Текст книги "Ленин-кышь, Ленин-мышь, Ленин-тохтамышь! Рассказы о «самом человечном человеке»"

Ленин и бревно

Есть такие привычки, которые в нас людях, сидят глубоко в генах и в огромной степени определяют наше групповое поведение в тех или иных ситуациях. С далеких, незапамятных времен, когда мы еще не знали огня и не одомашнили лошадь, любой харизматический лидер, восходящий к вершинам общественной власти, неизменно эпатировал окружающих, а заодно нередко и самого себя.

Любой вождь склонный к авторитарным методам правления, или по другому, приверженец крепкой руки, имеет свои привычки. Носит нарядный, цветастый павлиний мундир, шлем с рогами, блестящие цацки и бляхи на лентах. Окружает себя тройным кольцом придворных задниц, смотрящих ему в рот и на лету каждое его слово, растаскивающих на цитаты. Дефилирует такой тип, как правило, на фоне батальных сцен, овеянный дымами отечества, среди тотальной нищеты, бедствий и пожарищ.

Его, казалось бы, противоположность, демократ, олицетворение гласа народа и его воли, чаще всего позирует на фоне беснующейся толпы. Он ловит момент обожания, упивается им. Порой сила и мощь демократа превосходят в разы, таковые диктаторские, но и пропорционально этому, короче его век. Плебс многолик и не постоянен. Чаще всего толпа бездельников саботирует любое подобие порядка. Угодить ей, как правило, не возможно. Она разноцветна как мусорная куча и так же противно воняет. Люмпенизированные пролетарии, борцы за права женщин и педерасты, толпы цветных тунеядцев, понаехавших из голодного края жить на социальное пособие, все они сегодня восторженно брызжут слюной и писают кипятком, а завтра рвут своего кумира на куски и едят живьем. Но лидер на, то он и лидер, что всегда готов рискнуть. И чем значимее, в историческом контексте мнит себя та или иная фигура, тем более в его поведении проступают повадки самца гамадрила.

Владимир Ильич Ленин был много скромнее своих предшественников, равно как и последовавших за ним, великих мира сего, однако обезьянничал тоже. Но делал это, стоит отметить, весело и со вкусом.

Когда он пришел к власти в результате октябрьского переворота, народ, в управление ему достался паршивый. Средний статистический россиянин трудолюбием не отличался, это раз. Хитрым и вороватым был, трудолюбивым напротив, нет. Как всякий нищеброд, он жаждал быстрого, дармового обогащения и имел к тому непомерный аппетит, это два. Имел вид троглодита с широко раскрытой пастью, вспученным животом и висящими как плети, хилыми руками. И последнее, на идею построения государства нового типа, которую предлагали большевики, ему было наплевать. Он, в основной своей массе, даже не представлял, кто такой Владимир Ильич Ленин и чего хочет. А что отныне, весь мировой пролетариат, ему друг, союзник и брат не полагал вовсе.

Перед главой молодого советского государства Лениным, стояла не простая задача – как можно быстрее приобщить паразитов, к бескорыстному созидательному труду на благо будущих поколений. Кто-то должен был кормить новоявленных Дантонов, Маратов и Робеспьеров горлопанящих с высоких трибун о скором наступлении светлого будущего. Необходимо было сойти в этот народ, подружиться с ним и скинув с плеч пиджак и засучив рукава накрахмаленной сорочки, на личном примере показать, какую душевную радость, может принести работа с огоньком, не за деньги, разумеется, а во имя высоких, благородных идей. Заделать, выражаясь новым, резавшим слух языком, великий почин, указать направление, в котором должно идти все стадо в надежде обретения сытого счастья.

