Читать книгу "Снайпер Маша"

Маша + Коля = смерть

У Маши Козловой завязались романтические отношения с омичем Николаем вторым, рядовым разведчиком с простой русской фамилией Панкратов. Все началось с искры симпатии, неожиданно пробежавшей между ними в землянке во время знакомства. Тогда при всех толком и не поговорили, обменялись лишь парой ничего не значащих фраз да теплыми улыбками. Вот и вся «химия»: откуда только чувства возникают и, накапливаясь, переходят в качественно что-то более сильное и возвышенное, называемое любовью?

Вечером, перед уходом в ночную разведку, Коля нередко заглядывал к ним в землянку, куда посторонним вход без разрешения был воспрещен. Приходил почти всегда с каким-то подарком. И, по-мальчишески чуть стесняясь, вручал его, рассыпаясь в комплиментах, порой стихотворных. Для девчонок так и осталось загадкой: он сам их сочинял или откуда-то списывал? Хотя на фронте, как известно, и в помине нет ни библиотек, ни других каких-либо культурных заведений. Тут, где масштабно, отлаженно работает конвейер смерти, не до романтики и лирической поэзии. Да, полк находился в обороне, не на самом передке, во втором эшелоне дивизии. И все равно через день-другой нес потери, пусть и небольшие, единичные, как пишут в политдонесениях и сообщают в сводках Совинформбюро. Но даже одна, неважно чем – пулей, миной или осколком прерванная, чаще всего молодая жизнь, это всегда трагедия – для семьи погибшего, родных и близких. И психологическая травма для сослуживцев, которых, кто знает, не сегодня, так завтра может такая же горькая участь постичь. Но прямо-таки животного страха от потенциальной смерти, от возможной, но не обязательной же гибели у большинства разведчиков, часто ходивших по лезвию ножа, на линии огня, все же нет. По крайней мере, никто в этом не признается. А если и зайдет невзначай разговор о сказочном персонаже, том костлявом, с косой, то к шутке или анекдоту его сведут. Таковы неписаные правила военной жизни, неизвестно кем и когда установленные, но негласно соблюдаемые, как народное поверье.

На Машин день рождения Коля-второй, как его полушутя называли девчонки-снайперши, сделал шикарный подарок – преподнес трофейный вальтер. На расспросы, как у него оказался пистолет, Панкратов поначалу отнекивался, а потом на ходу придумал: мол, немецкий офицер, которого их разведгруппа вчера ночью взяла в плен, по душевной щедрости ему, как наиболее подготовленному, подарил. Говорит, бери, Коля, вижу, ты парень серьезный, сибиряк и к тому же влюбленный. Так что больше других моего личного оружия достоин.

Девчата, услышав эту явно сочиненную байку, прыснули со смеху. А Комод (так в просторечии иногда называли командира отделения Ларину) уже серьезно заметила:

– Пистолет для снайпера штука нужная. И удобная.

Спорить с этим никто не стал.

Всю неделю моросил нудный дождь, навевавший тоску. Поля вокруг превратились в труднопроходимое месиво. Все, что на колесах, передвигалось медленно и с трудом, нередко застревая. Из-за погоды усложнился подвоз с тыла боеприпасов, топлива и продовольствия. Сырость и слякоть вместе с холодным, колючим ветром вносили дискомфорт и сидевшей в окопах пехоте, и девушкам-снайперам. Каким бы ты закаленным и хорошо одетым ни был, а попробуй почти неподвижно пролежать все светлое время на промозглой земле, причем не расслабленно, а в боевой готовности к выстрелу. Не каждый здоровый мужик такое испытание изо дня в день выдержит, а что говорить о девчонках? Вот тебе и слабый пол… Удивительно, где только запас сил и недюжинного человеческого терпения черпали, что побуждало их к стойкости и мужеству, казалось бы, от природы им не свойственным? Думаю, главный стимул к самопожертвованию – высокая цель, во имя которой оно совершается. Это любовь к Родине, подвергшейся вражескому нападению, и естественное желание поскорее ее освободить от оккупантов.

