Читать книгу "Человек-Невидимка. р о м а н"

– С головы или без головы, мне плевать! – сказал Джефферс, – Мне нужно отдохнуть и сосредоточиться, я пойду отдохну! Я его и без головы схвачу за ….!

Мистер Холл поднялся по ступенькам, направился прямо к двери гостиной и распахнул ее.»

– Констебль! – он солидно воздел голову, – Хватит шуток! Исполняйте свой долг!

Джефферс вошёл внутрь. Следующим был Холл, последним просклизнул внутрь Уоджерс. В тусклом свете они увидели стоящую перед ними безголовую фигуру с обглоданной коркой хлеба в одной руке, затянутой в перчатку, и куском старого сыра в другой.

– Это он! – взвизгнул Холл, – Он!

– Что это за чертовщина? – раздалось сердитое возмущение из-запустого воротника фигуры, – Я, кажется, никого не трогаю, не так ли? Если нужно, могу починить у вас примус!

Гул рос.

– Вы, чёрт возьми, любитель рома, мистер… – сказал мистер Джефферс, – Где у вас это… Где у вас голова, мистер… Но есть ли она у вас или нет, в ордере указано «тело», а долг есть долг… Долг, как известно, платежом красен!

Редко ныне можно отыскать англичанина, который не любил бы дурацкие пословицы!

– Прочь! Убирайтесь! – рявкнула фигура, отступая. Внезапно фигура швырнула на стол ковригу и сыр, и мистер Холл едва успел ткнуть нож, лежавший на столе, чтобы спастись. Левая перчатка незнакомца слетела, и он что было силы вдарил Джефферса в нос. В следующий момент Джефферс, чертыхаясь, сморкаясь и прервав какое-то очередное грозное заявление, касающееся ордера, схватил его за безрукое запястье и стал пробираться к невидимому горлу. При этом он получил такой сильный удар по голени, что заверещал фистулой и сморщился, но хватки не разжал. Холл отбросил нож, скользнувший по столу, к Уоджерсу, который, так сказать, выступал в роли вратаря в атаке, а затем шагнул вперёд, и когда Джефферс и незнакомец, покачиваясь, направились к нему, сжимая кулаки и нанося беспорядочные удары, схватил его. Стул, стоявший на пути, с грохотом полетел в сторону, а потом они вместе рухнули на пол и покатились.

– Хватайте злодея за ноги! – успел процедить сквозь зубы Джефферс. Мистер Холл, пытавшийся действовать в соответствии с инструкциями, получил сильнейший удар под дых, и скорчился, охнув и едва не лишившись сознания, а мистер Уоджерс, увидев, что обезглавленный незнакомец перекатился и схватил Джефферса за плечо, отступил к двери с ножом в руке и лбом в лоб столкнулся с мистером Хакстером и полицейским. Сиддербридж Картер пытался прийти на помощь закону и порядку. В тот же миг с шифоньера посыпались бутылки, бумаги и банки, три или четыре бутылки покатились по полу, и были раздавлены в пылу борьбы. Воздух в комнате тут же наполнился едким смрадом.

Все зажали носы.

– Я сдаюсь! – крикнул запыхавшийся незнакомец, и хотя Джефферс был повержен, в следующее мгновение он, тяжело дыша, поднялся на ноги – пред ним предстала странная фигура, без головы и рук, потому что теперь с неё слетела не только левая, но и правая перчатка.

– Это никуда не годится! – сказала фигура, словно задохнувшись от напряжения. Было странно слышать этот голос, словно исходящий из абсолютной пустоты, но крестьяне Сассекса, пожалуй, самые прозаичные люди на свете, и, кажется, их ничего не смутило. Джефферс тоже встал и достал из кармана пару наручников. Затем он уставился на неизвестного.

– Послушайте! – воскликнул Джефферс, внезапно осознав всю нелепость происходящего, – Черт возьми! Насколько я понимаю, они не пригодятся…

Незнакомец провел рукой по жилету, и, словно по волшебству, пуговицы, на которые указывал его пустой рукав, расстегнулись. Затем он что-то сказал о своей голени и наклонился. Казалось, он возится со своими ботинками и носками.