Нельзя сказать, что до описываемого мною момента, большевики сидели сложа руки. Подобные попытки предпринимались не раз. Новая власть имела немало красноречивых агитаторов, которые по городам и весям несли народу благие вести, типа свободный труд на благо пролетариата освободит всех от кандалов векового рабства, сделает свободными и счастливыми. Однако отклика в дремучих сердцах, они не находили. Говорунов, по зиме топили в прорубях, а летом закапывали в землю, живьем. Простолюдинам не хотелось опять тащить ярмо крепостного права. Очередные упыри на шею им были без надобности. Диалектического закона, то, что в России без этого нельзя, они в силу безграмотности не понимали.

По настоящему, глобальный флэшмоб состоялся на территории московского кремля 1 мая 1920 года и вошел в историю, как «первый коммунистический субботник», в котором «самый человечный человек» В. И. Ленин, собственноручно принимал участие в переноске бревна. Кстати, сам я, отвергаю грязные, лживые инсинуации, по поводу того, что вождь носил надувное бревно. Нет! Оно было из папье-маше, но об этом позже.

В начале 1918 года, большевистское правительство, бежало от белогвардейских штыков, и недовольства голодных, сидящих на измене петроградцев на жительство в московский Кремль. До этого, в отличие от Питера, в более архаичной и более «русской» Москве, успели малость повоевать. Баррикады и трупы с улиц убрали, однако повсеместная грязь и разруха остались. К тому же, вторую половину 18-го и весь 19-й год, резиденцию руководства страны, методично загаживали нескончаемые ходоки, пытавшиеся прорваться на прием к самому высокому начальнику, и что-нибудь попросить. Люди образованные, уже поняли, что у новой власти бесплатно можно выпросить разве что девять грамм свинца. Но вот беднота нескончаемым потоком перла со всей Руси, в Кремль, порою из самых глухих деревень, где о нормах социальной гигиены не водилось никакого представления. Крестьянские депутации, равно как и солдатские, опорожнялись здесь же под величавыми стенами оплота советской государственности, в кустарнике. Это позже там, у Боровицких ворот рассадили голубые ели и обустроили могилы выдающихся советских деятелей, а чуть поодаль воздвигли мавзолей.

Когда весной 20-го начал таять снег, территория Кремля, красная площадь и примыкающие к ним улицы, представляли собой нечто апокалипсическое. Ильич, лидер самой большой в мире страны, светоч для угнетенных и обездоленных народов, равно как и его соратники, не могли выйти из квартир, не замарав галош. Вонь вокруг, стояла невообразимая. Противно было осознавать, правительство расположилось, образно сказать, на скотном дворе, или вовсе в отхожей яме. Враги глумились, дескать, что можно было ожидать от нуворишей, неправдой вцепившихся в государственный гуж. От этого и делается все грязными руками, ибо стоит новая власть по колено в нечистотах. Министр здравоохранения Семашко, выходивший на улицу с зажимом на носу, на подобии бельевой прищепки, бил, можно сказать в колокола, угрожая скорыми вспышками холеры.

Территорию необходимо было привести в порядок. В гости зачастили иностранные дипломаты, деятели культуры, бизнесмены, а здесь такой позор, лицо, так сказать, молодой советской страны и так загажено.

Денег не было. Да и если бы нашлись, то платить все равно было не кому. Дворники и ассенизаторы, заслышав, что «любая кухарка теперь может управлять государством», метнулись пытать счастья на новом поприще, и их уже было не достать. Да и потом платить деньгами было как то не по-советски. В новом порядке, все должны были трудиться либо за страх, либо исходя из сознательности. Деньги народу ни к чему, они только развращают.

