Текст книги "Джинны из хурджина. Байки, миниатюры, рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dzhinny-iz-hurdzhina-bayki-miniatyury-rasskazy-152272.jpg)
Автор книги: Голиб Саидов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Нет, велосипед здесь был совершенно ни при чём: о нём я уже успел забыть. То было совершенно иное… до боли сжавшее грудную клетку. Такое ощущение, словно, по чему то очень свято оберегаемому и тщательно скрываемому от всего остального мира, а потому, и – очень сокровенному и дорогому – пробежалась рота солдат, растоптав всё вокруг своими грубыми и грязными тяжёлыми сапожищами. Ощущение полной пустоты и разрухи…
Взбучку я, конечно же, получил. Хотя, папе с трудом удалось дотянуть до конца роль строгого и сурового родителя. Ибо, в такие минуты, он сам очень сильно переживал и еле сдерживал себя от того, чтобы не расчувствоваться и не приласкать свою несчастную жертву.
И уже поздно ночью, когда я, всхлипывая и шмыгая носом, почти засыпал, вдруг знакомая тёплая и колючая щека нежно прошлась приятным наждаком по моему горячему лбу, после чего я окончательно успокоился и заснул.
Баллада о красном галстуке
![](image13_5a28d953b489800700dc2fc1_jpg.jpeg)
Брат и я в гостях у сестры в Ташкенте. 2017 г.
Каюсь: в школе я учился из рук вон плохо, являясь твёрдым «троечником». Более всего, я ужасно боялся таких предметов, как «химия», «физика» и «математика». В связи с этим, невольно всплывает известный анекдот.
– Ты помнишь. чему равен синус 45?
– Помню: корень из двух на два.
– А тебе это пригодилось в жизни хоть раз?
– Конечно!
– Как?
– Вот ты сейчас спросил, я ответил!
Лишь по «рисованию», «истории», «литературе» и «русскому языку» я имел заслуженные «четвёрки». А по «географии» даже – «пятёрка»! Но, про «географию» – это отдельная тема: успешному освоению этого предмета я всецело обязан брату.
Так уж сложилось, что самым интересным для меня собеседником (на протяжении вот уже более полувека), является мой старший брат Ганижан. С ним можно общаться на любые темы: о политике и экономике, о медицине и психологии, об искусстве и классических поэтах Востока, о философии и о юморе. Для меня он является тем редким авторитетом, перед которым я испытываю благоговейный трепет.
Две основные черты его характера – свобода и независимость – будут сопровождать его по жизни, постепенно выковывая в мудрую и независимую личность. Несмотря на небольшую казалось бы разницу во времени (всего лишь 6 лет), мы живём с ним «в разных мирах». Сейчас попробую объяснить…
О нашем «любимом и славном вожде» мною уже написано немало. Но сегодня, в контексте такой славной даты… грех не вспомнить его ещё раз.
В каком-то смысле, мне здОрово повезло: меня угораздило родиться в самый пик расцвета Страны Советов: Великая Отечественная отгремела, страна потихоньку стала оправляться и приходить в себя, Гагарин полетел в космос, мы помогаем африканцам сбросить колониальное иго, заставляем страны Варшавского договора полюбить социализм, а цены практически застыли со сталинских времён (если не считать хрущёвскую деноминацию 1961 года).
В смысле социальной защищённости – и вовсе не стоит говорить: всюду тебя заботливо оберегают партком, профком, местком, участковый милиционер и ДНД (добровольная народная дружина). Всё бесплатное: медицина, образование, путёвки в санаторий, пионерские лагеря, дворцы творчества, кружки, клубы. В школе: красный уголок, клятва пионера… Лёня Голиков, Валя Котик, ну и конечно-же, Кочан Джакыпов (куда ж, тут деться без интернационализма!)
Брат же мой, являлся отчасти продуктом той ещё, старой буржуазной системы, который не успел толком, по-настоящему заразиться коммунистическими идеями и лозунгами, и у которого, по всей вероятности, был приобретён стойкий иммунитет против любой пропаганды и идеологии. Очень возможно, что всё это ему передалось с генами от предков, и в первую очередь, от моей тихой и неприметной бабушки (по материнской линии), прекрасно помнившей приход большевиков и захват войсками М. Фрунзе старой Бухары осенью 1920 года.
