Текст книги "Правда и Небыль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pravda-i-nebyl-244703.jpg)
Автор книги: Харитон Михайлов
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Ретроспектива. Гоманьков. Дронова. Юрьев
18 ноября предыдущего года
– Я вообще не понимаю, в чём проблема, – кипятился Гоманьков. – Нам что нужно? Отметить юбилей. Что для этого требуется? Бюджет. Каков бюджет – таков сюжет. С этим у нас как?
– На уровне задачи, – сказал Алексей Михайлович, полулёжа в кресле. – Скажем так: руководство экономить не будет. Не тот случай.
– Вот и я так думаю, – резюмировал начальник службы безопасности. – А контакты у нас вплоть до Кремля.
– Ну, – согласился Юрьев.
– Ну и всё. Мы можем приём в Большом театре устроить? Я сам договорюсь. Оркестр из Европы привезти можем? Не вопрос. Можем, конечно! Приветствие организовать оттуда, – он поднял указательный палец и показал куда-то в потолок, – можем? Я так думаю, вполне, если на уровне нашего руководства озадачиться. Ну, и в чём тогда проблема? Берём и делаем. И мы в тёплой ванной.
Дронова едва заметно поморщилась. Гоманькова она ценила как профессионала в своей сфере. Но по части вкуса и эстетических пристрастий считала его мастодонтом, застрявшем в прошлом тысячелетии.
Для опытного контрразведчика лёгкая перемена в выражении лица коллеги не осталась незамеченной.
– Вы что-то хотите сказать, Ирина Васильевна? – прищурился безопасник. – Есть конкретные предложения? – поинтересовался он, сделав ударение на слове «конкретные».
Дронова вздохнула, пожала плечиками.
– К сожалению, нет, – признала она. – Просто вот это всё… дорого-бохато. – Она выделила голосом «ха». – Как-то не про сейчас. И не про нас. Про девяностые. Банк «Империал».
– А ведь вы его помните, так? – прищурился Иван Иванович. – «Всемирная история, банк „Империал“».
– Потому что ролики со всемирной историей делал Бекмамбетов, – заметила пиарщица. – А праздники тогдашние кто-нибудь помнит?
– Я помню, – сказал Гоманьков с кислой миной. В девяностые ему приходилось заниматься организацией и охраной массовых мероприятий. Воспоминания ему радости не доставляли.
– Давайте всё-таки к делу, – прервал Юрьев обмен колкостями. – Мы топчемся вокруг да около. Потому что не знаем, чего хотим. Точнее, не можем перевести рамочные условия в задачу. Я предлагаю ещё раз прокачать тему. Итак, что у нас?
– Юбилей прихода Группы в Россию, – проворчал безопасник.
– Двадцать пять лет, – уточнила Ирина Васильевна. – Четверть века.
– Вот именно, – подтвердил Алексей Михайлович.
Юбилей был действительно неординарный. Четверть века назад в России открылся дочерний банк одной из мощнейших в Европе банковских структур – Порта-Группы. История Группы уходила корнями в Средневековье, к меняльным и ростовщическим лавкам. В результате многих слияний и поглощений небольшой португальский средневековый банк обзавёлся сетью дочерних организаций с крупнейшей в Европе филиальной сетью. Почти во всех странах континента банки, входящие в Порта-Группу, входили в число наиболее крупных кредитных учреждений, обслуживая в совокупности не один десяток миллионов клиентов. И как только в Советском Союзе, надолго закрытом для частного бизнеса и корпоративных денег, повеял ветерок перемен, Порта-Группа одной из самых первых смогла получить разрешение открыть свой дочерний банк. За двадцать пять лет, прошедших с момента прихода Группы в Россию, он вошёл в десятку крупнейших. Группа действовала без лишнего шума, стараясь не особенно выделяться на общем фоне. Но сейчас нужно было другое: настала пора немного выйти из тени, обратить внимание на накопленный потенциал, мощь и выдающиеся результаты, достигнутые за десятилетия упорного труда, с тем чтобы в дальнейшем ещё больше нарастить обороты и бизнес.
– Что мы хотим показать этим мероприятием? – продолжал Юрьев. – И кому?
– Давайте попробуем оттолкнуться от негатива, – предложила Дронова. – Что плохого можно сказать о нашем банке?
Эту тему банкир знал даже слишком хорошо.