Вечерами, уставшие, возвращались с «охоты», не всегда результативной, и оттого без какого-либо настроения. Но оно постепенно поднималось в землянке, заменившей дом родной, где всегда был горячий чай, незаменимая печка-буржуйка, дарившая драгоценное тепло, которое согревало и позволяло хоть немного просушить мокрую форму и обувь. После ужина, наговорившись вволю с подругами, забирались на нары и при тусклом свете коптилки писали письма домой. Военно-полевая почта на четвертый год войны работала уже исправно, доставляла весточки с фронта домой и обратно без больших задержек.

Маша Козлова написала маме о своих фронтовых делах. О том, что в снайперской книжке у нее появилась новая запись о лично уничтоженном гитлеровце, что придавало еще большей уверенности в себе. Вкратце сообщила, что все необходимое у нее есть, кормят их хорошо, в землянке тепло. В отделении классные девчонки, особенно Маша Ивушкина – настоящая боевая подруга, с которой они вместе на задания ходят. Уже в конце письма одной фразой дочь поведала маме о сокровенном, личном: «Кажется, я влюбилась в лихого парня-разведчика Колю Панкратова».

А у них и впрямь как-то незаметно, с удивительной быстротой «заискрило» в отношениях. Кто знает, может, ускорителем чувств выступила наступившая весна, ее особый воздух, аура, и закрутилась, завязалась в крепкий узелок фронтовая любовь. Они были молоды, энергичны, красивы и, казалось, созданы природой именно для того, чтобы нравиться друг другу во всем – взглядах, улыбках, словах, прикосновениях, поцелуях. Наслаждались встречами, пусть мимолетными, случайными, ценили каждую минуту дружеского общения, которое война безжалостно урезала. Когда же удавалось час-другой побыть вместе, то Маша и Коля были безмерно счастливы, будто выиграли в лотерею крупный приз. Хотя, казалось бы, какая любовь на фронте, где почти каждый день гибнут люди, твои друзья, однополчане, где свой черный урожай собирает ненасытная, вездесущая смерть? Ан нет, и в окопах, блиндажах, на боевых позициях, кроме естественного страха, человеку под силу испытать и другие, казалось бы, невозможные в таких напряженных условиях чувства, как радость, гордость, нежность – младшую сестру любви, да и ее саму.

То, что Николай и Маша – жених и невеста, секретом ни для кого в части не было. Даже офицеры-политработники, которым по службе вроде бы полагалось наказывать подчиненных за непозволительные амурные дела, видя, что у полковых Ромео и Джульетты все серьезно, закрывали глаза на их неуставные отношения.

Наступил май, принесший тепло и надежду на скорое наступление. В обороне сидеть изрядно надоело всем – рядовым бойцам и командирам. Предчувствие больших перемен, связанных с прорывом немецкой обороны, витало в воздухе, хотя официально о нем никто не говорил. Активизировались полковые разведчики, почти каждую ночь отправлявшиеся в логово противника за свежими сведениями о нем. В таком же динамичном ритме, только в светлое время суток, работали и снайперы.

В то утро обе Маши, Козлова и Ивушкина, как обычно, с помощью бинокля и оптического прицела вели непрерывное наблюдение за передним краем. В этот раз их слаженная пара находилась в траншеях боевого охранения, дальше был уже только противник, который пока никак себя не проявлял.

После условного завтрака – съеденного сухаря и галетного печенья, прихваченных с собой, чтобы обмануть организм, требующий полноценной пищи, солдатское «радио» передало в боевое охранение плохую новость: наша разведгруппа, в рассветных сумерках возвращавшаяся назад, напоролась на немецкие мины. Один солдат погиб, а двое в тяжелом состоянии находятся в медсанбате.

Услышав это, Маша Козлова вздрогнула. В ней будто граната внутри разорвалась. Она точно знала, что ее Коля в разведгруппе. Он сам вчера, забежав на минутку в землянку, сказал об этом как о чем-то будничном, типа: «Иду в магазин, может, что-то тебе купить?» Постеснявшись посторонних глаз, они в этот раз даже не обнялись, как обычно.

– Маша, я не могу сейчас ничего с собой поделать, я вся дрожу… – прошептала напарнице Козлова. – Чует мое сердце, с Колей беда случилась.

Ивушкина попыталась было ее успокоить, мол, ничего же еще неизвестно, да где там! В глазах, полных отчаяния, – слезы. В таком «разобранном», потерянном состоянии снайпер из нее никакой.

