Текст книги "Ленин-кышь, Ленин-мышь, Ленин-тохтамышь! Рассказы о «самом человечном человеке»"

«Лампочка Ильича»

Одной из запомнившихся легенд, услышанных мною в светлом октябрятско – пионерском прошлом, называлась «лампочка Ильича». Вопрос о том, какое отношение вождь мирового пролетариата имеет к изобретению американского электротехника Томаса Эдисона, стал волновать меня десятилетия спустя. На этот счет существует несколько версий.

Первая – официальная, является, на мой взгляд, полным бредом. Согласно ей, воплощая в жизнь лозунг, что коммунизм есть советская власть, плюс электрификация всей страны, большевики общим гужом потянули электропровода во все стороны по необъятным просторам немытой, глухой России. Затюканное, дремучее крестьянство, с незапамятных времен палившее лучину, увидев источающую свет замысловатую конструкцию, в немом восторге пооткрывало голодные рты. Масса черно-белых даггеротипов того времени, прямое тому доказательство. Дальше в дело вступили политтехнологи того времени. Говорливые, ушлые комиссары – пропагандисты, приписали неумолимое торжество прогресса к отеческой заботе о крестьянах со стороны Владимира Ильича Ленина лично. И русский мужик, существо искреннее и немного наивное, в благодарность, прозвало висящую под потолком избы, источающую свет грушу, «лампочкой Ильича».

Версия вторая, более реальная, но не нашедшая отражения в исторических анналах повествует о восторженных, не разумеющих реалий буржуях-идеалистах. Некоторые из них, в ранге мировых знаменитостей, искателей новизны, любопытства ради, потянулись после октябрьского путча в Советскую Россию, поглазеть на ее главаря. Таковыми были, например, ковбой Джон Рид и фантаст Герберт Уэллс и многие, многие другие. Не думаю, что Томас Эдисон входил в число забугорных эмиссаров – он вообще мало интересовался политикой. Но услыхав про утопию, под названием «План ГОЭЛРО», ознакомившись с ним детально, был шокирован размахом смелых замыслов вождя, и как дань уважения к фантазиям, роившимся в лысой голове последнего, поименовал свое изобретение – «Lampochka Il’icha».

Но мало кто знает, что истинным творцом этого словосочетания, практически имени собственного, был профессор медицины, врач-интернист, первый нарком здравоохранения Николай Александрович Семашко, пользовавший на тот момент траченные каторгой и разнообразными пороками дряхлеющие тела сановных особ. А дело было так…

Лев Давидович Троцкий, слыл личностью неординарной. Соратники по партии, его не любили, но открыто выказывать свою неприязнь побаивались, ибо никто никогда не знал, чего можно ожидать от этого коварного демиурга, гения революции с большой буквы. Все сходились в одном – ничего хорошего. Больше всего на свете, Лев Давидович любил самого себя, был позером и рисовался эдаким красавцем повсюду, где мог оставить по себе какую-либо память. Рев беснующейся, разношерстной толпы, ловящей каждое его слово, повергал разжигателя мирового пожара в неописуемый экстаз. По словам очевидцев, он закатывал глаза, трясся, как эпилептик и видимо получал сексуальное удовлетворение, отчего ординарец его, товарищ Эткинд, разъезжая со Львом Давидовичем по митингам, всегда в запасе для величайшего из революционеров имел пару чистого белья. Гений, каким бы чудаковатым он не был, должен всегда блюсти чистоплотность, потому как от гениальности, до всеобщего посмешища один шаг. То, что простится простому смертному – гению никогда!

Но дело не в этом, а в том, что когда «красный ястреб» не митинговал, или не был задействован в очередном партийном заговоре, жестоко скучал, и повсеместно пытался развлечь себя шутками, многие из которых воспринимались соратниками как идиотские. Имея еврейское происхождение, в купе с неплохим образованием, с юности помотавшись по ссылкам и тюрьмам, подобно тому, как растущие грибы абсорбируют соединения тяжелых металлов, Лев Давидович абсорбировал в себе всю дрянь глумливости и человеконенавистничества, какую ни встречал. Поэтому позже, не упускал случая, как мистер Хайт, потешить себя, издеваясь над окружающими. Наполненный водой кондом, выброшенный из окна Смольного на головы марширующих красногвардейцев, куча собачьего дерьма на коврике перед дверью чьего-либо кабинета или пририсованные гениталии плакатному монстру, четко указывали в направлении затейника.