В конце марта, начале апреля, Ленин, взбешенный тем, как пахнет от ботинок, пришедшего к нему на аудиенцию, английского писателя Герберта Уэллса, решил действовать незамедлительно. На очередном заседании правительства, именуемом тогда советом народных комиссаров или СНК, был поставлен вопрос ребром. Вождь, как никогда был резок и исполнен решимости. Двери зала, где заседали народные комиссары, были взяты под охрану и Владимир Ильич, пригрозил никого не выпускать, пока не будет выработан план. Тут же пошли горячие дискуссии в поиске путей решения обозначенной проблемы. Что-что, а языками в СНК, чесать умели. К сожалению, стенограмма того заседания, до наших дней не дошла, а может быть и пылится где-нибудь в архивах, доедаемая крысами. По рассказам очевидцев, первым как всегда, выступил правая рука Ленина и оппонент одновременно, Лев Давидович Троцкий. Тогда он занимал кресло главного по красной армии. Начал великий демагог с того, что при отсутствии денег, необходимо силой вколачивать в тупые, ослиные головы русского народа мысль о новом мироустройстве. О том, что свобода есть осознанная необходимость и то, что революция, чистыми руками не делается. Как метод решения проблемы, Лев Давыдович, со свойственной ему горячностью, предложил отловить с десяток ходоков и публично расстрелять, в своих же фекалиях, что бы было неповадно, всем остальным. А на перспективу, создать на подступах к столице заслоны из китайских пулеметчиков и рассеивать идущих в Кремль босяков короткими очередями. Ленин, выслушал Троцкого до конца, и после ссылаясь, на текущий политический момент, возмущенно отклонил инициативу наркома вооруженных сил. Ходоков, разумеется, не жаль, однако подобные жестокости, могли стать достоянием мирового общественного мнения.

Следующим слово держал нарком здравоохранения Николай Александрович Семашко. Первый советский «Пилюлькин» затянул привычную волынку о необходимости строительства общественных сортиров, налаживания производства агитационных плакатов и организации санитарного просвещения вообще, но вскоре был с грубостью, коллективно оборван. Ибо ни средствами, ни временем на это, правительство не располагало. Конкретно поставленная задача требовала принятия конкретных, немедленных мер. И нечего было, как заметил со своего места нарком по делам национальностей товарищ Сталин, «разводить турусы на колесах». Молодой грузин уже тогда отличался умением подобрать острое словцо и конкретно выразить мысль. Со временем он отшлифовал это мастерство до зеркального блеска.

Третьим выступил «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин. Он предложил воззвание «Коммунисты вперед!». Именно тогда этот клич прозвучал впервые, а не среди бедствий Великой Отечественной войны, как пудрили нам мозги впоследствии. Многие там присутствовавшие, оценили, какую разрушительную силу может иметь призыв, брошенный в массы, взяв позже его на вооружение. Некогда, настоящий спартанец, никогда не спрашивал «Каков числом враг?», но спрашивал «Где он?!». Так и настоящий коммунист, услышав эту речевку, должен был отключить сознание и как робот, начинать действовать соответственно приказу, каким бы идиотским он не был.

Так из фрагментов стала складываться картина. В рабочем порядке, Феликс Дзержинский обязался отловить сотни полторы спекулянтов-мешочников, и доставить из тюрем такое же количество мелкого уголовного элемента, придав в охрану необходимое число вооруженных латышей. Послать по работающим предприятиям и артелям своих эмиссаров, набрать добровольцев среди пролетариев и проследить, что бы саботаж этого знакового мероприятия, был приравнен к контрреволюционной деятельности.

Особенно феерично и в то же время дельно выступил, нарком культуры, Луначарский, покровитель театрального бомонда и меценат, за государственный счет. Начав с пространных речей о необходимости единения трудового народа и интеллигенции, он предложил помощь в проведении уборки Кремля, труппы московского художественного театра во главе с великим Константином Сергеевичем Станиславским. Написав сценарий и осуществив постановку, придать празднику свободного труда, высокий нравственный, духовный смысл. А фиксировать все это на кинопленку, чем должен заняться восходящая звезда кинематографа Дзига Вертов. Этим самым, рассуждал Луначарский, можно будет словить, как говорят в народе, сразу двух зайцев. Превратить банальную уборку нечистот, в высокохудожественный воспитательный акт, плюс, использовать отснятое кино, как мощное, идеологическое оружие. В этом гигантском спектакле, по его мнению, должно было произойти единение широких народных масс со своим любимым руководством, обоюдно окрыленных в героическом порыве, на фронтах борьбы с царящей в стране разрухой. Приступить к великому начинанию, Анатолий Васильевич, вызвался, не медля, после заседания, взяв дюжину шампанского в кремлевском буфете, отправиться на правительственном авто в МХТ, к самому маэстро Станиславскому, писать сценарий праздника безвозмездного труда.