– Я в медсанбат, – только и сказала, сорвавшись с места. Ивушкина и не пыталась ее остановить, все равно не смогла бы. «Ох и влетит тебе, Машка! За самовольный уход с боевой позиции можно и под трибунал загреметь».

Но Козлова уже ее не слышала. Мария, как раненая волчица, стремглав неслась, никого и ничего не разбирая на своем пути. В те секунды весь мир сузился для нее до этой по-заячьи петляющей тропы, местами хорошо простреливаемой противником, но ни смертельной опасности, ни своих ног девушка не чувствовала и только одна мысль все время подгоняла и сверлила мозг: жив ли ее милый, любимый Коля?

Несколько километров до медсанбата она пробежала со снайперкой за плечами, как стометровку. Ворвалась в приемный покой, сразу обратив на себя внимание дежурной медсестры. «Что с разведчиками?» – едва отдышавшись, не спросило, прокричало готовое выскочить из груди колотящееся девичье сердце.

Подошел военврач, мужчина средних лет, быстро все понявший. Попросил к себе в небольшое обособленное помещение, подал стакан воды. Это был командир медсанбата. Он не сразу, видимо, раздумывая, нужно ли сейчас говорить, все же сказал горькую правду, лишь подтвердив ее страшную догадку: рядовой Панкратов, потерявший обе ноги, час назад скончался.

– Мы пытались его спасти, но увы, мы не боги. Слишком большая кровопотеря. Примите мои соболезнования.

После этих слов в ней что-то щелкнуло, отключив Машу от реальности, вмиг в глазах все потемнело, перестало существовать, будто сами небеса обрушились и сорвалась со своей оси Земля. Утратив равновесие и сознание, Козлова рухнула на дощатый пол.

Ее привел в чувство резкий запах нашатырного спирта. Но, открыв глаза, девушка не сразу поняла, что за люди над ней склонились и где она находится.

Неделю Маша отлеживалась в землянке, от «охоты» ее освободили. За самовольный уход с позиций боевого охранения командир батальона объявил формальный выговор. Вообще не наказывать, сделать вид, что ничего не произошло, офицер не мог: за непринятие мер его самого могли привлечь к ответственности. В общем, с учетом всех обстоятельств не стали проводить тщательного расследования, которое могло закончиться уголовным делом, а спустили все на тормозах. Можно сказать, ефрейтору Козловой еще крупно повезло, хотя это слово вряд ли уместно в ее случае.

23 июня началось долгожданное наступление войск 3-го Белорусского фронта. Директивой Ставки предписывалось во взаимодействии с левым крылом 1-го Прибалтийского фронта и 2-м Белорусским фронтом разгромить витебско-оршанскую группировку противника и выйти на реку Березину. На направлении главного удара с боями продвигалась вперед и 62-я стрелковая дивизия, под ураганным огнем немцев успешно форсировавшая Днепр. Но чем ближе было до Березины и города Борисова, тем ожесточеннее сопротивлялись гитлеровские части. 123-й полк вынужденно замедлил темп наступления, что вызвало недовольство командира дивизии. Генерал-майор Бородкин потребовал, несмотря на понесенные потери, бросить в бой все резервы, но возобновить атакующий порыв.

Вот тогда женский снайперский взвод впервые, но, как сказали, временно использовали не по штатному предназначению, а как обычную пехоту. Перед наступлением в дополнение к винтовкам СВТ-40 им выдали по наступательной ручной гранате РГ-42, неслучайно похожей на консервную банку (массовый выпуск этой малой артиллерии освоили не только военные предприятия, но и консервные заводы страны). Как сказали командиры во время короткого инструктажа, осколки разлетаются на двадцать – тридцать метров, а радиус сплошного поражения составляет пять метров. В школе они метали в основном имитационные учебные гранаты и лишь один раз, ближе к выпуску, – боевую. Считалось, что для снайпера этот навык не главный, а лишь вспомогательный, для самообороны. Кто тогда мог предвидеть, что однажды их кинут в бой как обычных пехотинцев?

Козлова и Ивушкина в боевом порядке 1-го стрелкового батальона держались вместе, боясь потерять друг дружку из виду. Такая психологическая зависимость легко объяснима: они привыкли на «охоте» в засаде работать парой. И хотя в душе девушки негодовали, узнав накануне, что их поставили в общий строй как обычную пехоту, но и словом не выказали недовольства: против приказа солдат бессилен.