Однажды вечером, после очередного митинга, прогорлопанив весь световой день кряду, он вернулся в Кремль. Зайдя в рабочий кабинет к самому Ленину, помимо председателя совнаркома, Троцкий обнаружил там Дзержинского, Луначарского и Сталина. Компания пила херес, курила сигары и балагурила, отдыхая после тяжелого, насыщенного трудами дня. Когда автор теории перманентной мировой революции присоединился к коллегам, те уже были слегка навеселе и обсуждали план, как им продолжить приятный вечер. Лев Давидович нашелся сразу, предложив компании пари. Достав из кожаного портфеля электрическую лампу и томик в зеленой обложке, он предложил – каждый из присутствующих кто засунет пока еще «просто лампочку» в рот, получит в качестве приза переписку Энгельса, с этим, как его – Каутским, в оригинале, с экслибрисом самой Клары Цеткин на титульном листе. Товарищи заинтересовались все, кроме Кобы. Иосиф Виссарионович не умел читать по-немецки.

Первым в борьбу за редкую книгу вступил председатель ВЧК. Взяв из рук Троцкого лампочку, Феликс Эдмундович протер ее полой гимнастерки и посмотрел сквозь кривое стекло на застывших в ожидании товарищей. Троцкий ехидно улыбался, поблескивая сквозь изящное пенсне угольками бесовских глаз. Но Дзержинский не был бы чекистом номер один, если бы не был Дзержинским. Железный Феликс под изумлёнными взорами товарищей извлек изо рта вставную челюсть и проделал фокус с лампочкой, к разочарованию Троцкого, необычайно легко.

Теперь позвольте мне – оживился Луначарский, – я нарком просвещения и подобные раритеты по моей части! Вы батенька солдафон и пустите библиографическую редкость в лучшем случае на самокрутки, в худшем, сами знаете… Анатолий Васильевич Луначарский, имеющий среди соратников прозвище «броненосец «Легкомысленный», выхватил из рук председателя ВЧК электрическую свечу. Стоит сказать, что отличался он от присутствующих не только легкомысленностью но и тупым, свойственным потомственной аристократии немотивированным упрямством. Обладая от природы энергичным, жизнерадостным темпераментом, Анатолий Васильевич, был необычайно эпатажным человеком. Очень любил театры и женщин. Говорят, был «ходок» еще тот. Не один театральный банкет, не обходился без его участия. Коньком наркома – броненосца был трюк с бокалом шампанского. Натренировав на этом рот не малых размеров, он обхватывал им по периметру окружности фужер и, запрокинув голову, выливал все содержимое в луженую глотку. Поэтому номер с лампочкой он проделал, как говорят на раз, чем расстроил Льва Давидовича еще больше.

Настала очередь Ильича. Ленин, конечно, не был идиотом. Ленин, конечно, знал, что от жидовской морды Троцкого можно было ждать любой гадости, любого масштаба. Свежи были воспоминания о том, как тот накануне октябрьского восстания опубликовал в прессе его детальный план, а потом чуть не сорвал подписание Брестского мира с немцами. Ленин интуитивно чувствовал во всем этом какой-то подвох. Но будучи человеком по натуре крайне тщеславным и крайне азартным, привыкший быть везде на первых ролях он не мог ретироваться, когда два его соратника по партии проделали такую штуку. Ильич выхватил лампочку из рук Луначарского и как мог шире раскрыл рот. На этот раз иудушка Троцкий получил удовольствие сполна…

Через четверть часа в подкативший к резиденции вождя фаэтон, суетливо толкаясь, первые лица страны усаживали лилового как баклажан, с глазами навыкате и торчащим изо рта цоколем Владимира Ильича Ленина. Как только захлопнулись дверки авто, вскочивший молодецки на подножку автомобиля Сталин, коротко скомандовал шоферу – к Сэмашкэ!

