Текст книги "Ленин-кышь, Ленин-мышь, Ленин-тохтамышь! Рассказы о «самом человечном человеке»"

– Вот и славненько, резюмировал Владимир Ильич, – ближайшие выходные у нас намечен пикничок в Горках, там и оценим, на что этот стальной конь пригоден!

Через несколько дней, ранним субботним утром, из кремля, в сторону поселения Горки, выдвинулся необыкновенный эскорт. Впереди всех двигался открытый роллс-ройс железного Феликса, с прикрученным на месте запасного колеса пулеметом «Maxim».

Помимо председателя ВЧК и его шофера, в машине сидел видный, в прошлом, террорист Яков Блюмкин и пара «обдолбанных» девиц. За роллс-ройсом тяжело перекатываясь, гремел французский трофейный танк Рено-FT 17. За рычагами управления сидел Тухачевский, а место командира в башне, после долгих уговоров, занял сам председатель совнаркома Ленин, уже с первых минут пожалевший, что согласился на эту авантюру.

Внутри железной машины было ужасно душно, воняло выхлопными газами, жутко, шумно и не уютно. Отовсюду торчали острые железки, а наружу можно было смотреть только сквозь узкую прорезь в броне, через которую соответственно ничего не было видно. Ехал танк чуть быстрее скорости среднего пешехода и тянул за собой буксиром хитроумно притороченный фаэтон, в котором восседала шумная компания. Надежда Константиновна Крупская, товарищи по партии – Троцкий, Каменев с Зиновьевым, Иосиф Виссарионович, руководитель октябрьского путча Антонов – Овсеенко, а так же жены Буденного и Ворошилова. Сами мужья, замыкая процессию, гарцевали на великолепных, породистых жеребцах, реквизированных в конюшнях бухарского эмира.

Настроение у всех, кроме Ильича было приподнятое. Едва выехав из Спасских ворот кремля, честная компания стала рыться в корзинах с вином и снедью, некоторые, нюхать кокаин. Ленин с завистью посматривал через задние триплексы на вальяжно рассевшихся в фаэтоне товарищей по партии и их жен. Даже два конных рыцаря революции, пуская своих скакунов аллюром, опрокидывали по стаканчику горячительного, закусывая тонко нарезанными ломтями грудинки.

Несколько раз Ильич вылезал из танка и быстрым шагом семенил тут же, в надежде, что его позовут в компанию, но те, в свою очередь, думая, что их босс выскакивает из боевой машины исключительно размять ноги, как бы ни замечали его.

Наконец, далеко за полдень, в районе Сокольников, произвели рокировку. Роллс-ройс железного Феликса взял на буксир фаэтон с веселой компанией, к которой присоединился Ленин, и вскоре скрылся в клубах пыли по направлению к заветным Горкам. Следом ускакали и всадники.

Вождь мирового пролетариата насытился маневрами военной техники. Тухачевскому, оставшемуся наедине с трофейной машиной, предстояло самостоятельно завершать поход. Бывший рубака – кавалерист на ходу постигал премудрости управления танком. В он Горки прибыл только к вечеру следующего дня, когда сливки партийной элиты вдоволь покуролесив, собирались в обратный путь. Пора было возвращаться к государственным делам, ибо опасность, угрожающая социалистическому отечеству, еще не миновала.

Будущего танкового гения покормили, налили водки. Произнесли в честь его упорства и преданности делу, несколько здравиц. Утомленный долгим переходом красный командарм быстро захмелел и был определен в автомобиль к Феликсу. Почти до самой Москвы, в пьяном бреду он командовал железнобокими большевистскими армадами, временами срываясь на крик и непристойную брань.

А боевую бронированную машину, пьяный Зиновьев предложил подарить местным крестьянам, что бы те на ней пахали землю и возили дрова. Остальные горячо его поддержали, расценив это как мощный пропагандистский ход. Подумать только, если представители Антанты увидят, что советские крестьяне на танках пашут, тут же наложат в штаны, и не будут посягать на суверенитет молодой республики.