– Мучико омдан! («Мужики пришли!») – это словосочетание накрепко останется у неё в памяти до конца своих дней, поскольку, именно в этот период, бухарцы любыми способами постараются вывести своих жён, сестёр и дочерей за пределы города (в окрестности и кишлаки), избавив тем самым свои семьи от насилия и позора со стороны пришедших «освободителей».
И, если моё поколение, будучи первоклассниками, на полном серьёзе гордилось октябрятской звёздочкой, а потом – в четвертом классе – искренне рыдало, если не находило своей фамилии в списке претендующих, носить гордое звание «пионер», то поколение моего брата лишь снисходительно посмеивалось над колдовскими обрядами и шаманскими ритуалами советских неофитов.
Нет: там, конечно-же тоже, хватало своих «павликов морозовых» и просто, верящих в светлое будущее. И – тем не менее – среди отдельных учеников были и такие смышлёные ребята, которые прекрасно понимали, что переть против огромной идеологической махины им явно не по плечу. А потому, приняв правила игры и стиснув зубы, они также как и остальные, были вынуждены носить на груди эти непонятные атрибуты и символы.
Впрочем, очень скоро Ганижан догадается извлечь от этого немалую пользу для себя. Дело в том, что в те далёкие 60-е годы, среди местной молодёжи, было модным носить брюки в «дудочку» и узконосые лакированные туфли. Единственная проблема заключалась в жарком климате Средней Азии, с её извечной спутницей – пылью. И тут, вдруг, брата осенило – помните, знаменитое посвящение Д. Хармсу: «Он догадался наконец, зачем он взял мешок!» – пионерский шелковый галстук идеальнейшим образом подходил для… чистки обуви!
Именно за этим занятием, его однажды застанет спускавшаяся по лестнице одноклассница – отличница-активистка и старшая по пионерскому звену.
– Саидов… – только и вымолвит от переполняющего душу гнева и возмущения будущая комсомолка.
И в следующую секунду, покрывшись пунцовыми пятнами, лицо звеньевой, в солидарности сольётся с красным галстуком, гордо возлежащим на её юной груди. Естественно, как и положено образцовой пионерке-стукачке, подробный и обстоятельный отчёт о кощунственном святотатстве был вскоре доложен на самый верх. За что моего брата чуть не исключат из школы.
Правда, учился он без особого азарта, перейдя вскоре, после окончания 8-го класса, в ФЗУ (Фабрично-Заводское Училище). Но это обстоятельство нисколько не мешало ему – на правах старшего брата – следить за моими школьными успехами и проверять время от времени мой дневник. И, если бывало, я получал неудовлетворительную оценку по какому-либо предмету, то тут он отыгрывался на мне, что называется, по-полной. Полагаю, излишне говорить, с каким пиететом, уважением и даже (чего уж там греха таить) известной долей страха мы относились к нашим старшим братьям.
Однажды я схватил «двойку» по географии. Домой меня волокли не ноги, а сто-пудовые гири. И как назло, брат был дома.
– А ну, покажи дневник! – по закону подлости, заинтересуется брат моими школьными успехами.
Обнаружив «двойку», он шлёпнет меня по затылку:
– Что это такое?!
И в следующую секунду, достав из книжного шкафа увесистый «атлас» и раскрыв наугад страницу с Дальним Востоком, гневно осведомится:
– А ну-ка: что это?
– «Курильские острова»… – тихо промямлю я, прочитав заголовок.
– Так, хорошо… – процедит Ганижан и пролистав пару страниц назад, где масштаб будет в разы меньше, вновь вопросит:
– А теперь, покажи мне здесь эти самые острова!
От страха я ткну «пальцем в небо» и… получу от брата ещё одну затрещину.
– Чтоб через неделю ты знал все столицы мира, понял?! – грозно склонится он надо мной.
– По-о-нял… – проблеял я как приговорённая к закланию овечка…
С тех пор минуло много лет.
Как это ни странно, но столицы многих стран мира я и по сей день знаю не хуже, чем та 3-летняя украинская девочка, что недавно мне довелось узреть на одном из распространённых теле-шоу.
