Текст книги "Отчаяние"
![](/books_files/covers/thumbs_240/otchayanie-85694.jpg)
Автор книги: Грег Иган
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Россыпь огней сложилась в упорядоченный чертеж города. Мне вдруг стало не по себе. Безгосударство красиво, как любой атолл, впечатляет, как океанский лайнер… однако так ли оно надежно? Что, если это причудливое творение человеческих рук погрузится в море? Я привык стоять на твердой земле, насчитывающей миллиарды лет, или путешествовать на относительно небольших транспортных средствах. Еще на моей памяти этот остров был растворенными в Тихом океане минеральными солями – легко представить, как вода проникает в тысячи невидимых пор, растворяет его, возвращает в первозданное состояние.
Однако по мере того, как мы снижались и перед нами возникали дороги, улицы, здания, мой страх проходил. Миллион людей живет здесь, веря в прочность земли под ногами. Раз человек сумел удержать это чудо на плаву, значит, бояться нечего.
10
Самолет медленно пустел. Пассажиры, сонные и сердитые, словно дети, которых вовремя не уложили спать, двигались к выходу, многие держали в руках подушки и пледы. По местному времени сейчас было около девяти вечера, и биологические часы большинства пассажиров это подтверждали, но все мы выглядели помятыми, усталыми, ошарашенными. Я поискал глазами Индрани Ли, однако не нашел ее в толпе.
В конце кишки стояла рама металлодетектора, но я не заметил никого из служащих аэропорта, никакого устройства, чтобы предъявить паспорт. Безгосударство не ограничивает иммиграцию, тем более – временный въезд, однако запрещает ввоз некоторых предметов. Многоязычное табло рядом с воротами гласило:
Проносите оружие, не стесняйтесь.
Мы не постесняемся его уничтожить.
АЭРОПОРТОВСКИЙ СИНДИКАТ БЕЗГОСУДАРСТВА
Я замялся. Если никто не прочтет мой паспорт и не примет к сведению сертификат на вживленную аппаратуру, что сделает со мной машина? Испепелит микросхемы за сто тысяч долларов и заодно поджарит большую часть моего пищеварительного тракта?
Я понимал, что брежу; до меня остров посещали многие журналисты. Надпись, вероятно, адресована гостям с частных южноамериканских островов – «убежищ свободы», основанных «политическими беженцами» из Соединенных Штатов, отменивших в двадцатых право владеть оружием; кое-кто из них уже пытался обратить Безгосударство в свою веру.
Тем не менее я простоял несколько минут, надеясь, что придет кто-нибудь из служащих и устранит мои сомнения. Страховая компания отказалась отвечать за время моего пребывания в Безгосударстве, а в банке будут сильно недовольны, узнав, что я сюда летал, ведь большая часть микросхем в моем животе по-прежнему принадлежит им. По закону я не имею права рисковать.
Никто не появился. Я шагнул в раму – она была включена. Мое тело пересекло магнитный поток, потащило за собой, потом отпустило, словно резиновый, – однако микроволновые импульсы не обожгли мне живот, сирена не взвыла.
Из рамы я попал в аэропорт – такой же, как в большинстве европейских городков, с четкой архитектурой и переносными сиденьями, которые пассажиры расставляют в кружок. Только три авиакомпании держат здесь свои стойки, и то под значительно уменьшенными версиями логотипов, словно не хотят привлекать к себе внимания. Заказывая билеты, я не нашел в сети ни одной открытой рекламы рейсов, пришлось посылать специальный запрос. Европейская Федерация, Индия, несколько африканских и латиноамериканских стран поддерживают лишь минимальное эмбарго на поставку высокотехнологичного оборудования, как того требует ООН; их авиакомпании, организуя рейсы в Безгосударство, не нарушают закона. Тем не менее опасно злить японцев, корейцев, китайцев и правительство Соединенных Штатов, не говоря уже о международных биотехнологических гигантах. Скрытность ничего не меняет, однако выглядит жестом покорности и уменьшает желание примерно наказать отступников.