В начале было непривычно и немного страшно – бежать со всеми вперед с винтовкой наперевес и с криком «ура!». Хорошо хоть местность не совсем открытая, а холмистая, с островками кустарника и деревьев. Батальону поставили задачу сразу после окончания нашей артподготовки стремительным броском в юго-западном направлении выйти к реке в районе населенного пункта… Его белорусское название выветрилось из головы многих бойцов уже после первой сотни метров, преодоленных под шквалистым огнем. Ивушкина боковым зрением видела, как бежавший неподалеку солдатик будто споткнулся о невидимую преграду и, на мгновение застыв, упал. Она услышала крепкое мужское матерное слово: кого-то, похоже, ранило впереди. А через несколько секунд что-то прошелестело очень близко: Маша даже подумать не успела, что это мина. Она разорвалась там, где была ее напарница и лучшая подруга. Потом резко наступила ночь. «Разве так бывает?» – удивилась Маша и отключилась от всего, что происходило вокруг.

Ее, полуживую, контуженную, наполовину присыпанную землей откопали чьи-то сильные мужские руки. Она и очнулась от них, точнее, от шершавых ладоней, похлопывавших по щекам.

– Живая, – глухой, отдаленный, словно из погреба, донесся чужой голос. Ее погрузили на носилки и куда-то понесли. Кто эти люди, куда они ее тащат? Мария попробовала шире открыть глаза и выпрямить уткнувшуюся подбородком в плечо голову, но ее пронзила острая боль и что-то липкое она ощутила на лице. То, что это кровь, поняла уже в медсанбате, где ее сразу положили на операционный стол.

– Под счастливой звездой родилась, – услышала она спустя час от уже немолодого хирурга. – Вследствие контузии немного повредилась барабанная перепонка. Осколки же, слава Богу, не задели жизненно важные органы, а из мягких тканей мы их достали. Вот, полюбуйся.

И он высыпал на поднос несколько маленьких стальных бусинок.

– А что с моей подругой, Машей Козловой? – с беспокойством спросила. Но хирург лишь пожал плечами. Да и откуда врач мог знать про нее, он же в бою не был.

Лишь на второй день, когда ее навестила Ларина с Зульфией, узнала, что нет больше лучшей подруги и напарницы. Мина надвое разорвала ее стройное тело…

Так, вслед за своим любимым разведчиком Колей Панкратовым, ушла в мир иной и снайпер Мария Козлова. Война, познакомившая их, не захотела, чтобы они были вместе счастливы, и навсегда разлучила их, безжалостно убив обоих и их молодую, красивую любовь.

Здравствуй, граница!

Несмотря на отчаянное сопротивление врага, в ночь с 30 июня на 1 июля 1944 года, форсировав Березину, войска 3-го Белорусского фронта вошли в Борисов. Вечером в их честь Москва салютовала двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий. За мужество и героизм, проявленные в боях, тринадцать частей и соединений получили почетное наименование «Борисовские». В их числе была и 62-я стрелковая дивизия.

До Минска оставалось семьдесят километров: всего ничего по меркам громадного советско-немецкого фронта.

Так сложилась обстановка, что уже освобожденную от немцев столицу советской Белоруссии части 62-й сд прошли по южной окраине ночью, сосредоточившись у сел Лошица, Новый Двор и Михановичи, где еще оказывали очаговое сопротивление остатки немецких частей. 6 июля была смертельно ранена командир снайперского взвода Галина Ларина. Откуда прилетела смерть в виде пули или осколка в суматохе внезапно начавшегося боя никто не понял. Мгновение – и нет человека. Девчонки долго не могли поверить в гибель их в меру строгого, но справедливого Комода, доброй, отзывчивой на чужую боль Галки. На ее могиле на деревенском погосте Лошицы девчонки поклялись отомстить фашистам за смерть своего командира и подруги.