Ну, а пионерский галстук… Галстук тоже, хранится у меня в шкафу и должен заметить, недавно сослужил мне неплохую службу.
На днях, у меня сильно разболелась рука. Да так, что не утерпев, я побежал к доктору. Мне прописали лекарство, зарядку и компресс с повязкой в локте. Как вы уже вероятно догадались, в качестве повязки я использовал свой школьный галстук. Вы не поверите, но – через две недели – всё как рукой сняло.
Вот, что галстук животворящий делает!
И в заключение, для разрядки: пару анекдотиков про нашего бывшего вождя, которые мне очень нравятся.
***
Ленин, взойдя на трибуну:
– Товагищи! Геволюция, котогую мы все так ждали, наконец свегшилась и теперь у нас установлен 8-часовой габочий день.
Толпа:
– Ура!
Ленин:
– Когда мы построим социализм, человек будет габотать всего 7 часов в сутки.
Толпа (воодушевленно):
– Ура-а!!
Ленин:
– Давайте, товагищи, помечтаем: когда мы придем к коммунизму, то человек будет габотать всего 2 часа в сутки!
Толпа (захлёбываясь от радости), продолжительно:
– У-ур-ра-а!!! Ур-ра-а-а!!!
Ленин, облокотившись рукой на трибуну и подперев свою бородку, медленно протягивает сквозь зубы:
– Да-а… смотгю я на вас бгатцы и думаю: ни х#я-то вы габотать не хотите…
***
Старушка при смерти. Приехал молодой врач, осмотрел бабусю:
– Есть старый народный метод. Тебе, дед, надо свою бабку так отодрать… одним словом, как в первую брачную ночь.
– Ты что, внучек, я же старый… столько пережил. У меня даже Ленин на руках помирал… Нет, не смогу уже.
Однако, вечером поднатужился и сделал всё, как доктор прописал, «по рецепту».
Наутро смотрит – бабка на кухне, на двух сковородах блинчики стряпает! Да так шустро!
Дед, в изумлении. А потом, задумавшись:
– Вот ведь как… А мог Ленина спасти…
Папа![](image14_5a28dc7419e944060033f911_jpg.jpeg)
Папа. Фото из личного архива автора
Мой отец поровну поделил свою жизнь между собственной семьей и не менее родной его сердцу редакцией «Бухоро Ҳакикати» («Бухарская Правда»), которой он отдал более 30 лет своей жизни, проработав в ней сначала в должности ответственного секретаря, а затем заместителя редактора этого главного рупора местного обкома партии.
Назвать его высококлассным профессиональным репортером или талантливым журналистом я бы, все же, поостерегся, хотя на лацкане его пиджака постоянно красовался значок – члена союза журналистов СССР, которым он, кстати, очень дорожил, хотя и старался не показывать виду.
Зато он был, что называется, настоящим газетчиком и очень гордился этим. То есть, он был тем ремесленником (в лучшем смысле этого слова), который умел и любил «делать» газету. Ни одна полоса не попадала в окончательную верстку, не пройдя отцовской правки.
Следует отметить, что в советскую эпоху очень тщательно следили не только за грамматическими и орфографическими ошибками, которые в иные времена могли стоить места, а иногда и головы (знаменитое «главнокомандующий», с опущенной буковой «л» и другие). Важна была даже не только и не столько сама цензура (ибо, этой адской машине в «брежневские» времена не могло ничто существенно противостоять) – не менее важны были нюансы совершенно иного характера, а именно: в каком порядке следует перечислять в газете членов Политбюро ЦК КПСС, какую фотографию помещать на «главную», как быть, если главных новостей сразу несколько и ещё многое другое. А поскольку, «мышиная возня» в Кремле никогда не затихала, то и угадать – как правильно «расположить фигуры» – было под силу далеко не каждому. Здесь требовался аналитический склад ума и немалое мужество – возложить на свои плечи серьезную ответственность за принятое решение с тем, чтобы затем держать ответ перед идеологическим отделом ЦК.
Сейчас, вероятно, это может лишь вызвать снисходительную улыбку у молодого поколения, малознакомого с многочисленными тайными пружинами, приводящими в действие огромный и четко отлаженный механизм советской бюрократической махины, однако в описываемую эпоху, поверьте, было далеко не до смеха.