– Да что вы! Не видите? – внезапно воскликнул Хакстер, – Это вообще не человек. Это просто пустая одежда. Смотрите! Вы можете разглядеть воротник и подкладку одежды! Я мог бы просунуть руку…

Он протянул руку, но оказалось, что она наткнулась на что-то твёрдое в воздухе, и он с резким всхлипом отдёрнул руку.

– Я бы очень хотел, мистер э-ээ… чтобы вы убрали свои грязные клешни от моих глаз, – произнес воздушный голос яростным тоном, – Дело в том, что я весь здесь – голова, руки, ноги и все остальное, но так случается, что я оказался невидим. Это чертовски неприятно, но я есть в натуре… Просто вы меня не видите! Но это же не причина, по которой каждый тупой деревенщина в Айпинге может быть позволено рвать меня на куски, не так ли?

Костюм, который теперь был расстёгнут и свободно висел на невидимых опорах, встал, подбоченившись. В комнату ворвались ещё несколько мужчин, так что стало довольно тесно и душно.

– Невидимка? Да? Ты не шутишь? – спросил Хакстер, не обращая внимания на оскорбления незнакомца, – Кто-нибудь когда-нибудь слышал подобное?

Брови у него стояли шалашиком.

– Возможно, это странно, но это не преступление! Почему полицейский напал на меня посреди белого дня? Что такое? Что за нарушение моих исконных человеческих и гражданских прав? Где толерантность и гуманизм? С каких пор полицейские ведут себя, как натуральные бандиты? За что меня хотят арестовать и заковать в кандалы? Я буду жаловаться в палату Общин! У меня там деверь работает полотёром!

– Эх! Тогда это совсем другое дело! – сказал Джефферс, – Без сомнения, в таком свете вас немного трудно разглядеть, но у меня есть ордер, и все в порядке! То, что я ищу, – это не невидимость, а кража со взломом! В частное владение вломились неизвестные и похитили деньги…

– Ну?

– И обстоятельства, безусловно, указывают…

– Чушь собачья! – прервал Невидимка, – Я идеалист и с молоком матери впитал неприязнь к денежным знакам!

– Я надеюсь на то, что это в самом деле чушь и навет, сэр, но у меня есть инструкция…

– Покажите!

– Вот! Печать и подпись!

– Всё-всё-всё! – сказал незнакомец, – Хорошо! Закон есть закон! Я не сопротивляюсь! Я иду! Я покорен! Но без наручников, пожалуйста!

– Такова обычная практика! – насупился Джефферс.

– Никаких наручников! – уточнил незнакомец, – Вы же приличный человек! В колледже учились поди!

– Прошу прощения! – сказал Джефферс, явно готовый надеть наручники на любую выпавшую жертву. Внезапно фигура осела, и, прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, тапочки, носки и брюки роем полетели под стол. Затем персонаж снова вскочил и эффектным театральным жестом сбросил пальто…

– Эй, прекратите балаган! – опешил Джефферс, внезапно осознав, что происходит нечто совершенно незапланированное, и добыча уходит из рук. Он ухватился за отворот жилет врага, невидимый крендель дёрнулся, рубашка выскользнула и осталась безвольной и пустой в руке блюстителя порядка, – Держите его! – громоподобно завопил Джефферс, наливаясь кровью от ярости, – Как только он снимет с себя это…

– Держи его! Держи! Не дайте ему уйти живым! – закричали все английские доброхоты, и толпой бросились к развевающейся, как знамя, белой рубашке, которая теперь явно была единственным, что оставалось на теле незнакомца. Рукав рубашки нанес Холлу хлёсткий, сильный удар по физиономии, и остановил порыв схватить арестованного в охапку, отбросил его назад, на старого, прямо на тушу изъеденного оспой могильщика Зубастика, а в следующий момент одежда была безжалостно задрана и стала судорожно и бессмысленно трепыхаться в руках, как смирительная рубашка, которую надевают на человека через голову. Джефферс ухватился за неё и этим только помог содрать окончательно. В воздухе что-то шершавое свирепо прокатилось по его губам, потом по темени, выдирая остатки волос, и он тут же в отместку вскинул дубинку и со всей силы жахнул Тедди Хенфри по потному, расслабленному черепу, отчего тот истошно заверещал и схватился за голову.