Я забрал чемоданы и постоял у багажного круга, стараясь прийти в себя. Другие пассажиры постепенно разбредались, кого-то встречали, кто-то уходил один. Большинство говорило на английском и французском; в Безгосударстве нет официального языка, но почти две трети населения мигрировали с островов Тихого океана. Поселиться здесь – решение политическое, и некоторые беженцы от парникового эффекта предпочитают годами жить в карантинных лагерях Китая, надеясь рано или поздно получить вид на жительство в этом предпринимательском раю; однако тому, чей дом смыло океаном, наверное, особенно отрадно видеть само-восстанавливающуюся (и растущую) землю. Безгосударство показывает, что все обратимо: солнце и биотехнология прокрутили ужасное кино назад. Все лучше, чем злиться на бурю. Фиджи и Самоа тоже выращивают новые острова, но те еще непригодны для жизни; к тому же оба правительства платят миллиарды долларов за консультантов и лицензии. Им не рассчитаться до двадцать второго века.
Теоретически патент действует только семнадцать лет, но биотехнологические компании научились драть с одной овечки по три шкурки: сперва за структуру ДНК в гене… потом за структуру соответствующей аминокислоты… потом за форму и назначение собранного белка (вне зависимости от его химического состава). Не могу сказать, что кража интеллектуальной собственности – такое уж безобидное преступление; мне убедительно объяснили, что никто не стал бы заниматься научными разработками, если бы результаты не патентовались, – но все-таки это безумие, когда мощнейшие средства против голода, мощнейшие средства защиты окружающей среды, мощнейшие средства против бедности из-за дороговизны недоступны тем, кто нуждается в них больше всего.
Я пошел к выходу и увидел Дженет Уолш; она направлялась туда же. Я помедлил. С ней было пять-шесть сопровождающих, однако один мужчина шел в нескольких шагах от группы и неотрывно смотрел на Уолш: Дэвид Коннолли, оператор из «Новостей планеты». Я сперва понял, что он делает, потом узнал его самого. Ну конечно, Дженет Уолш нужна еще пара глаз, она бы ни за что не позволила вшить ей в живот гадкие бесчеловечные железяки… хуже того, снимая сама, она осталась бы за кадром. Что толку приглашать знаменитость, если ее не будет на экране?
Я двинулся на почтительном расстоянии. Стоял теплый вечер. Дженет Уолш встречали человек сорок – пятьдесят сторонников с флуоресцентными плакатами, куда более телегеничными в сумерках, чем если внести их в аэропорт. Плакаты одновременно переключались со «СМИРИСЬ, НАУКА! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЖЕНЕТ УОЛШ!» на «НЕТ ТВ!». Едва Дженет вышла из дверей, собравшиеся дружно завопили. Она отделилась от своих спутников, чтобы принять рукопожатия и поцелуи; Коннолли стоял в сторонке и снимал.
Уолш произнесла короткую речь; ее седые волосы развевались на ветру. Она явно знала, как вести себя перед камерой и перед толпой: выглядеть достойной и властной, но не казаться строгой или заносчивой. До чего же крепкая тетка: после долгого перелета выглядит бодрой и энергичной; мне бы так не собраться даже в минуту смертельной опасности.
– Спасибо, что пришли встретить; я очень тронута вашей заботой. Спасибо, что не поленились проделать долгий, утомительный путь на остров, чтобы присоединить ваши голоса к нашей песне протеста против сил научной наглости. Здесь собираются люди, которые верят, будто могут сокрушить последние прибежища человеческого достоинства, последние источники духовности, последние бесценные тайны тараном своего «интеллектуального прогресса» – перемолоть нас всех в одно уравнение и записать на майке, как дешевый лозунг. Люди, которые считают, что можно взять все чудеса природы, все тайны сердца и объявить: «Это оно. Оно все здесь». Мы прилетели, чтобы сказать им свое…
Толпа заорала: «НЕТ!»
Рядом со мной кто-то тихо рассмеялся.
– Если они не могут отнять твое пресловутое достоинство, Дженет, то из-за чего сыр-бор?