Крестьяне во главе с местным агрономом, выпускником реального училища, несколько раз запускали двигатель и даже проехали на танке несколько сотен метров. Затем у них закончился бензин, и грозный штурмовой агрегат осел недвижимостью на центральной площади села. Староста, уполномоченный новой властью следить за порядком, зная нравы местных босяков, небезосновательно опасался за целостность машины и даже первое время выставлял возле нее караульных, пока ему не подсказали гениальную идею, гениальнее той, что пришла в голову Зиновьеву, подарить танк крестьянам. Он, заручившись поддержкой актива, приказал, оградить танк штакетником и считать его памятником великому, любимому народом вождю. Такой же коренастый, крепко сбитый, с торчащей пушкой и гладкий бронированный колпак на башне, напоминающий кепку. А что бы как то привязать имя народного кумира к недвижимой, стоящей за оградой железной махине, и впредь избегать лишних вопросов со стороны гостей, на борту танка намалевали масляной краской – «Борец за свободу товарищ В. И. Ленин»

А для командарма Тухачевского опыт вождения танка пришелся как нельзя кстати. Со времени позорного для него польского разгрома и до самой смерти, когда Иосиф Виссарионович, поставил его к стенке, он даже в минуты отдыха возил по рабочему столу игрушечные танчики, став в стране ведущим экспертом и теоретиком моторизованной войны, того времени. Во всяком случае, так говорят его биографы.

Как Ленин бросил курить

Революционная деятельность характерна тем, что ее участник постоянно пребывает в состоянии ужасного, граничащего с безумием стресса. Вообще, надо сказать, что нормальный человек, никогда по доброй воле не станет заниматься антигосударственной деятельностью. Он может рефлексировать исключительно в отведенных для него государством рамках. В революцию, особенно на начальном ее этапе идут, как правило, ажиотированные, склонные к психопатиям личности, а то и вовсе клинические идиоты. Постоянно гарцуя, образно говоря, по лезвию, ножа, чтобы окончательно не растерять человеческое обличие, революционер должен время от времени расслабляться.

У каждого большевика из старой гвардии, были в этом вопросе свои пристрастия. Железный Феликс с подельниками, Блюмкиным, Менжинским и Ягодой, например, кололись морфием и пристрастили к нему все остальное ЧК. От чего, позже, их ведомство отличалось особыми зверствами, преимущественно в периоды наркотической ломки у его начальников.

Анатолий Васильевич Луначарский, первый советский нарком просвещения и по совместительству зав. культпросветом, обожал насыпать в бокал шампанского жменьку кокаина. Вся руководимая им советская культура, в период ее становления была угловато-буффонадной и стоит сказать, мало чего общего имела с культурой, как таковой.

Евреи, знаменитые пламенными ораторскими выступлениями на митингах – Троцкий, Зиновьев, Свердлов и некоторые другие, плотно сидели на эфедроне, именуемом в простонародье «мулькой». Для них была характерна проходящая чередой смена ярких, экспрессивных периодов революционной деятельности, затяжными, глубокими депрессиями. Зиновьев, даже уверял товарищей по партии, что эфедрон является превосходным лекарством от астмы, в чем с ним не соглашался нарком здравоохранения Николай Семашко.

Сам же Николай Александрович, как и многие его коллеги по цеху, любил выпить водочки. Буденный с Ворошиловым, и подчиненное им военное крыло партии, так же склонялось к алкоголю. Однако сами они, водку считали баловством. Им поставляли из казачьих станиц низкокачественный, забористый самогон. Пили его орлы революции гранеными стаканами, предварительно подогрев и не закусывая. Последний, действовал на них с родни абсенту. В таком состоянии красными маршалами, справедливости ради, надо сказать было выиграно немало революционных битв, порублена уйма кулаков и экспроприировано крестьянского хлеба вовсе без счета.