А их путь пролегал дальше, на запад, куда после сокрушительного поражения под Минском отступали и уцелевшие, основательно потрепанные в боях немецкие части. Они уже не могли сдержать стремительное наступление наших четырех фронтов и пытались организовать хотя бы очаговую оборону вокруг городов и крупных рек. Но через день-два и ее прорывали стремящиеся вперед танковые и пехотные полки, бригады, дивизии Красной армии. Солдаты и офицеры 62-й стрелковой за две жаркие июльские недели прошагали (понятно, не в турпоходе, а с боями!) около двухсот пятидесяти километров – от Минска почти до Гродно. Девчонки шли в общем строю, им было еще тяжелее, чем обычным пехотинцам, но никто не роптал, не жаловался на трудности. Во-первых, это ничего бы не изменило, во-вторых, каждая из них гордилась и дорожила почетным званием снайпера, потому боялась показаться слабой, неуверенной. Когда были ночные переходы, дремать приходилось на ходу.

12 августа 1944 года дивизия удостоилась ордена Красного Знамени. Так была отмечена доблесть и мужество солдат и офицеров, проявленные при прорыве обороны немцев на реке Неман.

К концу месяца общий темп наступления наших войск заметно снизился: части нуждались в отдыхе и пополнении людьми и техникой. До границ Восточной Пруссии – территории врага – оставалось всего несколько километров. От осознания этого у командиров и солдат, уже ничуть не сомневавшихся в своей победе над нацистской Германией, поднималось настроение, прибавлялись душевные силы, помогавшие справляться с адской, валящей с ног усталостью, выполнять свою черновую работу.

Та непродолжительная передышка выпала на чудное время года, когда уходящее за горизонт лето напоследок щедро делилось с юной осенью остатками нерастраченного тепла, одаривало природу заслуженным покоем и умиротворением. И, хотя ночи стали заметно холоднее, все же не они делали погоду, а всемогущее солнце, согревавшее воздух уже первыми лучами.

Маше Ивушкиной в деталях запомнился тот временной отрезок между летом и осенью, как бы разделивший фронтовую жизнь на до и после. На такое неординарное восприятие времени и места настраивал еще и свершившийся факт – выход Красной армии за пределы СССР, к границам государства-агрессора.

Своими ощущениями, переживаемыми эмоциями девчонки радостно делились друг с другом и с родными. Наконец-то появилось время для писем и, что не менее важно, – дефицитная бумага.

Тыловые службы фронта и армии в этот раз сработали максимально слаженно и сумели обеспечить войска многим из необходимого. Ароматно задымили полковые кухни, восстановив в правах подзабытое на передовой горячее питание, в достаточном количестве подвезли муки, мяса, круп, картофеля, других продуктов, пополнили запасы питьевой воды, всех, кто нуждался, переодели в новое обмундирование. Военнослужащим-женщинам в соответствии с приказом НКО дополнительно выдали по сто граммов мыла. А некурящие (таких среди девушек-снайперов было большинство) взамен табачного довольствия получили еще по двести граммов шоколада. По меркам мирного времени, казалось бы, мелочь, но когда ты по сути живешь в окопе, где каждый день может стать последним, то даже простое мыло и шоколад воспринимаются как нечто ценное, приносящее радость.

«Лежачая» работа

Полк расположился в полутора десятках километров от польского города Сувалки, в деревне Рачки. Командование позаботилось о своих снайперах: по договоренности с местными жителями, те взяли по две-три девушки в свои дома. Так они неожиданно улучшили жилищные условия, из землянки перебрались в капитальные строения. Пусть и чужие стены, но в них было намного уютнее и теплее.

Ивушкину с новой напарницей Зульфией приютила сорокалетняя светловолосая пани Агнешка. Простая добрая женщина, с малых лет приученная к нелегкому крестьянскому труду, она, кажется, и минуты не могла сидеть без дела. Этот просторный дом при помощи родни они с мужем построили своими руками. Когда 1 сентября 1939-го Гитлер напал на Польшу, ее Збигнев в числе первых ушел защищать родную землю. Она по-прежнему ждет его, подальше от глаз спрятав «неправдивую» похоронку. Так что с фашистами у Агнешки свой счет. Бог не дал им детей, поэтому она охотно согласилась принять на постой двух девушек-красноармейцев. Все же вместе веселей, чем одной.

Машу и Зульфию хозяйка поселила на втором этаже. За полгода войны девушки соскучились по простым вещам и, как дети, радовались широкой кровати с мягким матрасом, чистыми льняными простынями и пуховыми подушками, возможности помыться в ванной, сделать себе перед зеркалом макияж, прическу, насладиться ароматом свежезаваренного кофе, разлитого по маленьким фарфоровым чашечкам. В этом тихом, замечательном микромире не было войны с ее неизменным набором – насилием, кровью и смертью, от которых так устала их плоть, душа и сознание.