Идея Луначарского, при всей ее вздорности, пришлась вождю по душе. Она придавала затее легкости и задора, не исключая пользы и не выхолащивая сакрального смысла, если хотите. Присутствовала здесь эстетика буффонады, то чего никак не могло случиться при проклятом царизме. Владимир Ильич отметил конструктивный, глобальный подход к решению, казалось бы, банального, обыденного вопроса.

После того, как камень был сдвинут с мертвой точки, среди членов СНК, несмотря на поздний час, произошло бурное оживление. Одну нелепую идею перебивала другая, еще более нелепая. Луначарский умчался в театр, железный Феликс на Лубянку, остальные похватав пальто и шапки, устремились во двор, чтобы на месте, прикинуть диспозицию и расставить, как мы говорим, все точки над «и».

По наскоро составленному сюжету, в кадре обязательно должен присутствовать вождь и десяток проверенных, физически крепких людей в форме красноармейцев без оружия, как символ перехода от тяжелой, но победоносной войны к восстановлению разрушенного хозяйства. Массовку из деклассированного элемента необходимо было разбавить идейными активистами, делегатами от предприятий и органов административного управления. Артисты театра, загримированные в пролетариат, должны были сиять лицами полными счастливой радости и вдохновлять остальных показным усердием. За всем полагалось зорко следить переодетым чекистам.

Лицами в пенсне с козлиными бородками решили не злоупотреблять, ибо доверием они, в широких народных массах не пользовались. По сложившемуся стереотипу, подобные люди ни на что, кроме как на пространные, бесполезные мудрствования и воровство, способны не были. Не стоило переходить грань, за которой новое важное начинание рисковало превратиться в фарс. Исключение сделали лишь для Михаила Ивановича Калинина и Льва Давидовича Троцкого, однако последний оказанным доверием пренебрег. Он считал себя вершителем судеб трудящихся в мировом масштабе, и таскание бревен, подобно одесскому балагуле, может принизить честь выдающегося революционного деятеля.

– Пусть этот усатый таскает, ему не привыкать мараться, кивнул он в сторону известного террористическими налетами на царские инкассации Сталина.

– А, что и потаскаю, процедил сквозь зубы Иосиф Виссарионович, и по-змеиному сощурив глаза, так, что у всех присутствующих по спинам побежал неприятный холодок. Главному продовольственному наркому Цурюпе, было дано поручение организовать горячее питание для избранных участников субботника, а также выпивку и закуску, для отличившихся.

Наконец наступил первомай, впоследствии международный день солидарности трудящихся. С раннего утра Красная площадь, напоминала зловонную гнилую шкуру. Всюду как вошь, копошилась серая людская масса. Воздух наполняли подобно морскому приливу, рокот людских голосов. Резким диссонансом звучали громкие оклики охраны, конское ржание, скрип телег и прочие непривычные для этого времени и этого места звуки. Когда кому-то, на ногу падало что-либо тяжелое, или же кто-то наступал в дерьмо, слышался злобный матерок. Время от времени воздух резали хлопки револьверных выстрелов. Это латыши Дзержинского приобщали лодырей к безвозмездному, созидательному труду, через расстрельные экзекуции. Все вокруг кипело, ворочалось, двигалось и ползло. Однако в этом движении, как водится издревле в России, не было ни плана, ни организации, ни какой либо системы. Без инструкций сверху никто не знал, что, кому и зачем делать.