Как правило, в подобных случаях все происходило по строго утвержденному сверху сценарию: Москва отсылала «правильный текст» в редакции республиканских газет, а те, в свою очередь, спускали окончательный вариант уже в областные редакции. Вследствие этого, выход тиража иногда задерживался до полудня, а то и до вечера. А это уже было, чуть ли не ЧП. В исключительных случаях, иные руководители брали на себя ответственность, принимая окончательное решение, а затем с ужасом ждали развязки, гадая – «правильно ли я поступил, или нет».
Насколько мне припоминается, отцу не раз приходилось играть в эту «советскую рулетку». Возможно, он и в самом деле был неплохим аналитиком, поскольку все его инициативы заканчивались с благополучным исходом. А он, порою, гордился, что обошел республиканскую газету «Правда Востока», которая ждала разъяснений из Москвы.
Редакция была его вторым родным домом: отец мог там задерживаться допоздна, пока не устранялись все проблемы. Прекрасно зная его неподкупный характер, молодые сотрудники, все же, были в курсе насчет одной – единственной – его «слабости» – папа не прочь был расслабиться после тяжелого трудового дня и потому, улучшив момент, они приглашали его в кафе, находившееся рядом с редакцией, где угощали «столичной» или же коньяком. А потом, изрядно захмелевшего, провожали до дому, который тоже находился в двух шагах от редакции.
Невероятно скромный, тихий и неприметный в быту, папа в такие минуты сильно преображался: видимо сказывались напряжение и усталость.
Едва его нога вступала на территорию нашего двора, как мы – я или брат – со всех ног мчались уже «на перехват», поскольку его громкая ругань и мат оглашали всю округу, (вынуждая соседей тактично закрывать свои окна) и слышны были далеко, вызывая понимающие улыбки на лицах наших сверстников.
В такие минуты нам становилось ужасно стыдно и мы, подбежав к сопровождающим его коллегам, благодарили последних, брали отца под руку и, всячески пытаясь успокоить, тащили его по скорее домой. Отец ни в какую не хотел отпускать своих коллег, поскольку это противоречило понятиям восточного гостеприимства. Однако, «гости», прекрасно понимая создавшуюся ситуацию, при которой воспитанному человеку следует в данном случае тактично отказаться, под всяческими предлогами старались уклониться от назойливого приглашения, обещая, что «завтра уж, непременно посетят столь гостеприимный дом».
Так как по гороскопу отец был «львом», то, едва переступив порог собственного порога, он оглашал его своим грозным рыком, напоминая домочадцам – кто в доме хозяин. Это одновременно и смешило и бесило домашних, прекрасно знавших мирный характер отца. Родные давно привыкли к подобным картинам, поскольку со стороны выглядело это совершенно беззлобно и – я бы даже сказал – уж слишком нарочито. Да и сам отец, в таких случаях, старался не смотреть в глаза своей «жертвы», поскольку в глубине души он жутко стеснялся своего состояния.
Иногда, в короткие минуты отрезвления, видя, что это нас только веселит, он и сам широко и довольно улыбался, однако, через короткое время чересчур большая доза алкоголя все же заявляла о себе, вновь отбрасывая его в состояние опьянения, заставляя по новой «отчебучить» этакое, от чего мы снова хватались за животы.
На утро же, насупив свои густые и мохнатые брови и старательно изобразив на лице нарочито хмурое и серьёзное выражение, он как можно скорее собирался на работу, стараясь ни на кого не смотреть (а уж тем более – говорить), чувствуя за собою вину за вчерашнее и явно терзаясь угрызениями совести.
Главный коридор, проходивший по центру здания редакции, строго делил «узбекскую» газету от «русской». Однако деление это было чисто условным, поскольку атмосфера в коллективе была очень демократичной, что, впрочем, всегда являлось одним из важных факторов, отличающих по-настоящему профессиональные и творческие издания от остальных.