А переписка Энгельса с Каутским, позже по наследству перешла отцу народов. Но Иосиф Виссарионович, ее так, ни разу и не раскрыл.

Вкус чернил

Во времена революций, на стыке смены эпох, люди, сидевшие при прежнем режиме, всегда пользуются привилегиями. Убийца, насильник, вор или ошельмованный, что в России не редкость и безвинно севший, все они выдавали себя за узников совести. Общество, в котором происходит смена социальных устоев, по всеобщей глупости, или же по наивности так к ним и относится. При этом, на бывших зэков иногда нападает кураж, и некоторые из них выскакивают из толпы и начинают пытаться провернуть колесо истории.

Одним из самых авторитетных сидельцев слыл вождь мирового пролетариата В. И. Ленин. Его тюремное прошлое рассматривалось биографами исключительно под особым углом зрения, одной стороной которого значилось беспримерное личное мужество, с другой неуемная жизнерадостность, хитрость и смекалка. Вот из этих, приписываемых Ильичу качеств и сложилась третья легенда, некогда засевшая в моем не окрепшем и жадном до ярких впечатлений, детском сознании.

Случилось так, что, направляясь к месту отбытия наказания, Ильич, как говорят уголовники, парился на нарах в пересыльной тюрьме. Так как эпизод косвенно связан с одним из главных упырей от революции Я. М. Свердловым, смею предположить, дело было в Екатеринбурге, недалеко от того места, где десятилетие спустя, отправили в расход русского царя и всю его семью вместе с доктором Боткиным.

Тюремный острог вековой постройки весьма отличался от современных зданий. Моя фантазия, когда я начинаю об этом думать, рисует низкие сводчатые потолки, маленькие оконца в самом верху, толстенные стены, не хитрый интерьер камер.

Владимира Ильича, как человека скандального, неуживчивого и завзятого кляузника, такова была его репутация в департаменте полиции, определили в одиночную камеру. В надзиратели ему, назначили тупого детину – Евстифия Кубыкина, доведенного муштрой до совершенства вертухая той поры. Дело свое Евстифий знал туго и от буквы инструкции никогда не отступал. Держал под контролем выдачу еды, устраивал переклички, скрупулезно фиксировал и доводил жалобы заключенного до начальства. Неусыпно бдел за тем, что бы подопечный ни выкинул какого-либо номера, или не дай бог, не наложил на себя руки. Мало чем интересовался, кругозор имел ограниченный, в дискуссии не вступал. Если сильно его доставали, мог и приложить, как говорят, в воспитательных целях, да так умело, что синяка после экзекуции было не найти даже под лупой. Теоретически его можно было подкупить, но разагитировать, то, что делали иногда словоохотливые борцы за народное счастье, никогда! Будь ты хоть Цицерон, хоть Робеспьер, а хоть и сам Ленин.

Ильич, как человек прозорливый, и не плохо разбирающийся в людях физиономист, при первом же взгляде на своего сторожа, понял, с кем придется иметь дело. Что можно было, на худой конец ждать от этого тюремщика. Поэтому в общении с ним революционер дистанцировался, был сдержан, грубить и скандалить остерегался.

Стоит упомянуть, для тех, кто не знает, что в те времена, пенитенциарная исправительная система в России была куда мягче и гуманнее, чем во все последующие. В преступнике власть видела хоть и ущербного, но все, же человека, а не просто навоз, удобрение для ростков новой и за недосягаемостью, малопонятной жизни. Со стороны тюремного начальства всячески поощрялось самообразование, позволено было от посетителей принимать книги, еду и теплые вещи. Сказавшимся больным, давали молоко. Карцер имелся далеко не в каждом царском застенке. За символическую мзду не трудно было разжиться табаком и алкоголем. Любые хулиганства со стороны сокамерников пресекали мигом. В общем, сиди не хочу, наедай харю, регулярно подавай прошения о помиловании и жди амнистии к какому ни будь великодержавному празднику. Единственно чего нельзя было делать в тех учреждениях – продолжать то, за что собственно тебя и посадили. В случае Владимира Ильича, вести всякого рода революционное бузотерство, строчить антигосударственные манифесты, звать Русь к топору и все прочее, что раскачивало утлый, одряхлевший ковчег царского самодержавия.