Сергей Миронович Киров обожал нюхать бензин. В углу его обширного кабинета постоянно стояла полная канистра. Кстати, после убийства «Мироныча», в 1934 году, канистру эту, следаки повесили на убийцу, террориста Николаева, дескать, последний, замочив вождя ленинградских коммунистов, собирался поджечь Смольный.

Ленин же, глава государства, предпочитая оставаться в трезвом рассудке, просто курил. Но курил много. Всем прочим, предпочитал папиросы «Сальве», которые ему доставляли дипломатической почтой из Цюриха. Однако в условиях нестабильности на фронтах, посылки, бывало, запаздывали, и тогда Ильич досадовал и злился, оставаясь без курева. Наперстник его, нарком по делам национальностей Сталин, несколько раз пытался приучить патрона к курению трубки. Но трубка вождю не пришлась по вкусу. Каждый раз он заходился приступами грудного кашля и, в конце концов, высказал усатому горцу, что это не его стезя. Пусть трубки смолят босяки, и дипломатично добавил – Карл Радек, например.

Время шло. Неимоверные психоэмоциональные нагрузки, перманентная физическая усталость, хронический недосып и злостное курение, подрывали здоровье главного человека страны, раздражал, так называемый в народе, «утренний хрипунец» – приступообразный кашель курильщика, в первые часы после пробуждения. Но более всего Ильич опасался астмы. Память о житье-бытье, бок о бок в шалаше, с астматиком Зиновьевым еще была свежа. Он знал не понаслышке, сколько хлопот и неудовольствия, мог доставлять астматик окружающим.

Николай Александрович Семашко, нарком здравоохранения, будучи неплохим врачом-интернистом, дотошно осмотрев Владимира Ильича, озабоченно покачивая головой, настоятельно рекомендовал последнему отказаться от курения. Вождь, будучи человеком, крайне самолюбивым и целеустремленым, решил покончить с вредной привычкой, раз и навсегда.

И здесь, с этого момента, по воспоминаниям современников, в окружении гиганта мысли случился форменный ад. Несколько раз за ночь он просыпался и шарил рукой по прикроватной тумбочке, куда обычно клал папиросы, без счета грыз карандаши, и чтобы отвлекаться, постоянно ковырял в носу. Стал раздражительным и невыдержанным. Не высыпался, орал на домашних и бросался чернильницами в ходоков, коих в голодный год перло к нему в кремль из безымянных деревень, без числа.

Самочувствие главы государства съехало до форменного психоза и продолжало ухудшаться. Ленин терял в весе, лицо приобрело нездоровый землистый оттенок. Самого великого и человечного, надо было спасать. Вся партийная верхушка за глаза кляла кремлевского Гиппократа, но попробуй, скажи Ленину, что профессор берет свои слова обратно и на счет курения он погорячился, то может все выйти боком, и для них самих и для Семашко. Один звонок Феликсу, когда тот в ломках, и беды не миновать. Молодому государству необходим был адекватный, уравновешенный лидер.

Ситуацию спас искрометный, блистательный, всегда веселый и находчивый кавказский красавец Серго Орджоникидзе, нарком ТяжМаша. Он только что вернулся из поездки в Тифлис, где старые грузинские друзья-большевики снабдили его чудодейственным, целебным снадобьем. Выглядело лекарство не презентабельно, однако эффектом обладало сногсшибательным. С виду оно напоминало перетертое в труху, вонючее сено, но забитое в папиросную гильзу, курилось хорошо, не вызывало кашля и до определенного момента просветляло мозги. Необходимо было заручиться согласием медицины.

Вместе с Серго Орджоникидзе к Семашко делегировали Сталина. Уже тогда его начинали побаиваться. Именитый эскулап Николай Александрович, как было свойственно людям его профессии, внимательно выслушал пришедших к нему товарищей и долго молчал, почесывая козлиную бородку. Как специалист, он не был сторонником лечения пациентов применением, так называемых народных средств. Он не одобрял ни подкожных, ни внутривенных впрыскиваний, предпочитая клистиры, но рекомендовать постановку клизмы вождю мирового пролетариата, из этических соображений не решался. Нарком здравоохранения, снимая с себя тем самым ответственность, дал добро.