Случайно увидев в шкафу хозяйки с десяток красивых платьев, Маше очень захотелось примерить хотя бы одно из них. Ей не терпелось увидеть себя в зеркале в подзабытом наряде принцессы, но вещи чужие, просить постеснялась. Уловив заинтересованный взгляд девушки, Агнешка без слов все поняла и предложила надеть любое платье из понравившихся.

Маша выбрала голубенькое, с васильками. Платье-футляр без рукавов, с небольшим закругленным вырезом спереди и элегантной боковой застежкой-молнией, чуть ниже колен, было как будто для нее пошито. Это очень удивило Ивушкину, несмотря на то, что с хозяйкой они были примерно одинакового телосложения и роста.

Ох уж эти маленькие женские слабости-радости! Оказывается, они никуда не исчезают даже на жестокой, кровавой войне, где смерть и жизнь неимоверно тесно переплетены. Вдоволь покрутившись у зеркала и полюбовавшись собой, Маша хотела было уже вернуть в шкаф чудо-платье, как в комнату вернулась Агнешка с фотоаппаратом в руках.

– Давай тебя запечатлеем на память, – улыбнувшись, предложила хозяйка.

Это была суперидея, от которой не отказываются. Когда фотография была готова, она, чиркнув пару слов на обороте, вложила ее в конверт и отправила с письмом домой: пусть мама, брат и сестры увидят ее в таком необычном и красивом наряде.

Дни блаженного отдыха быстро закончились, и девушки-снайперы вернулись к своей основной работе: с рассветом занимали места в пехотных траншеях у амбразур и терпеливо ожидали свою законную цель – зазевавшегося солдата или офицера противника. Те, правда, осторожничали, старались лишний раз из окопов не высовываться. Знали: русский снайпер не дремлет. Впрочем, и немцы тоже в шапку не спали, вели ответную «охоту».

Одна такая дуэль едва не стоила жизни Ивушкиной. Но, видно, мамина молитва в тот осенний день на несколько сантиметров отвела от нее вражескую пулю.

– Ивушка, я с тобой! – как о чем-то решенном, сказала Зульфия.

– Нет, у тебя завтра день рождения. Девчонки не поймут, если ты проведешь его в засаде. Отдохни, а вечером все соберемся за накрытым столом и с радостью поздравим тебя.

Мария твердо решила идти одна еще и потому, что вдвоем на той позиции, которую она приметила, будет тесновато, не очень удобно. На нейтральной полосе, почти посередине между нашими траншеями и немецкими, стоял подбитый танк Т-34. Его экипаж, к счастью, остался жив и в суматохе боя сумел отойти к своим. На беспомощно застывшую в поле небоеспособную машину немцы, как, впрочем, и наши, уже не обращали никакого внимания. И Маша смекнула, что это отличная позиция для нее, снайпера!

В предрассветных сумерках она ползком добралась до «тридцатьчетверки», по-хозяйски разместилась под стальной громадиной, сделав в земле небольшое углубление, откуда открывался неплохой вид на позиции немцев.

На глаз от врага ее отделяло метров триста, не больше – расстояние, позволявшее сделать несколько метких выстрелов. Жаль, что потом столь выигрышную позицию придется спешно покинуть, так как немцы наверняка ее «рассекретят» – засекут и подвергнут массированному огню, от которого не защитит даже броня Т-34. Но до того она успеет отправить на тот свет двух-трех фрицев. Лишь бы ничто не помешало осуществить задуманное.

Просунув ствол между вторым и третьим катком и устроившись поудобнее, Маша стала терпеливо ждать своего звездного часа. Невольно вспомнился родной дом, мама, брат и сестры. Как они там, без отца? Эх, если бы можно было хоть на часок вырваться из военного пекла и съездить к ним…

Она немного отвлеклась. Оптический прицел, к которому Маша прильнула, вернул ее к суровой действительности. В немецких траншеях по-прежнему не было никаких признаков жизни. «Они что, вымерли там или ночью отошли на запасные позиции? – мысленно предположила она. – Хотя вряд ли. Еще вечером вели беспокоящий артиллерийско-минометный огонь по нашим позициям, показывая тем самым, что они на месте и отступать не намерены».