А Владимир Ильич, истый борец за права обездоленного трудового народа, на чем собственно он и задумал делать политическую карьеру, бездействовать не мог. Будучи человеком, неугомонным, крайне тщеславным, и азартным, он привык быть всегда на виду, в центре внимания, глиссировать на волне всеобщего обожания и служить мощным катализатором, булькая в самой гуще событий. Он любил сорвать аплодисменты, был ненасытен до обращенных к нему восторгов. А все дамы вокруг, говорили бы, какой Володенька умница и настоящий боец, не смотря на метр с кепкой природного роста. Ленин не мог позволить себе расслабится, допустить, что бы о нем хотя бы ненадолго забыли. Поэтому поставив себя в жесткие рамки, с риском для собственного благополучия, он работал, работал и еще раз работал. Сочинял без устали малопонятные, полные экзальтации опусы, которые позже будут названы, исполненными гениальности, всеобъемлющими научными трудами. К сожалению дремучий наймит царизма, Евстифий Кубыкин, ради чьего избавления от рабской кабалы и трудился не покладая рук, будущий вождь трудового народа, о том не ведал, а только мешал, подглядывая за узником, каждые четверть часа в дверной глазок.

Разумеется, никаких писчих принадлежностей будущему главе первого рабоче-крестьянского государства иметь не дозволялось и старый конспиратор, отличавшийся неуемным темпераментом и пытливым умом, мастерски выходил из, казалось бы, тупиковых ситуаций, имея под рукой лишь плошку, ложку, стопку книг и рулон туалетной бумаги.

Поначалу, вставши на стол и затем, табурет, низкорослый Ильич, дотягиваясь до зарешеченного окна, крошил голубям хлеб. Глупые птицы, склевывая угощение, обильно гадили. Соскабливая помет, именитый узник разводил его плевками и таким образом получал своеобразные чернила. Писал он на туалетной бумаге пером, которое раздобыл там же, изловчившись и выдернув его из хвоста одного из наиболее наглых голубей.

По предварительному сговору с большевистской ячейкой, возглавляемой террористом Яшкой Свердловым, каждое воскресенье, по полудни, кто ни будь из товарищей обязан был прогуливаться под окнами острога. Владимир же Ильич, бросал скомканные, исписанные голубиным дерьмом листочки через решетку оконца на волю. Таким образом, угнетенные массы трудового народа могли бы получать необходимую как воздух, революционную правду. Подобрав почту, курьер, в свою очередь, должен был, изображая пьяного, орать песню «Крутиться вертится шар голубой». План был хорош – не подкопаться!

Через неделю, другую, ни разу не услышав условленного сигнала, Ленин понял, что окно его камеры выходит во внутренний двор и решил поменять тактику. А написанное им ранее, к великому огорчению более поздних теоретиков марксизма-ленинизма было безвозвратно утрачено. Жлобоватые держиморды-охранники, находя пачканые пометом листки бумаги, брезгливо выбрасывали их, не удосужившись просушить и посыпав графитовым порошком прочесть нетленные, источающие как елей, вселенскую мудрость строки.