Я обернулся. Еоворивший был совсем юный… асексуал? Он(а) наклонил(а) голову, белые зубы блеснули в улыбке. Кожа смуглая, глаза карие, как у Джины, скулы выступающие, женственные. Он(а) был(а) в черных джинсах и свободной майке, на которой вспыхивали светлые пятнышки, словно картинка должна бы появиться, но прервался доступ.
Он(а) сказал(а):
– Вот пустомеля. Знаете, что она прежде работала в ДРД? При таких рекомендациях могла бы вещать отточенней, – Слово «ре-ко-мен-да-ции» прозвучало с ироничной (ямайской?) растяжкой; ДРД означает «Дайтон-Райс – Дали» – самую большую англофонную рекламную фирму, – Вы – Эндрю Уорт.
– Да. Откуда?..
– Приехали снимать Вайолет Мосалу.
– Верно. Вы – ее сотрудник?
Аспирант? Студент? Уж слишком лицо юное; впрочем, сама Мосала защитилась в двадцать.
Он(а) покачал(а) головой.
– Мы с ней не знакомы.
Я по-прежнему не мог определить акцент. Что-то среднеатлантическое: между Кингстоном и Луандой. Я поставил чемоданы и протянул руку. Он(а) крепко ее пожал(а).
– Меня зовут Акили Кувале.
– На эйнштейновскую конференцию?
– Куда же еще?
Я пожал плечами:
– В Безгосударстве может происходить и что-то другое.
Он(а) не ответил(а).
Уолш двинулась от аэропорта, ее клакеры рассеялись. Я взглянул на ноутпад и пробормотал: «Схему транспорта».
Кувале сказал(а):
– До гостиницы всего два километра. Если ваши чемодан не тяжелее, чем с виду, может, пройдем пешком?
Он(а) был(а) налегке; наверное, прилетел(а) раньше. Так, значит, он(а) в аэропорту нарочно, чтобы меня встретить? Я испытывал острую потребность принять горизонтальное положение и никак не мог угадать, что такое нельзя было отложить до утра или сказать в трамвае; однако тем более оснований это выслушать.
– Отлично. Подышим воздухом.
Кувале, похоже, знал(а) дорогу, поэтому я спрятал ноутпад и пошел рядом. Вечер был теплый, влажный, но ветерок бодрил. Безгосударство не ближе к тропикам, чем Сидней; в среднем здесь, наверное, даже холоднее.
Центр острова напомнил мне Стурт, новый южноавстралийский город, выстроенный примерно тогда же, когда возникло Безгосударство. Широкие мощеные улицы, невысокие здания: внизу магазины, над ними – не более пяти жилых этажей. Все вокруг было из рифового известняка, укрепленного органическими полимерами, – его «выращивают» на каменоломнях внутреннего рифа. Однако ни одно здание не слепило коралловой белизной; минералы-примеси окрасили камень во все цвета мрамора: серый, зеленый, коричневый, изредка малиновый с переходом в черный.
Люди выглядели спокойными и неторопливыми, словно просто гуляют. Велосипедов я не видел, но они должны на острове быть; трамвайные пути тянутся лишь на пятьдесят километров, меньше чем до середины лучей морской звезды.
Кувале сказал(а):
– Сара Найт – большая почитательница Вайолет Мосалы. Думаю, она сделала бы хорошую работу. Тщательную. Вдумчивую.
Я опешил.
– Вы знаете Сару?
– Мы разговаривали.
Я устало рассмеялся.
– И что? Сара Найт балдеет от Мосалы, я – нет. Что с того? Я не принадлежу к Культам невежества и не собираюсь никого разоблачать. Я буду снимать честно.
– Вопрос не в этом.
– Единственный вопрос, который я готов с вами обсуждать: с чего вы взяли, будто вас касается, как будет сделан фильм?
– Ни с чего. Фильм не имеет значения.
– Вот как? Спасибо.
– Не обижайтесь. Речь о другом.
