был очень вреден. Он возродил не только погоны, но и связанное с ними чинопочитание, устаревшую иерархию, восстановил значение и силу прежнего генералитета. Это было началом реставрации старого армейского режима, где положение определялось чинами, а не способностями.

Неудачным я считаю и второй приказ Иванова-Ринова, изданный 13 сентября. Он был направлен против офицерства, служившего у большевиков.

«Одни, – говорится в приказе, – поступали сознательно и активно работали в Совдепах. Это – явные предатели.

Другие, несознательно, из-за нужды и отсутствия работы, поступали на службу к большевикам. Это – малодушные.

Между этими двумя категориями большая разница, но как первые, так и вторые заслуживают кары.

Предатели должны быть осуждены – их место в тюрьме.

Малодушные заслуживают некоторого снисхождения. Приказываю таких офицеров и чиновников зачислять в нестроевые части рядовыми и только по ходатайству начальников, по искуплении вины, переводить рядовыми в строевые части. В строевых частях боевыми подвигами возможно окончательно искупить свою вину. Предоставляю право начальникам назначать особо отличившихся на командные должности».

Сибирь, вообще бедная человеческими ресурсами, не обладала, в частности, и достаточными кадрами офицерства. Приказ Иванова отталкивал от Сибирской армии тех, кого она должна была привлечь со стороны красных.

К сожалению, занятые в то время первостепенными вопросами внутренней политики, мы не обратили внимания на вопросы военно-политические.

Командующему армией было предоставлено право решать их самостоятельно. Он утверждал собственною властью и все производства, и назначения по армии, и, таким образом, военный мир стал чувствовать себя самодовлеющим, независимым от правительства.

Колоссальная политическая ошибка!

Отставка Патушинского

В течение тех трех-четырех дней, когда злобой дня была отставка Гришина и борьба Административного совета за свои права, происходила глухая и ожесточенная борьба среди членов правительства. Вологодский недаром говорил о неприличии закрытых заседаний. То заявлял об уходе Михайлов, то Вологодский сообщал об отставке Патушинского и Шатилова. Внутренние отношения членов правительства стали невозможными. Кто-нибудь должен был уйти.

Административный совет боялся каких бы то ни было перемен. Стремясь к укреплению государственности, он отлично понимал, что всякие потрясения власти представляются опасными для всего дела, и настойчиво убеждал подававших в отставку брать прошения обратно. Но после выступлений Патушинского во время инцидента с Гришиным-Алмазовым, после проявления с его стороны явно вызывающего отношения к Административному совету и после окончательного разрыва между ним и Михайловым, когда создалась невозможность совместной дружной работы членов правительства, настаивать вновь на оставлении Патушинского не представлялось возможным. В частном совещании Административный совет решил не возражать против отставки министра юстиции.

Когда Вологодский сообщил о решении Патушинского, воцарилось гробовое молчание. Оно означало… согласие.

Текст заявления Патушинского был мотивирован:

«Ввиду моего глубокого расхождения с Административным советом и возрастающим влиянием последнего на политическую деятельность правительства я не нахожу возможным оставаться в составе Совета министров и на посту министра юстиции, о чем одновременно с сим довожу до сведения Сибирской областной думы».

Возобновление работ думы

Решая вопрос о возобновлении работ думы, правительство обсуждало программу ее занятий. Опять повторилась та же история, что и перед августовской сессией. Делегация из Томска, обсуждение программы, совместное установление ее с делегацией думы – и потом нарушение программы думой.

На этот раз были установлены следующие предметы занятий: 1) рассмотрение мандатов новых членов, избранных на основании закона о пополнении состава думы; 2) переизбрание президиума; 3) комиссионные работы по выборам в Сибирское Учредительное собрание.

Административному совету было предоставлено право распустить думу, если она выйдет из пределов установленной программы.

Делегация на Восток

Путь к океану был открыт. Чехи под командой Гайды и сибирские войска под командой генерала А.Н. Пепеляева пробились к Маньчжурии, разбив повсюду красных, и у Онона встретились с Семеновым и японцами.

Начальник чешско-русских войск Гайда не знал, как ему поступить. Одно время он готов был наступать на Семенова, но его уговорили попытаться достигнуть соглашения. Японская кавалерия, переправлявшаяся через Онон, немало повлияла на миролюбивый исход. Чехи не решались на столкновение, в которое могли вмешаться и японцы.

Семенов признал власть Сибирского правительства под условием, что все производства и ордена, им розданные, получат признание. Сибирское правительство выслало на Восток своего уполномоченного Загибалова и стало обдумывать вопрос о судьбе дальневосточных правительств.

Там был прежде всего «временный правитель» – генерал Хорват. Для всех левых это было страшное пугало. Одно название «правитель» приводило их в ужас. Генерал Хорват казался им воскресшим призраком самодержавия.

К сожалению, в России при ее огромных пространствах, неразвитой политической жизни, недостатке общения люди мало знают друг друга. Всегда далекий от политики и местной жизни, я и не претендовал на знание деятелей края, но даже Вологодский, ходячая энциклопедия Сибири, тоже не имел никакого представления о генерале Хорвате. Кто он? Смелый ли честолюбец или столп реакции, выдвинутый закулисными силами? Какие у него планы, цели, средства? Признает ли он Сибирское правительство или будет добиваться признания себя правителем по всей освобожденной территории?

Все это было загадкой. Никто ничего об этом не знал.

Нам, должностным лицам омской власти, был, однако, страшнее тот, так сказать, дубликат Сибирского правительства (кабинет Дербера), который народился на Востоке. Его претензий не боялись только крайние левые. Совет министров решил, что на Восток для объединения власти должен выехать сам Вологодский. Собираясь во Владивосток, он и вызвал меня из отпуска.

Получив право обсуждения вопросов о политических делегациях, Административный совет решил командировать вместе с Вологодским Зефирова для непосредственной организации там дела снабжения, министра путей сообщения – для переговоров с союзниками о восстановлении транспорта, военного министра – для организации военного снабжения и меня – для содействия Вологодскому при решении общеполитических вопросов.

7 сентября я получил от Вологодского следующее письмо:

«Я очень извиняюсь перед Вами, но теперь по некоторым обстоятельствам я взять Вас в свою экспедицию на Дальний Восток не могу. На Ваше место я беру старшего юрисконсульта Министерства юстиции Вяч. Ник. Новикова.

Смею Вас уверить, что мое доверие к Вам осталось неизменным».

Очевидно, после победы над Гришиным началось наступление на меня. У Вологодского жили в это время Шатилов и Головачев, и поговорить с ним с глазу на глаз было трудно.

Как всегда, выяснить «некоторые обстоятельства» помог Шатилов. Я случайно попал в кабинет Вологодского в тот момент, когда Шатилов убеждал премьера в невозможности моей поездки на Дальний Восток.

– Вы преступник! – сказал, обращаясь ко мне, Шатилов. – Вы вместе с Гришиным-Алмазовым подготовляли ночью план невыполнения законных распоряжений власти.

– Вы плохой юрист! – ответил я Шатилову. – О своей поездке ночью к Гришину я рассказывал председателю, письмо Гришина вы читали и должны знать, что в нем ничего преступного нет, тем менее, значит, оснований вменять что-либо «соучастнику» – если угодно меня таковым считать – в составлении письма.

После этого я просил Вологодского переговорить со мной с глазу на глаз. Наша беседа была задушевной и искренней.