События приобретали экстаординарный оборот.

– Идиот! Осторожно! – закричали все сочувствующие хором, фехтуя наугад и нанося удары ногами и руками в пустоту.

– Держи его! Закройте дверь! Не выпускай его из рук! Он сбежит! Как пить дать, сбежит! У меня кое-что есть! Вот он! Копошится в грязи!

Тут поднялся настоящий кавардак. Казалось, удары посыпались на всех сразу, и Сэнди Уоджерс, как всегда всё знающий и сообразительный, после страшного удара в нос, снова с криком «пропадать, так с музыкой», отпер дверь и возглавил окончательный и полный разгром. Остальные, мгновенно по зову души последовавшие за ним, оказались зажатыми в углу у дверного проёма. Избиение, ничем не хуже, чем в центре, продолжилось и в углу. У унитария Фиппса был выбит передний зуб, а у Хенфри поврежден ушной хрящ, Джефферс получил знатный удар в челюсть и, поворачиваясь, зацепился за что-то, что встало между ним и Хакстером в схватке и помешало им сойтись. Раздался звук рвущейся материи, и кто-то плашмя упал в подвальную яму. Хакстер налетел на чью-то волосатую, мускулистую грудь, и в следующее мгновение вся толпа дерущихся, возбужденных мужчин хлынула в переполненный зал, как стая головастиков – в лужу, чтобы окончательно насладиться бойней не на жизнь, а на смерть.

– Я поймал его! – кричал Джефферс, задыхаясь и продираясь сквозь обезумевшую толпу. С багровым лицом и вздувшимися венами идиота он боролся со своим невидимым врагом.

Люди шатались и кувыркались направо и налево, когда необычайная схватка стремительно покатилась к двери дома и, вращаясь, скатилась по полудюжине ступенек гостиницы. Джефферс сдавленно вскрикнул, но, тем не менее, держался крепко и поигрывая коленом, развернулся и тяжело рухнул вниз, ударившись головой о кучу придорожного щебня. Только тогда его пальцы наконец разжались. Раздались возбужденные крики: «Держи его!», «Невидимка!» «Не уйдёшь, тварь!» и так далее, и молодой человек, незнакомый в этом месте, чье имя не разглашается, сразу же бросился туда, схватил что-то, промахнулся и упал, споткнувшись о распростертую тушу констебла. На полпути через дорогу завизжала женщина, которую кто-то толкнул в грудь, собака, которую, очевидно, пнули ногой, дико взвизгнула и с жалобным воем побежала во двор Хакстера, и на этом парадный проход Человека-Невидимки завершился. Какое-то время люди стояли в изумлении, поглядывая друг на друга и жестикулируя, как оглашенные, а потом началась паника, и их разбросало по деревне, как порыв ветра разбрасывает опавшие осенние листья. Но Джефферс лежал совершенно неподвижно, лицом вверх и согнув колени, у подножия лестницы гостиницы, как поверженный христианами античный Зевс и вздыхал.

Глава VIII
Заметки на полях

Восьмая глава славна своей экстремальной лапидарностью. И в ней рассказывается о местном любителе бабочек Гибонсе, который разнежился и задремал на вересковом холме, в абсолютной уверенности, что на двести миль в округе нет ни одной живой души, и который в полузабытьи услышал около правого уха шаги неизвестного, который не переставая чихал и кашлял, а помимо этого грязно ругался вслух, открыв правый глаз, Гиббонс, как ни странно, никого радом с собой не увидел, и уже приготовился снова погрузиться в сон, как понял, что не видит ругающегося. Меж тем голос был всё ближе, достигая самых высоких нот, потом оказался рядом, и стал медленно затихать, удаляясь от спящего. Голос двигался в направлении к Аддердину, в этом не могло быть ни малейших сомнений. Наконец откуда-то издали раздался последний пушечных чих, и звуки стихли. Гиббонс был соовершенно не в курсе последних городских новостей, но сам факт, что он слышал кого-то и не видел, напряг его и заставил не только проснуться и продрать глаза, но и обеспокоиться происходящим. Всё его умиление Матушкой Природой, всё его умиротворение натур-философскими святынями, как рукой сняло. Забыв на холме сачок и коробку с жуками и бабочками, он схватил вещи и с быстротой пули, беспокойно оглядываясь и крестясь, помчался домой.