Сам Владимир Ильич Ленин в окружении товарищей и соратников, расположился на внутренней, охраняемой по периметру территории кремля, не далеко от своей квартиры. О «хождении в народ» после удачного, или неудачного, с какой стороны посмотреть, покушения на него Каплан в 1919 м году, не могло быть и речи. Больше вождь, решил не подставляться. Среди куч декоративного мусора, лежало изготовленное из папье-маше, бревно. Каждый из участников импровизированного праздника знал заранее отведенную ему роль и время от времени поглядывал в сторону великого театрального режиссера, служителя муз Константина Сергеевича Станиславского, которого Дзержинский, до окончания субботника назначил главным. Маэстро был призван превратить обыденное, неприятное занятие в священнодействие, носящие сакральный подтекст, говоря языком современности – уборку говна в духовную скрепу

Сам мастер, скромно стоял поодаль и ежился на ветру. При каждом услышанном выстреле именитого режиссера пробирала нервная дрожь. Величайший из жрецов отечественной Мельпомены слыл гуманистом, однако инстинкт самосохранения приказывал помалкивать и демонстрировать лояльности ко всему происходившему вокруг. Когда год назад, к Москве подошли войска генерала Деникина, большевики, опасаясь беспорядков в столице, взяли в заложники группу господ, пообещав, пустить их в расход. За решеткой, в ожидании расстрела оказались наиболее яркие и знаменитые люди, из тех, что не успели бежать, деятели науки и искусства. Оказался там и Станиславский, ибо, понятно, считался величиной мирового масштаба. На всю оставшуюся жизнь, его память зафиксировала ужасную, до крайности иррациональную сцену. К нему, сидящему в сыром лубянском подвале, спустился какой-то, плохо говорящий по-русски азиат в кожанке и после долгих рассуждений на своем тарабарском языке, из которых ничего нельзя было понять, достал из кобуры маузер. Направил ствол в лицо Станиславскому, он взвел курок, и уже казалось, вот-вот прогремит выстрел и жизнь оборвется так больно, нелепо и некрасиво. Но вместо этого башибузук нарочито громко, «пустил ветра» и загоготал до крайности неприятным, сиплым голосом. Можно сказать, Константин Сергеевич, родился во второй раз, в молодой советской республике, среди мерзкой сырости, мерзкой вони и под мерзкое козлиное блеяние представителя карающей руки новой власти. Во этом эпизоде, буйная фантазия великого мастера усматривала драму с родни библейской. Однако подобного повторения он не хотел.

Осталось чувство внутренней зябкости. Имея перед собой черную, холодящую пустоту направленного в лицо ствола, великий режиссер не ощутил ничего, кроме какой-то неожиданной тоски. Не было ни страха, ни горячего желания жить. Ничего не пронеслось в мозгу в последний момент. Зияющая пустота и все. Это чувство пустоты время от времени возвращалось к нему, повергая театрального гения в состояние прострации. Вот и сейчас Константин Сергеевич, молча, не двигаясь, словно каменный истукан, беззвучно стоял в стороне. Великий жрец отечественной Мельпомены, на этих подмостках был чуть больше чем статист и поэтому в свою очередь, ждал команды. Не вдалеке вальяжно расхаживали, похваляясь своей молодцеватостью, специально отобранные, проверенные красноармейцы в начищенных сапогах и буденовках. Им обещали усиленный паек и увольнительную. Переодетые в простолюдинов артисты МХТа, усиленно вживались в образы, пачкая лица сажей и пуская слюни на клееные бороды.

До полудня оставалось не так много времени, когда на съемочной площадке, где должно было развернуться основное действие, появился кинематографист Дзига Вертов. Маленький, энергичный, передвигаясь, будто на шарнирах, с всклокоченной, неухоженной шевелюрой, он сам тащил на плече, большую тяжелую кинокамеру. Ассистентам, окружавшим его, Дзига не доверял. С самого утра, он работал по ту сторону зубчатой стены, производя натурные съемки, которые должны были лечь в основу кино шедевра. Среди множества согнанного силой на площадь народа, именитый кино мастер, пытался выхватить подсвеченные благородным порывом лица. Таковые отыскивались с трудом. Если что-то и удавалось высмотреть и отснять, то натура, глазами художника, никак не соответствовала простому, трудовому народу. В основном, в кадр попадали хмурые, затравленные, не бритые и не чесанные хари.