После этого, Ильич, чудесным образом пошел на поправку. Новое зелье пришлось ему по вкусу. Уже на следующий день, после очередного партийного пленума, как в более позднем анекдоте, Ленин, хлопнув подтяжками, погнал всех на первый коммунистический субботник, где с молодецкой удалью таскал бревно.

Стал более любезен с дамами, внимательно выслушивал ходоков и некоторым помогал. Позже устроил для детей елку в кремле, и собирался сам, нарядившись дедом морозом водить хороводы. Однако дело до этого не дошло, дети, с криками разбежались Летом в Горках, по словам Михаила Зощенко, вождь внимательно наблюдал за полетами пчел и начал собирать из сушеных растений гербарии.

Политику по иезуитски мрачного военного коммунизма, поменял на веселый, бесшабашный НЭП. Правительственные курьеры, некогда доставлявшие ему папиросы из Цюриха, теперь спешили на восток, в гостеприимный Тифлис. Жизнь заиграла. Молодая советская республика вступила в свой новый, добрый и благодатный, к сожалению оказавшийся не долгим, период развития.

Остается гадать, какой бы была наша страна, проживи ее основатель подольше. Вполне возможно, что наш теперешний лидер носил бы на голове дрэды, а слова государственного гимна были бы положены не на музыку державной рапсодии, а на бесшабашный солнечный регги. Разумеется, не случилось бы ни мракобесия колымских лагерей, ни голодоморов, ни переселения народов. С немцем, подружились уже в августе 41 го. Занялись бы совместным сельским хозяйствованием и давно бы уже на Марсе цвели их Штрефинги в обнимку с нашими Антоновками. А огромные космические карусели катали счастливых, визжащих восторгом арийских детей.

Стоит только догадываться, какой бы вид имела ВДНХ, и, в особенности академия сельскохозяйственных наук, перед входом в которую стояла исполинская статуя Трофима Лысенко и его оппонента, опального академика Вавилова, застывших на века в братском бронзовом поцелуе.

А так, о том светлом периоде, могут напомнить лишь дошедшие до нас труды великого вождя – «Материализм и империокритицизм», «Лев Толстой как зеркало русской революции», «Государство и революция» и некоторые другие, которыми официальная пропаганда выносила наши не окрепшие мозги под закат великого СССР. И огромный, теперь уже, малопонятный монстр, под названием «Мировой институт марксизма-ленинизма», денно и нощно пытался доискаться до сути ленинских работ. А разгадка, как всегда бывает, лежала под боком. Всего то, надо было вспомнить о косячке умницы Серго.

Как Ленину принесли рыбу

Владимир Ильич Ленин, по воспоминаниям современников обладал необыкновенно широкими энциклопедическими познаниями и прекрасно разбирался в любом вопросе, какого ни коснись. Одному господу известно, сколько леса перевели на бездарную макулатуру, восхваляющую «Лучшего из лучших». Каждый писака, на протяжении семидесяти с лишним лет производя подобные опусы, лизал настоящую власть, в лице ее главных представителей, как бы утверждая легитимность преемственности от этого к последующим, по признаку избранности и гениальности. Одним щелкоперам хорошо платили, другие побаивались возможности отправиться осваивать малонаселенные, но богатые полезными ископаемыми регионы нашей обширной Родины.

Многие небылицы, в которые отказывались верить даже дети и дураки, пошли с легкой руки товарищей Вольского, Бонч-Бруевича, Крупской и еще десятка полтора оставшихся не у дел, так называемых, старых большевиков. Позже в поте лица, свой хлеб отрабатывала плеяда молодых писателей типа Галины Серебряковой и Михаила Зощенко. Оставим их ложь, на их же совести. Каждый пытался доказать, что наступила новая мировая эпоха, бесконечного добра, справедливости и скорого процветания, а тот лидер, любимец народных масс, инициатор ее наступления, оказывается самый, что ни на есть обычный человек, вовсе не из камня и стали, а из нервов и мяса. И самое главное, что он объединял в себе все самое лучшее, накопленное человечеством за несколько предыдущих тысячелетий. Попыток раскрытия этой темы предостаточно. Попробую со своей стороны и я. Эдакое сочинение на тему «самый человечный…». Эпизод из детских рассказов «Как Ленину принесли рыбу».