Потерпев это небольшое фиаско, Владимир Ильич решил не сдаваться и использовать свою безобидную с виду, библиотеку. Познания в области естественных наук, будущий вождь мирового пролетариата черпал отнюдь не из гимназического курса, ибо точным наукам предпочитал гуманитарные, а больше из сочинений Жюля Верна и Луи Буссенара, которыми зачитывался в детстве. Поэтому молодой гигант мысли решил, что если писать по бумаге молоком, а после манускрипт хорошенько прогреть над свечей, то можно будет прочитать проступившие буквы. Таким образом, хитрован Володя надеялся обвести вокруг пальца бдительную, рыскающую подобно псам, царскую охранку. То, что подобный метод не отличается от письма пальцем по воздуху, будущего могильщика капитализма в России, вовсе не смущало. Перо у него имелось. Молоко, ибо он умело косил под больного, в царской тюрьме наливали каждый день. Книгами для самообразования, его снабжали товарищи по партии регулярно. Встал вопрос только о чернильнице. Почему вождю не макалось перо в кружку, история умалчивает. И здесь неугомонный продолжатель дела Маркса, а именно построения общества глобальной справедливости, нашел выход – он стал лепить чернильницы, или уместнее сказать молочницы из хлеба.

В тюрьмах, как известно, ресторация вообще, оставляет желать лучшего. И тюрьмы той поры не составляли исключения. Хлеб давали ржаной, грубого помола и по качеству своему весьма далекий от французских булок, на которых рос маленький Володя Ульянов. Однако лепить из него, как из пластилина можно было все что угодно – хочешь шахматы, хочешь шашки, а хочешь рождественского ангелочка. Так Владимир Ильич, приспособился лепить маленькие чернильницы, наливал туда молоко и, макая в него голубиное перо, возил им между строк раскрытой перед ним книги.

Вся интрига легенды заключалась в том, что когда государево око, в лице Евстифия Кубыкина, гремело дверным глазком, ушлый Ильич, мигом глотал чернильницу. Охранник всякий раз видел только склонившегося над раскрытой книгой жующего революционера – интеллектуала, почесывающего за ухом птичьим пером. По словам дотошных исследователей его богатой на события жизни, глотал, таким образом, Ильич за день по семь-восемь молочных чернильниц.

Через несколько дней такой своеобразной диеты, избалованный нежный желудок интеллигента забастовал. Сначала великого борца за права всех обездоленных стало пучить, затем понесло. Простому обывателю не понять, насколько сильна была тяга В. И. Ленина к созидательному труду, хотя вопрос о созидательности некоторые из современных ученых умов и оспаривают. Вождь мирового пролетариата трудился даже сидя на параше.

– Тьфу ты мерзость, аристократия хренова, мать твою, срамота! – зычно матерился надзиратель и с брезгливым видом сплевывал на пол, видя в глазок именитого политзэка, сидящего на очке с раскрытой книгой, пером в руке и притом жующего…

А ленинских трудов, написанных столь экстравагантным способом, так никто и не прочитал. Вскоре Ильича увезли в Шушенское. А Яшка Свердлов, по натуре своей хам и прощалыга, будучи человеком, не отягощенным какими либо моральными комплексами, заумных теоретиков от революции не любил, в глубине души завидуя их образованности. Им он противопоставлял то, в чем был сильнее – исключительно террор. Полученные из тюрьмы книги, он потехи ради раздавал товарищам по партии на самокрутки. Бумага, пропитанная молоком дурно воняла и вызывала у курящего тошноту…