Несколько метров мы прошли молча. Я решил не открывать рта и притвориться безразличным: вдруг это юное существо само все выложит. Не выложило.
Я сказал:
– Если так, что именно вы здесь делаете? Кто вы – журналист, физик, социолог?.. – Я чуть не добавил «последователь культа», но даже член соперничающей группировки вроде «Мистического возрождения» или «Приоритета культуры» не стал бы высмеивать мудрые речи Дженет Уолш.
– Заинтересованный наблюдатель.
– Н-да? Это все объясняет.
Наградой мне была одобрительная улыбка, словно я пошутил. Вдалеке показался изогнутый фасад отеля; я видел его на аудиовизуальных приглашениях, которые разослали устроители конференции.
Кувале посерьезнел(а).
– Эти две недели вы часто будете рядом с Вайолет Мосалой. Чаще, чем кто-либо другой. Мы пытались послать ей предупреждение, но вы знаете, что она не принимает нас всерьез. Итак… согласны вы, по крайней мере, приглядываться?
– К чему?
Брови Кувале сдвинулись, глаза забегали по сторонам.
– Мне по буквам произнести? Я из АК. Ортодоксальных АК. Мы не хотим, чтобы с ней что-нибудь случилось. Я не знаю, насколько вы нам сочувствуете, насколько готовы помочь, но от вас всего и требуется…
Я поднял руку.
– Погодите. О чем вы? Вы не хотите, чтобы с ней что-нибудь случилось?
Кувале помрачнел(а), потом насторожился(лась).
Я переспросил:
– Ортодоксальные АК? Мне это должно что-нибудь говорить?
Он(а) не ответил(а).
– А если Вайолет Мосала не принимает вас всерьез, почему должны принимать остальные?
Кувале явно вскипел(а), а я еще не успел ничего толком выспросить. Он(а) сказал(а) с вызовом:
– Сара Найт не дала определенного согласия, но она, по крайней мере, знает, что происходит. Что вы за журналист? Вы хоть иногда ищете информацию? Или просто хватаетесь за электронную титьку и ждете, что оттуда польется?
И, развернувшись, пошел/пошла прочь.
Я крикнул:
– Я не умею читать мысли! Почему не объяснить мне, что происходит?
Я стоял и ждал, но он(а) уже пропал(а) в толпе. Можно было побежать следом, потребовать ответа, но я, кажется, догадался сам. Кувале – из числа фанатов Мосалы и бесится, что целые самолеты мракобесов летят посмеяться над их идолом. И хотя самый чокнутый сторонник «Мистического возрождения» или «Смирись, наука!» не захочет причинить Вайолет Мосале вред, видимо, именно это и мерещится Кувале.
Утром я позвоню Саре Найт; вероятно, она получила десяток жутких посланий от Кувале и в конце концов отделалась сообщением: «Теперь это даже не моя работа. Встречай скотину, которая увела у меня фильм, Эндрю Уорта. Вот его последняя фотография». Я даже не могу винить ее за такую мелкую месть.
Я по-прежнему шел к гостинице. Ноги ели несли меня, глаза закрывались на ходу.
Я спросил Сизифа:
– Как расшифровывается АК?
– В каком контексте?
– В любом.
Последовала долгая пауза. Я поднял глаза. На фоне звезд ползла к востоку ровная цепочка огоньков, связывающих меня со знакомым миром.
– Существует пять тысяч семнадцать значений, включая профессиональные жаргоны, субкультурные сленги, названия коммерческих, благотворительных и политических организаций.
– Тогда – все, что можно как-то связать со словами Акили Кувале, – (У моего ноутпада аудиопамятъ на двадцать четыре часа.) – Акили, вероятно, асексуал.
Сизиф просмотрел разговор, прочесал свой список и сказал:
– Тридцать возможных значений таковы: «Абсолютный контроль», фиджийское охранное агентство, работающее в южной части Тихого океана, «Асексуалы-католики», группа со штаб-квартирой в Париже, требующая, чтобы Римско-католическая церковь пересмотрела отношение к гендерной миграции, «Актуальная картография», южноафриканская фирма, занятая обработкой спутниковых данных…
Я выслушал все тридцать, потом еще тридцать, но связи были такие же смехотворные.