Лежа под танком, она чувствовала себя в относительной безопасности под защитой брони. Верилось, что сегодня ей обязательно повезет и день пройдет не впустую. Она просто обязана от имени экипажа отомстить фрицам за подбитую «тридцатьчетверку», которая вполне могла бы еще повоевать, не угоди в нее тот роковой артиллерийский снаряд, несправедливо укоротивший и без того непродолжительную жизнь стальной машины на передовой.

«Лежачая у вас, снайперов, работа», – вспомнились полушутливые слова командира полка, сказанные как-то им на общем построении. А оно в основном так и есть. Но тот, кто думает, что почти неподвижно лежать на сырой земле легко, в удовольствие, сильно заблуждается. Тело уже через пару часов начинает «протестовать»: затекают ноги, руки, которые хочется свободно вытянуть, расслабить, постепенно без движения спазмируются мышцы плеч, спины. Хочется подняться и просто пройтись. Но это несбыточные мечты на передовой, если, конечно, тебе не надоело жить.

Продолжая непрерывно наблюдать, Маша вскоре заметила некоторое оживление во вражеских окопах. «Война войной, а обед у них по расписанию. Интересно, что у них там сегодня в меню. Хотя неважно. Главное, “Светка”, поймать момент», – мысленно обратилась она к боевой подруге, винтовке, готовой выстрелить в любую секунду, появись только цель на горизонте.

Ею вскоре стал долговязый фельдфебель, видимо, отвечавший за раздачу пищи. Он словно забыл, что может схлопотать русскую пулю: на несколько секунд, в полный рост, почти не пригибаясь, вышел из траншеи за принесенным обедом. В этот момент его и настигла смерть. Выстрелив, Ивушкина увидела в прицел, что не промахнулась.

По инструкции ей полагалось тут же сменить позицию: с одного места дважды стрелять рискованно, запросто можно получить ответку. Но сегодня особый случай, она под защитой танка, пусть и подбитого. Решила час-другой выждать в надежде, что еще удастся кого-то подкараулить. И под вечер ее терпение было вознаграждено.

Маше удалось застрелить еще одного Ганса (так она про себя называла всех немцев), зачем-то неосторожно высунувшегося из-за бруствера. И почти сразу она услышала, как совсем близко цокнула об каток пуля, явно ей предназначавшаяся. Сомнений не было: стрелял снайпер. Первая мысль – немедленно уползать отсюда, пока немцы еще не навели свои орудия. На спасительный отход у нее есть минута, максимум две.

Запрокинув винтовку за плечи, Мария изо всех сил заработала руками и ногами, извиваясь ужом, стремилась как можно быстрее уползти подальше от танка, переставшего быть безопасным. До наших окопов оставалась еще сотня метров, когда она услышала позади себя разрывы немецких снарядов. Немцы били по мертвому Т-34, мстя ему за пассивное содействие русскому снайперу. Как же они удивились бы и прониклись еще большей ненавистью, если бы узнали, что их казавшуюся непобедимой армию на двух солдат уменьшила двадцатилетняя девушка, которую из-за маленького роста легко можно было принять за подростка.

Вечером тепло поздравили Зульфию с днем рождения. По этому случаю Агнешка даже испекла вкусный пирог с яблоками, ставший настоящим деликатесом, будто одарившим их теплом родного очага.

За ту удачную «охоту» и проявленные при этом мужество и героизм приказом по 123-му стрелковому полку ефрейтора Ивушкину М. И. 26 сентября 1944 года наградили медалью «За отвагу».

Этой новостью она с радостью поделилась с родными. Не то чтобы в письме похвасталась, просто сообщила, чтобы знали, как она воюет на своем 3-м Белорусском. Мама писала, что они внимательно слушают каждую сводку Совинформбюро. Наверняка порадовались той, где говорилось, что войска 3-го Белорусского фронта под командованием генерала армии Ивана Черняховского при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации прорвали долговременную, глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывавшую границы Восточной Пруссии, и вторглись уже в ее пределы на тридцать километров в глубину и сто сорок километров по фронту.

Правда о том, что дальнейшее наступление успеха не имело и 3-й Белорусский фронт в конце октября снова перешел к обороне, в сводке не сообщалось. Впрочем, девушки снайперского взвода 123-го стрелкового полка и без того понимали: в новой обстановке у них боевой работы прибавится.