Взвейтесь кострами…

Жизнь профессионального революционера полна непредсказуемых, подчас неприятных поворотов. Те из них, кто позволяет себе хотя бы немного расслабиться, как правило, плохо кончают. Выбранная ими стезя бунтаря, держит человека в постоянном напряжении. Где-где, а в российском государстве, со времен опричнины, полицейские ищейки имели отменную хватку и блестящую интуицию. Не маловажно, каким идеалам ты служишь, и каким методам в достижении своих целей, отдаешь предпочтение. Это уже характеризует тебя как личность. Если революционер выбирает в качестве оружия обман, двурушничество и популизм, опираясь на низшие слои общества, по-другому «сволочь», тогда ухо держи в остро. Каждую минуту можешь быть сцапан властями, получить нож в спину от своего, такого же товарища, или же тебя отметят булыжником в голову те, за счастье которых, ты призываешь бороться. Из всего пантеона российских политических партий начала ХХ века, самыми лживыми, изворотливыми и беспринципными являлись большевики во главе со своим лидером Владимиром Ильичем Лениным. Сам глава партии, как и полагается, отличался хитростью, умом и говорливостью. Поднимая соратников на очередную авантюру, Ильич с пафосом любил повторять о том, что риск, благородное дело! Однако рисковать самим собой, он всячески избегал. Скажи ему – вождь, вот гранаты, бросайся под лязгающие гусеницы империалистической машины, и завтра же, всему трудовому народу наступит счастье! Ленин бы покрутил у виска пальцем и посмеялся – «дугак вы батенька, а кто будет гаспгеделять плоды геволюции!?» Уже много позже, когда в наши темные головы, советские идеологи вколачивали том за томом, бесконечное собрание бездарной ленинианы, я обратил внимание на один факт. Какими бы цветастыми эпитетами его не награждали и какие только качества, ему не приписывали подхалимы, никто и никогда не заподозрил вождя ни в отваге, ни в благородстве. Владимир Ильич считал отвагу уделом полезных идиотов, а благородство, держал за пережиток прошлых, безвозвратно канувших в лету времен.

В истории есть эпизод, когда в эмиграции, в Париже, борзые местные клашары пресанули гуляющего в парке жизнерадостного борца за права трудящихся, отобрав у него велосипед и бумажник. Владимир Ильич беспрекословно позволил себя ограбить, и даже был в приподнятом настроении, по поводу того, что легко отделался. В полицию заявлять, разумеется, не стал и отнюдь не из-за симпатии к нищебродам, попросту Ленин опасался их мести. Да и партийная касса не пустовала.

Приехав в бушующую страстями Россию, в немецком пломбированном вагоне, большевик номер один, неусыпно был на чеку, ожидая какой-либо подлянки, от кого не важно, многие как говориться, стояли в очередь. Ленина мало кто любил. В июле 1917, столичные дармоеды и босяки, постоянно страждущие «хлеба и зрелищ» устроили массовый флэшмоб на Литейном проспекте требуя от временного правительства передать всю власть советам, то есть непосредственно им. Тогдашний глава правительства, демагог и истерик Александр Федорович Керенский, санкционировал отстрел неуемных «народных масс». Мальца пошумели. Причем засвидетельствовано, что палили в смутьянов с двух сторон – вдоль улиц жандармы из винтовок, чтобы сбить спесь с демонстрантов и успокоить толпу, а с крыш большевики из наганов, что бы разозлить их еще больше. Вина за жандармов лежала на Керенском а за большевицкий беспредел должен был ответить Ленин. Ильич струхнул не по – детски. Гнилой царизм к тому времени рухнул и наступила демократия. Поэтому он понимал, что цацкаться с ним как раньше не будут. Есть реальный шанс схлопотать пулю. Временное правительство выписало ордер на его арест, и объявило в розыск, а постоянно митингующие толпы босяков мечтали линчевать лысого горлопана-главаря и кое-кого из его близкого окружения. Надо было сделать ноги и затихарится, как говорят, залечь на дно. И тут, в этом контексте, из тумана вековой истории выплывает пресловутый шалаш у озера Разлив – четвертая легенда моей маленькой ленинианы.