– Что же это за значение, которое имеет смысл, но не упомянуто ни в одной солидной базе данных? Что это за ответ, который я не могу получить от любимой электронной титьки?
Сизиф не пожелал откликнуться.
Я чуть не попросил извинений, но вовремя одумался.
11
Я проснулся в шесть тридцать, за несколько секунд до будильника. Помню обрывки сна: волны бьются о рушащийся коралловый известняк. Однако подавленность скоро прошла. Солнце заливало комнату, сияло на отполированных серебристо-зеленых каменных стенах. Внизу на улице переговаривались; я не разбирал слов, но голоса звучали спокойно, дружелюбно, цивилизованно. Если это анархия, то она много лучше, чем пробуждение под звуки сирен в Шанхае или Нью-Йорке. Впервые за долгое время я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.
И мне наконец-то предстояло встретиться с героиней.
Вчера вечером я получил сообщение от помощницы Мосалы, Карин де Гроот. В восемь Мосала дает пресс-конференцию, потом она будет занята почти весь день, начиная с девяти, когда Генри Буццо из Калтеха представит доклад, в котором обещает поставить под сомнение целый класс ВТМ. Зато между пресс-конференцией и докладом Буццо я наконец получу возможность обсудить с ней фильм. Хотя в Безгосударстве ничего не закончится – если надо, можно будет сколько угодно интервьюировать ее в Кейптауне, – я уже гадал, не придется ли снимать на тех же условиях, что и прочей журналистской братии.
Я подумал о завтраке, но после перелета из Дили аппетит так и не вернулся. Так что я остался лежать в постели, перечитывая биографию Мосалы и вспоминая предварительный план съемок на ближайшие две недели. Комната была функциональной, почти аскетической в сравнении с большей частью гостиниц, где я останавливался прежде, однако чистой, современной, светлой и дешевой. Мне доводилось спать в куда менее удобных постелях, в номерах, обставленных пышнее, но более мрачно, и за двойную цену.
Пока все идет отлично. Мирное окружение, спокойная тема – чем я это заслужил? Я так и не спросил, кого Лидия бросила на амбразуру, снимать «Отчаяние». Кто будет проводить дни в психиатрических лечебницах Майами или Берна, пока из упакованного в смирительную рубашку пациента выводят транквилизаторы, чтобы испробовать действие неседативного препарата или сделать нейропатологические сканы, не замутненные действиями лекарств.
Все, надо немедленно выкинуть это из головы. Отчаяние – не моя вина, не я его создал. И я никого силком не тащил на мое место.
Прежде чем пойти на пресс-конференцию, я неохотно позвонил Саре Найт. Мой интерес к Кувале почти угас – без сомнения, история самая печальная; да и мало радости говорить с Сарой после того, как увел у нее фильм.
Однако говорить не пришлось. В Сиднее было только десять минут шестого, я попал на автоответчик. Оставил короткое сообщение и спустился по лестнице.
Главная аудитория была полна, народ нетерпеливо гудел. Я ждал, что сотни сторонников «Смирись, наука!» будут пикетировать вход в гостиницу или ругаться с охраной и физиками в коридорах, но демонстрантов было не видать. Из дверей я не сразу приметил Дженет Уолш, но, едва приметив, легко засек Коннолли; тот сидел в переднем ряду так, чтобы не свернуть шею, переводя взгляд с Мосалы на Уолш.
Я сел в конце зала и активизировал Очевидца. Электронные камеры на сцене снимут публику; если мне что-нибудь понадобится, можно будет купить сырой метраж у организаторов конференции.