Коллеги его всегда уважали и ценили не только за его жертвенность и самоотдачу, которая у него была, что называется, в крови, но и за его шутки и остроты, байки и анекдоты (порою, довольно фривольного содержания), за любопытные истории и забавные курьезы, случающиеся в журналистской практике и которые, как правило, можно услышать только в редакционной «курилке».
Одним словом, он жил и дышал своей работой, находясь среди таких же единомышленников, которые как и он беззаветно и преданно любили свое дело и не представляли себе иной профессии.
Когда же отцу доводилось бывать дома, мама незаметно старалась отключить розетку телефона. Впрочем, случилось подобное, по-моему, лишь однажды. Папа пришел в неописуемую ярость и очень грубо отчитал маму. Такие сцены были нетипичны для нашей семьи и потому, наверное, ярче остальных впечатались мне в душу.
По любому пустяку ответственный или дежурный редактор мог позвонить к нам домой, чтобы справиться у отца – как поступить в том или ином случае. И отец терпеливо все объяснял. Иногда звонок будил всю нашу семью в три часа ночи. В такие минуты отец вначале выяснял – какова ситуация и потом пытался выправить все по телефону. Не раз бывало, что он раздраженно швырял тяжелую черную трубку, одевался и, матерясь про себя, шел на работу.
Более всего, отец мне запомнился сидящим за столом и пишущим очередную передовицу, очерк или фельетон. Отсчитав несколько чистых листов формата А-4, он бережно укладывал их слева от себя и, положив перед собой первый чистый лист, долго смотрел на него, мучительно терзаясь мыслями. Наконец, он бросал ручку, вставал и начинал нервно ходить вокруг стола.
В такие минуты я старался молчать, поскольку чувствовал, что там, в голове совершается какой-то неведомый мне, но важный мыслительный процесс, которому не следует мешать. Затем он также внезапно садился и начинал строчить. Рядом лежали толстые папки, в которые он иногда заглядывал для того, чтобы найти и сверить те или иные данные или цифры.
Порою, он радостно вскакивал с места и громко звал к себе маму, чтобы поделиться с ней своей неожиданной литературной находкой. Мама неизменно поддерживала и сдержанно хвалила даже тогда, когда не понимала – о чем идет речь. Папе этого вполне было достаточно. Найдя какую-нибудь удачную метафору или необычное обыгрывание слов, он радовался своей находке словно ребенок, целый день, находясь в приподнятом настроении. И мы – его дети – радовались вместе с ним.
Справедливости ради, следует отметить, что в жизни отца бывали и периоды, когда он отчаянно и порою безрезультатно терзался муками, но уже не творческого, а совсем иного характера. Обычно, это было связано с предстоящими красными датами в советском календаре. И, если с 1 мая или 7 ноября было всё более-менее понятно, то с некоторыми другими – казалось бы, менее важными – отцу приходилось несладко. Не раз бывало, что он окончательно терял самообладание, бросал к черту ручку и в изнеможении опускался в кресло или на диван. И ведь, было отчего.
Об одной такой истории, связанной с приближением праздника, посвященного образованию СССР, полагаю, рассказать будет совсем нелишне. Это даже нельзя назвать историей, потому что подобная «головная боль», знакомая журналистам советских времен, неизменно наваливалась каждый год, аккурат под самый новый год, а точнее – 22 декабря.
Советский пасьянс![](image15_5a26e801dbf8420900311ad3_jpg.jpeg)
Герб СССР. Фото из интернета
Пасьянс предстоял с огромным количеством противоречивых данных, который в конце концов обязан был сложиться в стройную и красивую картину «настоящего советского народовластия». Отцу не удалось «спихнуть» это дело на второго зама, да это было даже не в его характере: он никогда не старался заранее выгадать для себя что-либо полегче, а потому довольно часто самое нудное и противное занятие приходилось делать самому. Вот и сейчас, наскоро и молча позавтракав, он пошел в гостиную и, подойдя к столу, брезгливо уставился на толстую серую папку скоросшивателя. Деваться, однако, было некуда…
– Та-ак… – наконец смирившись, произнес отец, раскрыв папку и вытянув из него первый лист. В нем мелким почерком в колонку пестрели нескончаемые имена и фамилии предполагаемых героев трудового фронта – депутатов очередного съезда партии. Папа отложил этот лист на край стола и вытащил из недр папки другой, с рекомендациями. Бегло пройдясь по нему, он также отложил его в сторону, но уже чуть повыше и вновь стал знакомиться с третьим документом.