Глава IX
Мистер Томас Марвел

Если вам придёт в голову воочию вообразить себе мистера Томаса Марвела, перед вами сразу возникнет тучный, дряблый человек, с таким же оплывшим, дряблым и рыхлым потным лицом, мощным, далеко выступающим толстым, красным носом, широким, перекошенным ртом со слюнявыми, полными губами и выстреженной каким-то местным безумным цирюльником кривой бородой. Мы бы сразу заметили его старинную склонность к нездоровой полноте, и его непропорционально-короткие и очень толстые конечности, только подчёркивали эту его склонность.

На его голове, впрочем, всегда совершенно несообразно, сидел старый, перекошенный цилиндр, а ношенный с назапамятных времён сюртук обладал уникальной особенностью – в местах, где традиционно должны быть золотые пуговицы, красовались заменявшие их разноцветные ленточки и шнурки, со всей откровенностью подсказывавшие нам, что перед нами находится старый, закоренелый холостяк и завсегдатай лучших городских свалок.

Именно в этот момент он, утомившись от долгой хотьбы, не дойдя полутора миль до города, присел на траву с краю канавы у проезжей дороги, ведущей с севера к Эддердину, стащил с ног тяжёлые башмаки и стал шевелить затёкшими пальцами, торчавшими в дырах несвежих носков, как цыплята, выглядывающие из гнезда. Его ничуть не смущало то, что его носки теперь состояли практически из одних дыр, ибо именно это их свойство обеспечивало надёжное проветривание его усталых, грязных ступней. В особенном восторге от ситуации был его крупный, большой палец, который, очутившись на свободе, от восторга задрался вверх, подслеповато поглядывая из травы на высокие небеса и ласковое Солнце. Отдых мистера Марвела подходил к финалу, надо было отправляться домой, и он принялся придирчиво рассматривать свои башмаки, готовый тут же натянуть их и тронуться в обратный путь. Впервые за последние три года ему попались такие крепкие и надёжные башмаки, все остальные, учитывая образ жизни мистера Марвела, разваливались чудовищно быстро. Эти он таскал уже не менее трёх лет, и они держались стойко, не давая ни повода для раздумий и печали. Но в мире нет совершенного счастья, и любое, пусть даже самое совершенное счастье всегда сопровождается каким-нибудь мелким ущербом, как будто само Провидение каждый раз желает посмеяться над человеческим Идеализмом и ткнуть его мордой в неизбежные жизненные несовершенства. Башмаки, крепкие, как Бастилия, оказались для мистера Марвела чуть-чуть великоваты. Вернее, мистер Марвел утешал себя уверениями, что они слегка великоваты, хотя они были велики, ух как! Не стоить забывать, что у мистера Марвела водилась ещё одна пара башмаков, мирно стоявшая теперь у него в мешке, и это были башмаки, идеально отлитые по его ноге, но у них тоже был недостаток – они подходили только для сухой и тёплой погоды и никак не вписывались и не подходили благодаря тонкой и изрядно истёртой подошве к ненастью и грязи раскисших от дождей осенних дорог. Мистер Марвер ненавидел обувь не по размеру, однако ещё сильнее он ненавидел сырость, холод и грязь. Он так и не смог установить на протяжении своей жизни, что он ненавидит сильнее, хаос или зиму, но именно этот день был солнечный и тёплый, и он предался философским размышлениям, какие башмаки ему избрать для триумфального возвращения домой. Не зная, какой выбор сделать, мистер Марвел полез в свой мешок и, достав другую пару, поставил все четыре башмака в ряд, после чего, приятно удивлённый своим богатством, предался созерцанию этой причудливой, живописной группы. Он относился к своим башмакам почти как к живым существам, зная характер, особенности и причуды каждого вместе с их недостаткаами и несообразностями. Однако здесь, среди густой травы, на солнце, его вечные друзья вдруг показались ему жалкими и непритязательными ублюдками, изгнанными придирчивыми слугами из какой-нибудь аристократической гостиной.