Следуя идее об исключительности и всесторонней образованности вождя, предположу, что в пиве, Владимир Ильич разбирался не хуже чем в Марксизме.

Марксизм Ильич употребил единожды, и все знают, что из этого получилось. Но вот пиво, он пивал частенько и со вкусом. Мог с легкостью отличать натуральный продукт от суррогатного, знал какие закуски, и в какое время суток идут к пенному напитку, в зависимости от того, темный он, или светлый, и из какого сырья произведен. Передают, что не однократно давал разносы наркомам Теодоровичу и Ногину, за то, что те никак не могли поставить на поток производство качественного зелья в молодой советской республике.

Пивную культуру вождь постигал не в родном Симбирске и не в Казани, где учился позже. В первой ссылке, в Шушенском, в лесной глухомани, попить хорошего пивка ему тоже ни кто не предлагал. Глубокое знание вопроса к нему пришло позже, во времена европейской эмиграции, в сытой и благополучной Швейцарии, где трепетное отношение к божественному нектару сохранилось и по сей день. Товарищи по партии, знавшие его в тот период, отмечают, что вождь любил пропустить кружку, другую. Особенное предпочтение Ильич отдавал темным сортам баварского, сваренного в Мюнхене.

Надежда Константиновна, вспоминала, что ее супруг, великий практик рабочего движения, сев на велосипед, не ленился отмахать с бидончиком наперевес, десяток верст, в поисках свежего разлива. Бывало, подъезжая к дому с флягой полной пива, Ильич азартно звонил в велосипедный звонок и затем, бодрячком, под лай дворовых швейцарских собак, по винтовой лестнице взлетал на второй этаж к дверям своей съемной квартиры. А жена Наденька, с тещей, заслышав веселье, ставили на примус сковороду. И в скорости, в шипящем масле, приготовлялась любимая его закуска – глазунья из трех яиц с кусочками швейцарской ветчины. Все товарищи по партии в эмиграции, полагали, что такая идиллия будет продолжаться бесконечно. Но политический момент вызревал, и пломбированный немецкий вагон уже стоял под парами.

Событие, которое я хочу описать, произошло несколько позже, осенью 18 года, в наиболее тяжелые для молодого советского государства времена. В. И. Ленин работая, сутками сидел безвылазно в кремле, в своем рабочем кабинете, и время от времени перебивался ржаными сухариками под морковный чаек. Тогда, в один из вечеров, ходоки принесли ему копченую рыбу.

Выйдем за рамки жанра, и допустим для красочности палитры, что первый председатель совнаркома, мягко сказать не доедал.

По воспоминаниям ленинского секретаря Фотиевой, в те первые месяцы становления советской государственности, отбоя от ходоков не было. Лапотники перли со всей России. Учитывая национальный менталитет, основная масса мужиков, называя самого главного большевика «Наш Ильич», мечтали с ним обязательно выпить. Ленин не был заклятым трезвенником, но и пить с кем попало, себе не позволял. Злобный чекист Петерс, со своими латышами, держал позиции у Спасских ворот кремля. Пришлое мужичье шманали, изымая горячительное, и без лишних церемоний, отправляли просителей назад в губернии, давая для разгона крепкого пинка. Часть изъятого, шло на поддержание боевого духа революционных стрелков. Что-то отправляли на фронт матросам. А остальным заправляли ленинский лимузин. Ездить приходилось не мало. Бензину в условиях международной изоляции и разрухи, взяться было не откуда.