Туризмом Владимир Ильич Ленин не увлекался, если не считать пикничков в парках Женевы с легким вином и бутербродами. Во всем он обожал комфорт и был не сказано, далек от романтики скитаний. Поначалу, после расстрела демонстрации вождь прятался по конспиративным квартирам, но его постоянно кто-то сдавал из товарищей. Ленину чудом удавалось избежать ареста. Он уходил из-под самого носа полицейских агентов, едва успевая в последний момент прихватить пиджак и кепку. Один раз, он даже рискуя жизнью, выпрыгнул из окна. Правда этаж был первый, а сам дом, едва ли не по наличники врос в землю. Однако Ильич сильно расцарапал лицо о кусты росшие в палисаднике. Великий революционер, потрясатель основ российской государственности, не знал, что ему предпринять для спасения собственной персоны. Он только недавно вернулся из эмиграции из сытой Европы и не успел здесь заново обжиться обрести свойственный конспиратору нюх. Его соратники по партии Свердлов, Орджоникидзе, Сталин, и законная супруга Крупская, те, которые в побоище не засветились, и арестовывать их никто не собирался, весело подтрунивали над Ильичом. То они изображали, как поставят его к стенке, или повесят как некогда его старшего братца, то нарочито громко топали в коридоре, имитируя полицейскую облаву а то кричали «полундра!», тогда когда никакой опасности на горизонте не было. Несколько раз они приносили заведомо ложное известие, что полиция сцапала, так же скрывавшегося по явкам, их коллегу Троцкого, чья собственно идея пальбы с крыш по демонстрации и была. Их забавляло, когда их товарищ начинал метаться, бледнел, хватался за сердце, а на высоком, покатом лбу выступала крупная испарина. Наконец, натешившись над несчастным сполна, центральным комитетом партии большевиков было принято конструктивное решение насчет того, как спрятать «ум, честь и совесть той эпохи». Ленину раздобыли ворованный паспорт на имя рабочего Иванова и вместе с Григорием Евсеевичем Зиновьевым, так же как и Ленин, попавшим в поле зрения полиции, свезли на хутор крестьянина Емельянова, в район озера Разлив, не далеко от финляндской границы.

Сам Емельянов был угрюмым, не разговорчивым человеком, много пил и политикой не интересовался. Однако ему хорошо заплатили. Первые дни Владимир Ильич и Григорий Евсеевич жили в наскоро переоборудованном в гостевую комнату, курятнике. Пили гадкий самогон, мочились в ведро и читали газеты недельной давности. На улицу, подышать воздухом, крестьянин их выпускал только ночью. Стояли жаркие денечки, а Зиновьев, между тем, страдал тяжелыми приступами астмы. Вскоре корифея политических наук и основоположника ленинизма такое соседство с товарищем по партии стало раздражать. Во время одного из приступов, Ильич едва сдержался, что бы ни удавить Зиновьева спальной подушкой. Нервы вождя приходили в полное расстройство.

Положение неожиданно спас хозяин. Узнав, что за сокрытие политических ему грозит каторга, ушлый мужик смастырил шалашик на дальнем покосе и переселил туда двоих, скрывающихся от ареста беглецов.

Проживание на лоне природы, по сравнению с душным, загаженным курятником, не смотря на обилие гнуса, показалось революционерам вожделенным раем. По легенде, придуманной Емельяновым, двое скрывающихся в шалаше революционеров, если что, должны были сойти за финских, не знавших ни слова по-фински, косарей. Объективности ради, стоит упомянуть, что после недельного заточения на птичнике, обросший и не мытый, одичавший в постоянном ожидании катастрофы, Владимир Ильич, еще мог сойти за чухонца, но вот во внешности Григория Евсеевича, как бы он низко не пал, любой самый тупой жандарм сразу бы распознал беглого еврея. Сама идея не выдерживала критики, однако им повезло, как не повезло всем, народившимся после них, в стране поколениям, в том, что у полиции было много дел, и до покосов руки у нее не дошли. Первые несколько дней разыскиваемые преступники отсиживались в шалаше, выходя наружу исключительно по нужде. Крестьянин их посещал каждодневно, сообщал новости, какие слышал, оставлял корзинку с нехитрой снедью и самогоном, перекуривал и шел косить.

Вскоре бдительность скрывающихся от правосудия, как и следовало ожидать, притупилась. Они стали проводить на свежем воздухе больше времени, купались, палили костерок, баловались чайком. Жизнь налаживалась. Товарищи по партии подбрасывали им деньжат. А они в свою очередь, гоняли Емельянова в продуктовую лавку, располагавшуюся не далеко в поселке. Существенно улучшился рацион. Вместо вонючего, первача появился шведский «Абсолют». Появились любимые Ильичом расстегаи с визигой, а Григорий Евсеевич налегал на зелень, овощи и вареные гусиные яйца.