На сцену вышла Марианна Фокс, президент Международного совета физиков-теоретиков, и представила Мосалу. Она произнесла все положенные в таких случаях слова: «уважаемая», «вдохновенная», «преданная», «исключительная». Я не сомневался в ее искренности, однако, на мой слух, такие выражения всегда отдают пародией. Сколько людей на планете могут быть «исключительными» или «уникальными»? Я не о том, чтобы равнять Вайолет Мосалу с посредственнейшими из ее коллег, но громкие штампы ровно ничего в себе не несут. Они так затерты, что утратили всякий смысл.
Мосала поднялась на сцену, стараясь показать, что благодарна за преувеличенные восхваления; часть аудитории громко захлопала, несколько человек встали. Я мысленно пометил себе спросить у Индрани Ли, когда, по ее мнению, эта подхалимская практика, принятая в отношении актеров и музыкантов, была перенесена на видных ученых. Полагаю, виною тут Культы невежества: они так горячо пропагандируют свои взгляды, что, естественно, породили столь же жаркую реакцию. Во многих слоях общества, где эти культы распространились, нет большей дерзости, чем поклоняться физику.
Мосала подождала, пока уляжется шум.
– Спасибо, Марианна. И спасибо вам всем, что пришли на пресс-конференцию. Я коротко объясню, почему решила выступить. Я буду на многих секциях, где мне можно задать научные вопросы. И, разумеется, я охотно отвечу на все соображения, какие возникнут по поводу моего доклада. Однако время, как всегда, ограниченно, и мы будем просить, чтобы вопросы задавались строго по существу выступлений. Я знаю, это часто огорчает журналистов, которые предпочитают затрагивать более общие темы.
Поэтому организационный комитет убедил часть докладчиков дать пресс-конференции, на которые подобные ограничения не распространяются. Так что, если вы хотите спросить меня о чем-то, что, по вашему мнению, не включено в расписание секций, у вас есть такая возможность.
Мосала говорила свободно и уверенно; на прежних документальных кадрах, особенно на вручении Нобелевской премии, она держалась куда скованней. Теперь же она смотрелась если не обстрелянным ветераном, то и не новичком. Голос низкий, звучный – такой голос электризовал бы аудиторию, вздумай она произносить речи, однако тон был не ораторский, а самый обычный, разговорный. Все это прекрасно подходило для «Вайолет Мосалы». Печально, но факт: некоторые люди не вытягивают пятидесяти минут на домашнем мониторе. Они «не влезают» и потому выходят искаженными, словно слишком громкий или слишком тихий для записи звук. Мосала, как я теперь видел, выдержит ограниченность экранного времени. Если я не напортачу.
Первыми задавали вопросы научные корреспонденты ненаучных информационных агентств, которые старательно перебрали всю навязшую в зубах чепуху. Означает ли ТВ конец науки? Станет ли будущее полностью предсказуемым? Разрешит ли ТВ оставшиеся загадки физики и химии, медицины и биологии, этики и религии?
Мосала отвечала терпеливо.
– Теория всего – лишь простейшая математическая формулировка, в которую мы способны облечь мировой порядок. Со временем, если одна из ТВ выдержит пристальное теоретическое рассмотрение и экспериментальную проверку, мы постепенно уверимся, что она – своего рода ядро знания, из которого – в принципе, в наиболее идеализированном смысле – можно вывести объяснения всего окружающего мира.
Однако ничто не станет «полностью предсказуемым». Во Вселенной есть множество систем, которые целиком нам понятны, простых систем вроде звезды с двумя планетами, для которых невозможно написать точные математические формулы или рассчитать долговременный прогноз.
Не означает она и «конца науки». Наука – много больше, чем поиски ТВ; это установление связей, существующих во Вселенной на каждом уровне. Добраться до фундамента не значит упереться в потолок. Существуют тысячи проблем в газовой динамике, не говоря уже о нейробиологии, которые требуют новых подходов, лучших аппроксимаций, а не окончательного, точного описания материи в субатомном масштабе.
Я представил себе Джину на работе. Потом – в новом доме, как она делится с любовником своими трудностями и маленькими победами. Я стиснул зубы, но скоро меня отпустило.