Мало кому удавалось миновать латышские кордоны. Тупые и злые чухонцы русских ненавидели, взяток не брали и договориться с ними было не возможно. Все как сейчас. Как проник в кремль тот мужик с рыбой, по сей день остается загадкой.

Босяк, обрисовавшийся в приемной председателя совнаркома, имел дело государственной важности. Вождь пребывал в приподнятом настроении, и согласился принять представителя трудового народа. Проситель оказался выборным начальником волжской рыболовецкой артели, тружеником весла, невода и зюзыги. Выглядел посетитель не презентабельно, имел уздоватые, разъеденные солью мозолистые руки и лукавый взгляд. Еще в дверях, он заломил малахай, и стал отбивать поклоны, явно что-то прятал за спиной. Нелепый, более свойственный старорежимному холуяжу ритуал, поначалу насторожил вождя. Однако последний, будучи непревзойденным психологом, оглядев доходягу с ног до головы, успокоился, поняв, что никакой угрозы гость в себе не таит.

Сбивчиво, запинаясь, проситель начал угодливо мямлить о деле, приведшем его с далеких волжских берегов, за многие версты, к главному человеку страны. Рассказ о прежних страданиях под гнетом царского режима, я думаю можно опустить. Все видели картину Ильи Репина «Бурлаки на Волге». Ильичу последнее время рассказывали массу подобных историй, поэтому слушал он ходока в пол уха, не вдаваясь в подробности. Суть сводилась к тому, что с приходом новой власти в артели начисто исчезли все сети и невода. Баркасы прохудились, и ловить рыбу для пропитания трудового народа стало невозможно, о чем рыбаки волжане, суряне и примкнувшие к ним ветлугаи, переживают, не находя себе места. Их пролетарская совесть не может мирится, с тем, что ценный белковый продукт, из которого приготовляют великолепные закуски уходит от голодающих детей революции в акватории злобного КОМУЧА, окопавшегося с белой сволочью в районе Самары. Ленин, слушая свист, пропившего сети рыбака, повел ноздрей. Чуткий нюх уловил запах мастерски закопченной севрюги, тот запах, который ни одна русская душа выросшая на Волге, ни с каким другим, во век не перепутает.

Ленин, не был бы Лениным, а тем более вождем мирового пролетариата, если бы, проигнорировал просьбу трудового народа и не помог решить в одночасье, столь незначительную закавыку. Взяв чистый лист бумаги, единым росчерком пера, он распорядился часть побрякушек, изъятых у буржуазии и предназначенных на закупку паровой машины у шведов, перенаправить советским рыбакам.

Артельщик, имя его кануло в лету, не ожидал такого скорого решения своей проблемы, некоторое время переминался с ноги на ногу и не знал, как выразить переполнявшее его чувство благодарности. Казалось, он онемел. Пауза затянулась. Ильич нетерпеливо покашлял, на что рыбак встрепенулся и вновь, отбивая поклоны, воровато выложил на стол перед вождем бакшиш, который прятал до этого за спиной – объемистый сверток в вощеной бумаге, источавший божественный, копчено-рыбный аромат.

Владимир Ильич, изображая чрезвычайно занятого человека, на ходу передавая пламенный привет трудящимся Волги, вытолкал пролетария за дверь, после чего, потирая руки, с протяжным «Ну-с-с-с», приблизился к столу, и осторожно развернул бумагу.

Рыба севрюга, в Волге тогда, она еще водилась, выглядела до крайности аппетитно. Крупная, жирная, с золотистой корочкой, прокопченная на ольхе, с учетом всех тонкостей процесса, улыбаясь вождю вытянутым рылом, как бы призывала отщипнуть кусочек, положить его в рот и наслаждаться таянием на языке изысканного деликатеса.