До того как первых казненных саботажников не отволокли с места съемок, народ, в роли статистов, попросту игнорировал человечка с кинокамерой и даже позволял себе мерзкие выходки, такие как скорчить рожу или отвесить непристойный жест. После профилактических расстрелов, объекты съемок стали куда более сговорчивыми, но каждый, перегибая палку лебезил и угодничал, не понимая, что, же в конце концов, от него хотят. Истинного, влекущего порыва, работы с огоньком Дзиге Вертову отснять не удалось. Настоящую духовность поэтики созидательного труда, он надеялся найти позже, в кремле среди людей, которые так много и горячо об этом говорили. Расстрелы, разумеется, красный хроникер не снимал. Это могло не понравиться ни Ленину, ни Дзержинскому.

С появлением Дзиги Вертова, все ожило и завертелось. Вышел из оцепенения великий театральный творец Станиславский. Повставали, задвигались, разминая застывшие члены, участники субботника во внутреннем дворе Кремля, во главе с Владимиром Ильичем. Засуетились, поправляя грим, переодетые актеры. Как по заказу, весенний ветерок разогнал облака, и в чистой, лазурной, выси заулыбалось приветливое майское солнце. Константин Сергеевич как случалось всегда в театре, вышел на авансцену и на мгновенье застыл как маститый дирижер, перед тем как взмахом дирижерской палочки, вызвать к жизни первые аккорды божественной рапсодии. Галдеж стих, воцарилась гробовая тишина. Кинооператор установил треногу киноаппарата и деловито снял показания с фотоэкспонометра. Через мгновенье, и как много позже говорил первый и он же последний президент СССР Горби, процесс пошел. Мастер Станиславский поделил всех участников «праздника труда» на небольшие группы, определил каждому свое место на исторической авансцене и, проведя небольшой инструктаж, дал отмашку. Все в следующую секунду зажило своей волшебной, фееричной жизнью. Как гигантский кузнечик застрекотал киноаппарат.

Время от времени, когда ему что – либо не нравилось, маэстро Станиславский, срываясь на фальцет кричал «Не верю!» и взмахом рук, останавливал кремлевский спектакль. Он не стеснялся самолично показать, как нужно махать лопатой, толкать тачку, или плевать на руки, перед тем как взяться за инструмент. Апофеозом всего происходившего, должен был стать так называемый, проход с бревном на переднем плане при непосредственном участии вождя. Этот эпизод представлялся наиболее ответственным и требовал особого внимания и усилий со стороны режиссуры.

По задумке, выдающегося театрального постановщика, прогона с бревном, должно было состояться три. Первый, на фоне неистовствующего в трудовом порыве, пролетариата, Ленин несет бревно с красноармейцами, справа налево. Затем, в том же потоке, непрекращающейся поэзии свободного труда, в обратном порядке, но уже в компании соратников. И последний, заключительный эпизод, должен был происходить при участии простых людей, свободных коммунистических тружеников, то есть переодетых босяками актеров.

Надо сказать, что молодое советское государство, пребывало в железном империалистическом кольце, и санкции тогда, если такое понятие фигурировало, были куда более жестче, чем мы имеем сейчас. У кинооператора Вертова, каждый метр пленки был на счету. Поэтому, он особенно нервничал, когда Станиславский просил его продублировать ту или иную сцену. Дзига тогда еще не знал, что съемка агитационных лент, в Советской России, куда более прибыльный бизнес, нежели порнография.