– Лоуэлл Паркер, «Атлантика». Профессор Мосала, вы сказали, что ТВ – простейшая математическая формулировка, в которую мы способны облечь мировой порядок. Однако разве эти понятия существуют вне культурного контекста? «Простота»? «Порядок»? Даже доступный современным ученым диапазон математических формулировок?
Паркер был напористый молодой человек с бостонским выговором. «Атлантика» – высоколобый сетевой журнал, который делают по совместительству ученые из университетов Восточного побережья.
Мосала ответила:
– Конечно. Уравнения, которые мы назовем ТВ, не будут уникальными. Это как с уравнениями Максвелла для электромагнетизма. Существует несколько равноправных способов записать уравнения Максвелла – можно тасовать константы, использовать другие переменные, можно записать их для трех и четырех измерений. Инженеры и физики до сих пор не договорились, какая из формулировок самая простая. В действительности это зависит от решаемой задачи: разрабатываете вы радарную антенну, рассчитываете поведение солнечного ветра или описываете историю объединения электростатики и магнетизма. Но в любом конкретном расчете они дадут один и тот же результат, поскольку описывают одно явление: сам электромагнетизм.
Паркер сказал:
– То же самое часто говорили о мировых религиях. Все они выражают некую основную, фундаментальную истину – только в разных формах, для разных времени и места. Согласны ли вы, что ваше занятие во многом – часть той же традиции?
– Нет. Я не считаю, что это так.
– Но вы подтвердили, что на выбор определенной ТВ влияют культурные факторы. На каком же основании можно утверждать, что ваша деятельность «объективней» религиозной?
Мосала замялась, потом заговорила, тщательно подбирая слова:
– Предположим, завтра все человечество исчезнет с лица земли, и пройдет несколько миллионов лет, пока новые виды создадут свои религиозные и научные культуры. Что, no-вашему будет общего между новыми религиями и старыми – современными нам? Полагаю, лишь некие этические принципы, возводимые к общему биологическому наследству: половому размножению, воспитанию детей, преимуществам альтруизма, ожиданию смерти. А если биология будет отличаться очень сильно, перекрытий может не быть вообще.
Однако, если мы подождем, пока новая научная культура придет к идее ТВ, тогда, я верю, насколько отличной ни выглядела бы та «на бумаге», она будет в конечном счете математически сводимой к нашей ТВ – как любой первокурсник способен доказать, что все формулировки уравнений Максвелла описывают в точности одно и то же.
В этом и разница. Ученые начинают со споров, но приходят к согласию, независимо от культуры, к которой принадлежат. На этой конференции присутствуют физики из сотни различных стран. Тысячу лет их предки объясняли любые мыслимые природные явления двадцатью – тридцатью взаимоисключающими способами. И все же сегодня здесь представлены лишь три конкурирующие ТВ. А лет через двадцать, если не раньше, могу ручаться, останется одна.
Паркер, кажется, не удовлетворился ответом, но все же сел.
– Лисбет Уэллер, «Грюн Вайсхайт». Мне кажется, весь ваш подход отражает мужской, западный, упрощенческий, левополушарный образ мыслей, – Уэллер была высокая, строгого вида женщина, в голосе ее звучали искренние огорчение и тревога, – Как вы совмещаете это со своей борьбой африканки против культурного империализма?
Мосала ответила спокойно:
– Я не желаю отказываться от мощнейшего интеллектуального оружия потому лишь, что кто-то приписывает его определенной группе людей: мужчинам, Западу или наоборот. Как я сказала, история науки – это конвергенция к общему пониманию Вселенной; я не хочу быть исключенной из этой конвергенции. Что до «левополушарного» образа мыслей, боюсь, это довольная старая – и упрощенческая – концепция. Лично я пользуюсь всем мозгом.
Послышались громкие аплодисменты сторонников, но они скоро затихли. Атмосфера в зале изменилась, стала более напряженной, поляризованной. Я знал, что Уэллер – активистка «Мистического возрождения», и, хотя большая часть журналистов не сочувствует культам, антинаучное меньшинство еще себя покажет.