И вдруг, в тот самый момент, когда осознание безобразия и несовершенства башмаков достигло ума мистера Марвела, прямо над его ухом раздался вкрадчивый, тихий голос:

– Ну, и что? Башмаки, как башмаки! Ничем не хуже остальных! Видели мы башмаки и похуже!

Не поворачивая головы, мистер Марвел ответил, с неудовольствием поглядывая вниз:

– Это жертвенная обувь! Вернее… пожертвованная! Знаете, мне даже трудно сказать, какой из них хуже! Кажется, они все хуже! Один хуже другого!

– Гм! – сказал голос с нотой почти сочувствия, – Гм, увы!

– Да уж! Лиха беда начало! Приходилось мне носить, честно говоря, обувь и похуже! Но мерзее не приходилось!

Казалось, что, перебирая ряды давно почивших башмаков, мистер Марвел с головой ушёл в воспоминания юности.

– Мда! Иной раз приходилось обходиться и вовсе без башмаков! Но, честное слово, при всех своих недостатках, таких уродов я не заслужил! Настоящие ублюдки ниже плинтуса! Но я должен признать. Что таких уродов мне не выпадало носить никогда в жизни! Я, конечноуже сжился с этими ублюддками, но знали бы вы, как они мне обрыдли! Вот где они у меня стоят! Поперёк глотки стоят! Да, они крепкие парни, им не откажешь! Да, они всегда со мной! Но беда в том, что человеку, которому приходится целыми днями куролесить по округе, одновременно приходится видеть свои башмаки! Но это судьба! Сколько я ни старался добыть башмаки лучше этих, ничего у меня не выходило и не выходит! Ну, посмотрите сами! Что говорить? Это какойто замкнутый круг! Вроде в округе все носят вполне приличную обувь, у одного меня на ногах всегда какие-то уродливые ублюдки! Просто беда какая-то! И чем я так настроил против себя Божественное Провидение? Каждый раз покупаю местную обувку и каждый раз мне подсовывают вот такую пакость!

– Да! – ответил Голос, – Место в самом деле отвратительное! Хуже не придумать! И людишки тут абы какие! Пробы негде ставить! В кого ни плюнь – скверная, продажная душонка!

– Вот и я говорю, тут не поспоришь – скверная обувка, скверные людишки, скверный народец, скверная округа! Согласен? Ну и …давы! Будь они прокляты!

Тут мистер Марвелл встрепенулся. и на мгновение выйдя из своего сумрачного внутренного мирка, покосился направо, откуда слышался вкрадчивый голос. Он не очень интересовался, кто с ним говорит, но ему не терпелось взглянуть на обувь собеседника и сравнить её со своей. Однако его взгляд, скользнувший по земле направо, вообще не обнаружил среди травы никаких башмаков, ни одного. Вот это просто ошеломило его! Это был страшный удар по совершенному строению его давно сложившегося, устоявшегося и утоптанного, как старые валенки, мировоззрения.

Мистер Марвелл поперхнулся и сглотнул горячую слюну.

– Эй! Кто тут? Где ты? – завращал головой мистер Марвелл, быстро разворачиваясь на карачках вокруг своей оси в поисках своего несловоохотливого собеседника.

Увы! Рядом с мистером Марвелом по-прежнему никого не было. Ни живой души. Ветер стих и листья на них висели, как мертвецы на плахе. Слева и справа, сзади и спереди перед ним расстилалась бескрайняя вересковая пустошь. По небу шли невесомые белёсые облачка и самодовольно светило непобедимое Солнце. На ветру ласково покачивали головами кусты вереска, и к босым ногам ластилась сочная зелёная трава.

– Тьфу! Я вроде не пил сегодня! Что за чушь? Чего это мне всё мерещиться стало, всякая ерунда! Что за чертовщина? Дожил до зелёных чертей и голосов в ухе!

– Прошу вас, не пугайтесь! – изрёк Голос.

– Чур меня, чур! Какие тут «не пугайтесь», когда самый момент испугаться до мокрых штанов?

– Я вам повторяю – не пугайтесь!

– Эй, вы! Кончайте ваши шутки! Кто вы? Где вы прячетесь? Выходите! Иначе я…

– Да не пугайтесь, я вам говорю! – повторил голос.