Сию же секунду, Владимир Ильич, ощутил во всем своем организме обильное выделение различных соков. Слюна едва ли не стекала ручьями на стол, когда он, в свойственной деловой манере, схватил трубку телефона и энергично потребовал к себе Феликса Эдмундовича. Главный чекист не заставил себя ждать, скрипя сапогами и потрясая козлиной бородкой, явился едва «гроза всей мировой буржуазии» успел повесить трубку на рычаг. Дзержинский, как известно, был поляком, толка в копченой рыбе не понимал и к пиву относился без особого паритета, всему предпочитая кокаин. Но как настоящий революционер и подпольщик со стажем, был суров, исполнителен, и молчалив. Языком чесать на митингах, в отличие от каких-нибудь Зиновьевых или Бухариных, не любил. Именно такой человек и нужен был в таком случае, для сугубо конфиденциальных поручений

– Феликс Эдмундович, что у нас на данный момент происходит с пивом? – грассируя, потребовал отчета глава первого советского правительства. Формально данная тема находилась в компетенции наркомов Теодоровича и Ногина, однако обращение к главе тайной полиции, придавало ситуации несколько иной оттенок и направляло ее в особое русло. Глава ВЧК вытянувшись в струну, как бы благодаря за оказанное доверие, моментально выдал всю информацию по интересующему вождя вопросу. Картина выходила безрадостной. Пивозаводчиков Корнеева и Горшанского солдатские депутаты объявили мироедами, как говорится, пустили им петуха под крышу, а склады разграбили и тут же перепились. А пиво с трехгорной мануфактуры, после ее национализации стало более всего напоминать мочу, нежели что-то другое. Чтобы попить хорошего пивка, необходимо было послать либо в Краков, либо в Гельсингфорс.

Владимир Ильич, обладая неким подобием внутренней культуры, сквернословить себе, не позволял, но в тот момент, в душу выматерив солдатских депутатов, схватил со стола пресс-папье и в сердцах, швырнул его в угол. Феликс, знавший Ильича не первый год, в изумления отвесил нижнюю челюсть и выронил пенсне. Таким, своего кумира он еще не видел. Подобно вспышке молнии, чекиста озарила мысль. Он вспомнил, что кто-то из подчиненных ему докладывал, о том что на днях матросам удалось отбить немецкий обоз и там среди всякого барахла числилось пара бочонков пива, однако насколько оно было хорошим Феликс не знал. Он тут же доложил об этом Ленину. Вождь тут же взял себя в руки и уже через минуту был серьезен, собран и деловит. Меряя короткими шагами просторный кабинет, он уже громко и отчетливо отдавал распоряжения главе ВЧК.

– Возьмете мой лимузин и пусть вас Гиль, отвезет к коменданту кремля матросу Малькову. Скажете, что от меня. Пускай он вам выдаст из этих запасов три, нет, – Ильич смерил взглядом товарища по партии, – пять литров немецкого трофейного! И мигом обратно. Никого не звать! Все ясно!?

– Да, батенька, и еще, уже в дверях остановил Ленин Дзержинского. Вынув из ящика стола большой кухонный нож, первый председатель СНК, развернул рыбу и ловким движением отсек ей голову и хвост. – А это завезите по дороге в детский дом. Я слышал, они там не доедают…

Описывая этот, казалось бы, ничего не значащий эпизод, я хотел сосредоточить внимание читателя на том, что глава первого советского правительства, был человеком не злым и жизнерадостным. Имел, с позволенья сказать, слабости, но никогда при этом не забывал о простом народе. Недаром, позже стали слагать легенды о его исключительной «человечной человечности». По мнению некоторых историографов, Ленин был первым из российских государственников, кто напрямую установил прочную связь между властной верхушкой огромной страны и кухарками, в потенциале могущими занять его место. Разумеется, со временем, в следующей жизни. И народ отплатил вождю щедро. До сей поры по обширным просторам моей родины, разбросано несчетное количество бронзово-бетонных, засиженных голубями истуканов, изображающих лысого человека с протянутой к горизонту рукой и надписями на постоментах медными буквами, типа «Великому Ленину от благодарных потомков». И местами чуть ниже, коряво, где краской, а где кирпичом, от избытка чувств тех же потомков случаются дополнения, ну, в общем, Вы встречали…