– Уильям Савимби, «Протей-информейшн». Вы одобряете конвергенцию идей вне зависимости от исходных культур. Правда ли, что Панафриканский фронт культурного спасения угрожал вам смертью, после того как вы публично объявили, что не считаете себя африканкой?
«Протей» – южноафриканский филиал крупной канадской семейной фирмы; Савимби – плечистый седовласый мужчина – говорил тоном легкого панибратства, словно снимает Мосалу давным-давно.
Мосала явно с трудом поборола гнев. Она вынула из кармана ноутпад, пробежала пальцами по кнопкам.
Не останавливаясь, она сказала:
– Мистер Савимби, если вас так пугает технология вашей профессии, может, вы подберете себе работу полегче? Вот цитата из сообщения «Рейтер»: Стокгольм, десятое декабря две тысячи пятьдесят третьего года. Чтобы найти ее, мне потребовалось пятнадцать секунд.
Она подняла ноутпад и включила запись своего голоса:
– У меня нет обыкновения говорить себе каждое утро: «Я африканка, как это отразится на моей работе?» Я вообще об этом не думаю. Интересно, спрашивал ли кто-нибудь доктора Возняка, как европейское происхождение повлияло на его подход к синтезу полимеров?
На этот раз захлопало большинство собравшихся, но я чувствовал растущее хищное ожидание. Мосала заметно на взводе, и, хотя журналисты в принципе ей сочувствуют, все ждут не дождутся, чтобы она вышла из себя.
– Дженет Уолш, «Новости планеты». Госпожа Мосала, не могли бы вы мне кое-что объяснить. Теория всего, о которой вы столько говорите и которая должна вывести конечное знание о Вселенной… Для меня это звучит изумительно, но мне хотелось бы знать, на чем именно она строится.
Мосала не могла не знать, кто такая Дженет Уолш, однако ответила без всякой враждебности:
– Всякая ТВ есть попытка отыскать более глубокое объяснение тому, что называется общей объединенной теорией поля. Она была закончена в двадцатых и пока выдерживает все экспериментальные проверки. Строго говоря, ООТПи есть ТВ: она дает общее объяснение всем четырем природным силам. Однако теория эта сложна и противоречива – она предусматривает десятимерную Вселенную со множеством труднонаблюдаемых странных свойств. Большинство из нас верит, что за всем этим кроется более простое объяснение, надо лишь его найти.
Уолш сказала:
– Но эта ООТП, которую вы пытаетесь улучшить, – на чем строится она?
– На нескольких более ранних теориях, которые по отдельности объясняли один-два вида взаимодействий. Но, если вы хотите узнать, откуда идут древние теории, мне придется пересказать историю науки за пять тысяч лет. Короткий ответ таков: ТВ будет построена на наблюдениях мира и поиске закономерного в этих наблюдениях.
– Вот как?! – Уолш изобразила счастливое недоверие, – Если так, то мы все – ученые. Мы все пользуемся чувствами, все делаем наблюдения. И все видим закономерности. Всякий раз, выходя в сад и поднимая голову, я вижу закономерность в рисунке облаков, – Она улыбнулась скромной, самоуничижительной улыбкой.
Мосала ответила:
– Это начало. Однако, чтобы перейти от таких наблюдений к науке, надо сделать два серьезных шага. Сознательно ставить опыты, а не просто наблюдать за природой. И проводить количественные наблюдения: измерять и искать закономерность в цифрах.
– Вроде нумерологии?
Мосала спокойно покачала головой:
– Не любую закономерность, не закономерность ради закономерности. Для начала у вас должна быть четкая гипотеза и знание, как ее проверить.
– Вы хотите сказать, используя правильные статистические методы и так далее…
– В точности.
– Положим, мы знаем правильные статистические методы. Считаете ли вы, что вся истина о Вселенной заключена в закономерностях, которые можно вывести, вглядываясь в бесконечные ряды цифр?
Мосала замялась, не зная, что лучше: мучительно объяснять или просто согласиться с таким определением дела своей жизни.
– Более или менее так.
– Все в цифрах? Цифры не лгут?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?