На первом эпизоде, Константин Сергеевич морщился, ибо его представление о достоверности натурных сцен, дало трещину. Ленин с красноармейцами, представлял собой красивый, идеологически выверенный, вариант, Но с художественной стороны хромал. Вождь был не высок, а приданные ему красноармейцы здоровы, тупы, и не артистичны. Пронос бревна в этой группе выглядел гротескным. Впереди маршировал Ильич, высоко поднимая колени и вытянув руки вверх, держался за картонный снаряд. Шедшие за ним, шагали красногвардейцы, с той же лихой удалью, с какой после митингов, носили на костер, бумажного империалиста. Абсолютно не ощущалось какого либо физического усилия с их стороны. То, что можно было впарить костромскому селянину, по другую сторону фронта, в мире капитала, где кинозритель более окультурен и искушен, подобная фальшь могла вызвать смешливую издевку. Выставить Ленина комиком, Станиславский опасался. Хотя все можно было свалить на Дзигу, его было не так жалко.

Второй этюд, отличался от первого, но в конечном счете, был не лучше. Подкачали соратники. Товарищи по партии, те, которым из них было оказано высокое доверие, поучаствовать в киносъемке с Ильичем, успели хорошенько выпить водки, в продуктовых палатках, развернутых Цурюпой. И кое-кто, за свой вызывающе не трезвый вид, был отстранен режиссером от съемок. Поэтому, во втором варианте проноса бревна присутствует легендарный нарком продовольствия. Сам Александр Дмитриевич Цурюпа, будучи мастером своего дела, и попросту человеком ответственным, за прилавком никогда не выпивал. Поэтому его приказом свыше командировали на пронос.

Бревно было, как я уже упоминал, то же самое, но волокли его уже с лева на право. Впереди, как и полагается, камера запечатлела Владимира Ильича, достаточно бодрого и уверенного в завтрашнем дне, за ним Калинина, дурашливо улыбающегося, явно навеселе. Третий в этой компании, спрятался, за первыми двумя. Видимо его тошнило. Судя по тогдашнему кремлевскому табелю о рангах и физическим параметрам, это были либо Бухарин, либо Киров. Оба были любимцами партии и не прочь «зюкнуть». Замыкал компанию недовольный снабженец Цурюпа, который бревно, пусть даже картонное, тащить перед кинокамерой не хотел. Выражение его лица напоминало искаженный страданиями лик овитого змеями Локона. Какой мог случиться позор, если бы одесская родня, увидела его, не последнего во власти человека, таскающего подобно каторжанину бревно! Одно дело сидеть на продовольствии, другое, трудится хребтом, как ломовая лошадь. Для этого не надо было ходить в революцию! Спасла мысль, что в Одессе, в то время, стоял французский экспедиционный корпус. Кроме банального, пошлого «лемур-тужур», Цурюповские родственники, в Синима, ничего другого смотреть не могли.

Третье дефиле, с точки зрения мастера, стало самым удачным. Владимиру Ильичу, ассистировали артисты его театра.

Все выглядело как нельзя лучше. Перед объективом не шел, а летел эскорт исторического бревна, во главе с вождем мировой революции. Ленин с легкостью, нес груз, и развернув в пол оборота голову, увенчанную кепкой, цитировал Маркса. За ним шел, на полусогнутых ногах актер в тертом зипуне, трагик Гаевский. В постановки пьесы Горького «На дне», Гаевский играл Луку, поэтому вживаться в простонародный образ, особого усердия прилагать ему не пришлось. Актер сильно пил, поэтому его карьера была на излете. Работал он за харчи, но работал честно. Третьим в линейке, имя его, увы навсегда бесповоротно забыто, шел начинающий комедиант, в студенческой тужурке и фуражке без кокарды. Он должен был, по логике режиссера показать связь Ильича с прогрессивно мыслящим подрастающим поколением. Символизировать рождение в горниле труда, советской интеллигенции, которую через полтора десятка лет, Иосиф Виссарионович, почти начисто сгноит в колымских лагерях. Последним шел, артист с большой буквы, знаменитость мирового масштаба, не нуждающийся в работе за банку тушенки и пол кило крупы. Принять участие в этом, на его взгляд, принижающем достоинство мероприятии, упросил сам Станиславский. Назовем, его мистер X, стыдливо прятал свое лицо за профиль студента. Судя по изящным модельным ботинкам, и брюкам английского сукна, видневшимися из под рабочего балахона, это был не иначе как великий Качалов.