– Я пугаюсь? Сейчас ты уменя так испугаешься, что своих не узнаешь! Чёрт ряженый! Где ты, чёртов болван? Прячься – не прячься, а я до тебя всё равно доберусь! Чёртов шутник! Ты ведь не святой Анания, чтобы мне памороки в уши нагонять!

Голосу, видимо надоело препираться. и он замолк.

– Ну, и где ты? Шутник! Под землю, чоль провалился?

Нет ответа!

В дырявых носках, распахнув фалды старого лапсердака, немало озадаченный Томас Марвел продолжал вращаться вокруг своей оси, разыскивая источник голоса. Мало-помалу глупая улыбка сбежала с его лица, и оно стало приобретать недоумённое выражение.

Вдруг неподалёку раздался негромкий свист: «Фьюи-ить!»

– Под твой «Фьюи-ить!» лучше не пить! – разродился Марвел, – Эй, ну чего ты дурачишься? Заняться нечем? Выходи!

Вокруг было тихо и пусто. Местность эта была нелюдима, как пустыня, и тут не то, что невозможно было представить человека, птицу было услышать – большая редкость. Марвел поглядел направо, налево, назад и вперёд – и никого снова не увидел. Дорога уходила вдаль, очерченная двумя глубокими канавами и усеянная длинными, слегка покосившимися белыми столбами, должно быть, похожими в ночной темноте на исхудалых привидений. Ровное и пустынное пространство простиралось на всю глубину взгляда, последние облака растворялись на закате, и только одинокая пеночка суетилась на фоне чистого неба в поисках комаров и жучков.

– Крёстная сила! Святой Лупанарий! Помоги нам! Клянусь – пить больше не буду! Пойло мне явно не на пользу! Спиртус Вини! Будь ты проклят навеки!

В списке того, что далее проклял добродетельный Томас Марвел, было почти всё сущее, за исключением матери и его недавно почившей собаки.

Завершив обряд проклятия, Томас Марвел встряхнул головой и стал застёгивать пуговицы. А потом завязывать тесёмки. Но заморочь не хотела уходить.

– Водка тут ни при чём! Забудь! Не стоит волноваться! – сказал Голос и хмыкнул, – Тут другое!

– Чёрт! Не отпускает! Проклятая водяра! Слава богу, кругом ничего не двоится! Ещё не хватало хапнуть унцию белой горячки!

И губы Марвела стали шевелиться – он припоминал какую-то древнюю, душеспасительную молитву. Удавалось это ему, надо сказать, со скрипом. По окончанию молитвы Марвел замер, как палочник на ветке, и невидящими глазами вперился в растилающееся перед ним пространство, а потом стал разворачиваться, видимо, чтобы снова удобно усесться на край канавы,

– Господи! Отведи сглаз и скверну! Прочисти третий глаз! Видит бог, клянусь всеми чертями ада, я вроде бы ясно слышал голос…

– Конечно! Слышал! Не без того! – сказал Голос насмешливо, – Глос с небес!

Глаза Томаса Марвела стали собираться в одну точку, и он завертелся на месте, как заводная юла.

– Ты случайно не блажной? А то я начинаю тебя бояться!

– О-у! – Марвел покачнулся и обхватил руками голову. Лицо его стало бледным, как полотно, – Господи, помилуй! Опять этот голос напал на меня! Иззыди, сатана!

Томас Марвел обмяк и воздел трагическую руку на потный лоб, не имея возможности увидеть себя со стороны.

– Уйди, нечестивый сатана! Ангелы небесные! Ко мне!

Но сатана не собирался ни уходить, ни исчезать. Вместо этого он решил проявить себя более решительным образом. И внезапно какая-то сила схватила Томаса Марвела за шиворот и так встряхнула, что из карманов паломника посыпалась ветхая библейская пыль, а все застёжки лапсердака снова потешно распахнулись.

– Хватить дурить, Квазимода! – сказал Голос, – Будь мужчиной, в конце концов! Скоро помирать, а ты ерепенишься, как дурилка!

Марвел выпучил глаза и вывернул голову, пытаясь справится с вышедшим из-под контроля внутренним голосом.

– Знаю – виноват! Кажется, я сошёл с ума! Вернее, я знаю, что точно сошёл с ума! А возможно, я никогда в нём не находился, и это просто поздняя расплата за грехи!