Через полчаса рабочий стол напоминал собою карточную поляну заядлого картежника: не хватало лишь зеленого сукна. Родитель удовлетворенно крякнул и глубоко затянулся сигаретой. Теперь предстояло самое главное.
Высочайшее искусство заключалось в том, чтобы составить такой список, в котором народные избранники одинаково и равно представляли все районы области, все слои нашего демократического общества и при этом предстояло учесть требования к предполагаемым кандидатам, имея в виду социальное положение, пол, партийность (или наоборот – беспартийный) и т. д. и т. п. Словом, задачка выходила не из легких.
Когда через два часа я, вдоволь наигравшись со сверстниками в футбол, возвратился домой и вошел в гостиную, на отца невозможно было смотреть без сострадания. Он буквально рвал и метал по столу многочисленные бумажки, матеря последними словами партию и правительство, вместе со всеми членами Политбюро. Завидев меня, он несколько остыл и, упав в кресло, обреченно выдавил:
– Ну где я им найду непьющего слесаря, партийного да ещё и с Канимехского района! В этих степях окромя чабанов и баранов, никогда и ничего не водилось.
– Можно, ведь, этот пункт пока пропустить и посмотреть другие кандидатуры. – попытался успокоить я отца.
– А-а… – безнадежно махнул он рукой, вставая с кресла и вновь садясь за стол. – Другие не лучше.
– Ну вот, например здесь, – папа ткнул пальцем в бумажку, лежащую слева внизу, – требуется: Каракульский район, механизатор, беспартийный, примерный семьянин, передовик, мужчина. И где мне его, по-твоему, им достать?
Я быстро прошелся глазами по списку кандидатур Каракульского района и вдруг, найдя подходящий вариант, радостно показал отцу.
– Ага: умник выискался – досадливо поморщился отец, – ты глянь, что тут написано: «партийный», а мне нужен беспартийный.
– Так может его из партии исключить? – попытался неудачно я пошутить, но, взглянув на отца, тут же осекся.
– Слушай: иди и не мешай, – устало произнес он, – мне сейчас не до шуток.
Однако оставить отца один на один с «загадками сфинкса» я не решился, а потому всего лишь немного отодвинулся от стола, продолжая изучать содержимое листов и пытаясь хоть как-то помочь родителю.
Наконец, постепенно вникнув в «правила игры», я молча стал проверять один из вариантов, который по всем параметрам сходился с требуемым в «задачнике». Убедившись, что все расчеты верны, я набрался смелости и осторожно обратил внимание отца на мою находку. Отец нехотя отвлекся и, бросив взгляд на предложенный мною вариант, некоторое время, молча, стал сверять его с многочисленными бумажками, разбросанными словно карты по всему периметру стола.
Наконец, легкая улыбка обозначилась на его лице и он, подняв на меня изумленные глаза, многозначительно изрек:
– Да-а, похоже, из тебя может получиться неплохой аппаратчик.
Естественно, я счел это за неслыханный комплимент и, уверенно пододвинув стул, сел поближе. Возражений со стороны отца не последовало.
Уже ближе к вечеру, когда со стороны кухни начали доходить до гостиной сводящие с ума запахи жареной баранины с луком и со специями, наша совместная работа автоматически стала близиться к завершающей стадии: отец набело переписал список с таким трудом подобранных кандидатур.
Было видно, что он явно удовлетворен проделанной работой. Только в двух местах никак все не сходилось: в одном месте – профессия, в другом – нужен был коммунист, но в наличии имелся только беспартийный
В холодильнике стыла водочка, а на стол мама раскладывала уже тарелки с закуской и салатом. Этого было вполне достаточно для того, чтобы отец не дрогнув рукой, одним росчерком пера «превратил» обыкновенную колхозницу в механизатора, а беспартийного «наградил» членским коммунистическим билетом.
– Ничего страшного, – пояснил он мне, – в первом случае, она обучится хотя бы машинному доению, а во втором – вынуждены будут сделать его членом. Иди, мой руки и марш за стол!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?