Удачным дополнением послужил попавший в кадр Луначарский. Он, спотыкаясь, толкал перед собой пустую тачку. Его кашне размоталось, а на груди, привязанное шнурком, болталось запотевшее пенсне.

Дзига снимал все, до той поры, пока Константин Сергеевич Станиславский не дал отбой. Владимир Ильич, после созидательных трудов, накинув пальтишко, затеял очередной импровизированный митинг. Прочие участники субботника, видом своим, после окончания съемки, изображали томление, не чая устремиться в теплые объятья заведующего кремлевским чапком товарища Цурюпы. За периметром стен, звук выстрелов уже стих и не повторялся, однако, шум производимого на всеобщее благо труда тревожил весенний московский воздух до самого заката.

Продолжение сюжет получил уже полгода спустя, зимой, на Ленинской даче, в Горках. Разумеется, не было там ни Дзизи Вертова, ни Станиславского. Они не были вхожи в близкое ленинское окружение. Со свойственным русской интеллигенции чутьем, предвидя «раздачу слонов», каждый из них залег на дно и лишний раз о себе, предпочитал не напоминать. Их, конечно же, не искали, но сторожок, как безошибочно, подтвердила история, был у них всегда смазан. Каждый умер куда позже, один в собственной постели, другой в больничной палате.

А произошло нечто следующее. Ильич собрал под рождество 21 года наиболее доверенных соратников, отметить по старинке праздник, обсудить за рюмкой чая текущий политический момент и помечтать о том, как оно все будет там, дальше, когда буржуазия во всем мире сдаст свои позиции, и им будет уготован не початый край возможностей.

Гвоздем программы, своеобразным сюрпризом, должна была стать премьера фильма о первом коммунистическом субботнике. Ленинский шофер, поляк Степан Гиль, которому пришлось по случаю, в сжатые сроки освоить профессию киномеханика, с утра нервничал. То он грыз ногти, то теребил в руках кепку, то бросался с масленкой к кинопроектору, в ожидании, когда затемненный портьерами зал, посетит вождь и его гости.

Наконец, момент кинопросмотра настал. Ильич, с супругой, а так же десятка полтора разогретых наливочкой, верных, старых товарищей, занимавших высокие государственные посты, так же с женами, у кого они были, ввалились в импровизированный кинозал. Все расселись по принесенным из столовой стульям и свет в помещении погас. На большой белой простыне-киноэкране, появилось светлое, размытое пятно. Под стрекот проектора Гиль крутил диафрагму объектива, настраивая резкость. Когда побежали первые кадры хроники, в зале воцарилась, мертвая тишина. Гости затаив дыхание, пытались высмотреть на экране знакомые лица среди снующих героев субботника.

Сам фильм не превышал по времени пятнадцати минут. Время от времени киноповествование прерывалось титрами, типа «Свободные коммунары Красной Пресни укладывают на площади брусчатку» или «молотобоец Чугурин несет булыжник весом 5 пудов!» Надо отдать должное Дзиге Вертову. Мастер совершил невозможное чудо, склеив из отснятого бросового материала, вполне себе, лицеприятную картину симфонии свободного труда. Вскоре наступил момент проноса бревна. Все три эпизода вошли в кинофильм. Сначала вождь с бревном прошествовал в компании красноармейцев, затем в обратную сторону с группой товарищей. Наибольшее оживление зрителей вызвал пронос с актерами. Те старались, временами даже переигрывали, что, в прочем общего впечатления не испортило. Появление на экране Луначарского с тачкой, отметили аплодисментами. Венцом кинопритчи стал крупный план вождя, с титрами, В. И. Ленин, говорит речь.