– Чу-у! Пошла писать епархия!

– Всё! Умираю, но не сдаюсь! Мне уже ничто не поможет! Ушла планида! Я свихнулся! И всё из-за этих чёртовых, дырявых башмаков, будь они все трижды прокляты! Ну, или в этой глухомани водятся привидения!

– Так что?

– Как это что?

– Так! Возможен третий вариант! – сказал Голос и громко захохотал, – Слушай, парень…

– Ничего больше не говори! Помилуй меня! Святая Мария! Как хорошо было бы, если бы ты заглянула в наши края! Я просто рехнулся, и вот теперь…

– Да постой ты, дуремар эдакий! Не части! – сказал Голос, которому явно надоела тупость собеседника. и он вопреки своим намереньям начал раздражаться не на шутку.

Э-э! – вдруг издал звук Марвел, которому показалось, что кто-то провёл у него по руке пальцем, а потом весьма нелюбезно ткнул его кулаком в грудь.

– И теперь уверен, что тебе всё это чудится? Или вернёшься с Марса на землю?

– Что? Кто ты?

– Я – голос отца небесного! Итак, с чего ты решил, что я тебе почудился?

– С того, что мне ты почудился! Ибо тебя нет! А если тебянет, то никакого голоса у тебя быть не может!

– Ну, ты и зачастил! А вдруг и не почудился, а естьна самом деле?

– А с чего ты решил, что ты не почудился, а на самом деле, когда тебя нет и в помине?

– Вот в том-то и загвоздка, что ты Фома неверующий, и потому не верящий словам честного человека! Может быть, у тебя плохо со зрением?

– Со зрением у меня всё чики-чики!

– Тогда придётся доказывать тебе по-другому!

– Как?

– Так!

– И как ты намерен доказать недоказуемое?

– Элементарно!

– И как элементарно?

– Хорошо! Ладно! Не кипятись понапрасну! Допустим, ты не веришь в моё существование…

– Есть такая буква!

– Ладно! Тогда давай я начну кидать в тебя камни, пока ты не почувствуешь на своей шкуре, что я существую по-настоящему, а не какой-нибудь дешёвый фантом? Идёт?

– По рукам! Эй, а всё-таки, где ты?

На сей раз Голос не счёл нужным отвечать, если не считать ответом камень, брошенный откуда-то слева от Марвелла. Судя по звуку, резкому свисту, камень был запущен сверху, с очень близкого расстояния, и пролетел совсем рядом с плечом незадачливого пилигрима. Теперь Марвелл примерно мог определить, откуда производится камнеметание. Повернув голову, Марвелл увидел, как метрах в пяти от него камень медленно поднялся из травы, попрыгал в воздухе на высоте примерно груди человека, а потом взметнулся вверх и оттуда ринулся в его сторону. Третий камень просто подлетел с земли и был брошен высоко вверх, чтобы по дуге тут же упасть к ногам Марвела. Камни летели с такой быстротой, что Марвел едва успевал уворачиваться. Нельзя сказать, что он был поражён, нет, он был потрясён! Его потрясение было столь сильным, что с какого-то момента он перестал следить за летящими камнями, и один из них, довольно приличный булыжник угодил ему прямо в палец на его ноге. Марвелл взвыл от боли и со злобой отбросил камень в сторону. Надо было что-то делать… Он бросился улепётывать, споткнулся, упал, поднялся, попрыгал на одной ноге, снова споткнулся о камень, и перекувыркнувшись, свалился в придорожную канаву, Потом он сел на дне канавы и теперь выглядывал из неё, испуганно хлопая глазами и потирая ушибленные места.

– Ну и как? Теперь поверил? Что скажешь?

Тут почти сразу появился следующий камень, который совершив совсем короткую дугу над головой бедолаги, вдруг у самого его носа замер и повертелся, как будто демонстрируя свои возможности, а потом навис над головой бродяги.

– Итак, что я такое, и кто я? Тварь ли я дрожащая, или право дать тебе по башке имею…

Вконец обескураженный Марвелл стал резво подниматься со дна канавы, но был сброшен на землю резким толчком в грудь. На сей раз удар был такой силы, что Марвел предпочёл снова с земли не подниматься, и лежал в канаве без движений.