Как правило, выпив, революционеры вспоминали о беззаботной и сытой эмигрантской жизни, о прелестях французских кокоток, о жарких политических диспутах в пивных и кафе, о тайном путешествии в пломбированном вагоне, где больная базедовой болезнью жена Ленина, Надежда Константиновна, первый и последний раз спровоцировала между ними драку. Обычно, после завтрака, Ильич устраивался у полюбившемуся ему старого пня и используя его как стол, писал бесконечные эссе, на тему государств и революций. Емельянов даже смастерил вождю маленький удобный табурет, за что Ленин был ему очень благодарен. В ответ он вознамерился помочь крестьянину с косьбой, но тут, же сломал косу, и долго сокрушался о несклонности к сельскому труду. Емельянов позже включил в общий счет за проживание и стоимость инструмента, а тогда, настоял на том, что бы интеллигенция отдыхала и ни к чему более не прикасалась.

Древко от сломанной косы облюбовал Григорий Евсеевич. Привязав к нему лесу и изобразив из чурки поплавок, Зиновьев вечерней зорькой просидел на берегу, надеясь поймать какую ни будь рыбу. Рыбы он не поймал, и уже на следующий день, Ильич отобрал у него удочку, резонно полагая, что еврей, сидящий на берегу финского озерца с дрыном в руках, может вызвать законный интерес у случайного жандарма.

С конца июля робинзоны скучать перестали вовсе. Все началось с неожиданного приезда жены Григория Евсеевича, дородной и страстной женщины. Ее визит для Ленина прозвучал громом среди ясного неба. Великий конспиратор считал, что место их пребывания содержится в глубокой тайне. Этот визит значил одно – что их укрытие провалено. Если об этом знает зиновьевская жена, то резонно полагать что об этом знает и половина Петрограда. Гришка же Отрепьев, как стал именовать его Владимир Ильич, был несказанно рад. Уплетая за обе щеки привезенную женой вареную курицу, Григорий Евсеевич, брызгая слюной, с жаром повествовал о том, какие они с товарищем Лениным молодцы, живут на природе и питаются здоровой пищей. Супруга же бросала на него томные, до неприличия похотливые взгляды и с нетерпением ожидала конца трапезы.

Ильич был раздосадован и не собирался позволить сластолюбцам уединится. К угощению демонстративно не притронулся, ходил в зад-перед до ряби в глазах, а после Зиновьевского перекуса, демонстративно зевнув, залез в шалаш.

Товарищ же его, спрятался, с истосковавшейся по мужской ласке женщиной, в ближайших кустах, приспособив, для своих плотских утех подаренный Емельяновым табурет. Мебель, не рассчитанная на вес двух грузных тел, не выдержав, сломалась. Ленин, узнав о порче полюбившегося ему стульчака, был крайне раздосадован и несколько дней с Григорием Евсеевичем разговаривал через губу или вовсе молчал. Назревал внутрипартийный конфликт. Между старыми большевиками будто бы пробежала кошка. Каждый из них, про себя стал планировать козни против товарища, детально прорабатывая всевозможные варианты мести.

Примирение произошло неожиданно. Упав как снег на голову, их укромное место посетили соратники по революционной борьбе. Шумная компания заявилась следующим днем, с утра пораньше. Услышав нестройные, звонкие голоса, Ленин и Зиновьев поначалу насторожились, Однако в следующий момент из ближних кустов появились, как всегда неуловимый Лев Давидович Троцкий под ручку с любительницей пить водку из самовара и курить трубку Сашенькой Коллонтай, за ними «Людоед» Яша Свердлов и Луначарский с гитарой. Немного отставая, Иосиф Виссарионович с Рыковым, Каменевым и Бухариным волокли объемные корзины с вином и закусками. Время от времени они останавливались, выпивали и закусывали. За ними семенили Инесса Арманд с собачкой на руках и несколько танцовщиц кордебалета, взбалмошных и весьма далеких от политики.