– Сударь! -сказал голос! Прошу вас! Ведите себя тихо! Джентльмену не подобает наглость и дебильная юношеская разнузданность! Ему подобает скромность и примерное поведение! Самые мудрые умы человечества вообще советуют быть серой незаметной мышью и не застить глаза богатым ничтожествам! Сиди тихо! Иначе я за себя не ручаюсь и ежели чего, разобью вам голову вот этим самым камешком! Я бы назвал его философским!

– Вот так дела! – испуганно промычал Марвел, – сжимая ушибленую ногу и не переставая следить за траекторией камня, который то и дело подпрыгивал прямо перед его носом, как будто кто-то невидимый перебрасывал его с руки на руку. Камень был совсем не философский, а обыкновенный грубый булыжник с обочины дороги.

– Чертовщина какая! – сказал Марвел, кажется, слегка начиная прозревать, – Ничего не пойму! Камни сами по себе научились летать! Воздух бодается и толкается, как торговка на рынке! А потом пустота заговорила человеческим языком! Что такое? Мир сошёл с ума! Ничего не понимаю! Но главное, кто бы ты ни был, прекрати кидаться! Чёрт! Сгинь! Кажется, если не уступлю, мне крышка! Аминь!

Камень прекратил движение и, помедлив, упал на землю.

– Согласен! – сказал Голос, – С бодуна понять такое трудно! Одним словом, я – Невидимка! Можешь так и звать меня!

– Расскажи сказку поприкольней, пока я тут в себя прихожу! – сказал Марвел, продолжая корчиться от боли на дне канавы. Рукой он сжимал палец, который сильно распух и посинел, – Но если начистоту, расскажи, где ты прячешься! Может быть, ты индийский факир? Говорят, индийские факиры могут так проворачивать свои фокусы, что для них построить лестницу на небо – детская заморочь! В чём секрет твоего фокуса?

– Секрет моего фокуса в твоей тупости и ослином упрямстве! Я на самом деле невидимый для глаз человек, человек-невидимка! В это трудно поверить, но между тем, это так! Можешь считать меня чудом природы! Понял?

– Я то всё понял! Так понял, что искать, где ты спрятался, больше не буду! Себе дороже! Тут, вроде, и негде прятаться, кроме как в канаве или… Но… я ведь не совсем дурак… Всё-таки, где ты прячешься? В чём фишка?

Голос молчал. Ему видимо обрыдли пустые препирательства с глупцами и дебилами.

– Ладно! Допустим, согласен, что ты невидимка! Сдаюсь!

– Эврика! Ну, наконец-то! А я думал, гора никогда не придёт к Магомету! Вот, тогда слушай внимательно! Я на самом деле невидимка! То есть всего лишь невидим для глаз! Экая невидаль, казалось бы! Но между тем это так! Тебе придётся привыкнуть к этому! Понял? И главное – не трубуй от меня, чтобы я клялся своей матерью!

– Да чего ж не понять! Вроде, всё ясно! Дело ясное, что дело тёмное! Даже не знаю, и чего вам, добрый мистер, злиться? Я всего лишь удивляюсь и пытаюсь смекнуть, откуда ваш голос слышится, и где вы сами сидите и надо мной насмехаетесь, видать! Выглядываете, к примеру, из вон тех кустов и хихикаете надо мной, потому что я вас не вижу! Хи-хи-хи! А меж тем грех великий – смеяться над сирыми и убогими!

– Опять двадцать пять! Заладил! Снова ты за своё! Я тебе правду говорю, что я – невидимка! Вот в чём соль! Да пойми это ты!

– И где вы сейчас?

– Здесь! Шагах в пяти от тебя! Прямо перед тобой! Ты смотришь прямо на меня! Вернее – сквозь меня!

– Давай, рассказывай сказки!

– Говорю тебе!

– Ну, мистер Говорящая Пустота! Рассказывайте! Колитесь! А не то сойду с ума и поверю, что вы – просто воздух и ничего более! Я ведь в школе неплохо учился, не второгодник какой-нибудь! Сам неучей не люблю!

– Да, для затравки будем пока что считать, что я в самом деле – воздух! И ты сейчас смотришь сквозь меня и ничего не видишь! Не так ли?