– За негативом долго ходить не надо. Нас, банкиров, в последнее время мало кто любит. Многие почему-то уверены, что мы только и делаем, что отмываем, легализуем и обналичиваем, грабим народ и загоняем людей в долговую кабалу. Надуваем вкладчиков, а потом сами от этого лопаемся.
– Ну, вообще-то, мы тут действительно не поэзией занимаемся, – заметил Гоманьков.
Юрьев почувствовал, что в голове проявилась какая-то мысль. «Не поэзией, – повторил он про себя. – Не поэзией». Мысль шевельнулась снова, стала видимой.
– Не поэзией, – согласился он. – А вот искусством занимаемся… Предметами искусства…
Знаете, какая коллекция живописи собрана банками Группы?
– Знаю, – оживился начальник безопасности. – За пятьсот лет можно было такого насобирать… Рубенсов с Рафаэлями.
– У нас Рафаэля нет, – усмехнулся Юрьев, – но мы тоже стараемся. Смогли-таки составить достойное собрание картин русских художников первой половины прошлого века. Особенно поставангард – Фальк, Прокошев, Шульц, Чирков, много кто ещё. Очень сильные работы. Жаль, что их мало кто видел.
Ирина резко подалась вперёд, подобралась, напряглась, как кошка, услышавшая мышиный писк.
«Она поняла, – решил Юрьев. – Она уже поняла и теперь просчитывает варианты».
– Выставка, – сказала Дронова. – Большая, распиаренная выставка. Культурное событие.
– Культурное событие года в России, – уточнил Юрьев. – С хорошим международным резонансом.
– Вы меня, конечно, извините, – язвительно выдавил Гоманьков, – но если у вас там будут одни абстракцисты, народ этого не поймёт.
Дронова подняла выщипанную бровь, как бы удивляясь, что за неприличное слово здесь прозвучало.
Начальник службы безопасности ухмыльнулся.
– Народ, – сказал он наставительно, – категория эстетическая.
На этот раз удивился Алексей Михайлович. Чего-чего, а таких слов от Ивана Ивановича он никак не ждал.
Гоманьков встал, повёл плечами.
– Затекло, – объяснил он. – Так я о чём. Народ – его что объединяет? Народ объединяет то, что он любит и чего не любит. Вот что главное. А доходы и прочие дела – так, обстоятельства. Народ объединяют вкусы. Снизу доверху. От мужика из подъезда до министра. Потому что вышли мы из одной культуры, советской. И любой чиновник вплоть до министра любит что? Баньку любит. Селёдку под шубой. Картошечку с маслицем. Коньячок армянский. Фильмы рязановские…
– Что-то такое в девяностых было, – раздражённо перебила Ирина Васильевна. – Сейчас всё поменялось. Селёдка под шубой не в моде.
– Ну да, теперь не модно. – Начальник службы безопасности дёрнул щекой. – А я думаю, что те, кто устрицами давится, на самом деле о селёдке мечтают да о картошечке с маслицем. И будут до конца жизни по ним страдать. Потому что в молодости ничего вкуснее не ели, а старая любовь не ржавеет.
– Я сам из того времени, – возразил Юрьев, – но селёдку не люблю.
– Значит, и раньше не любили, – упёрся Гоманьков. – Но я же не про селёдку! Я хочу сказать, что народ наш абстракцию эту вашу не любит и не понимает. И себе на стенку не повесит. На стенке должно висеть что-то понятное, про жизнь. Так что придут на эту выставку серьёзные люди, а там мазня непонятная, как помёт куриный размазан. Они, конечно, ничего не скажут. Но то, что там на стенах нет ни одного лица нормального человеческого, запомнят. На подсознанке. А с ними нам ещё вопросы решать.
– Вообще не аргумент, – почти зашипела Дронова и осеклась. Вкусы и мнения тех, с кем банку приходилось общаться, она знала неплохо. Они были не столь примитивны, как думал Гоманьков, но всё-таки достаточно консервативны. Им нравилось или признанное, или привычное. Картины малоизвестных художников, ещё и в незнакомом стиле, – в этом было что-то неоднозначное. – Может, на патриотизм надавить? – неуверенно предложила она. – Всё-таки эти картины – наше национальное достояние…
– Наше национальное достояние, – менторским тоном произнёс Гоманьков, – Шишкин, Репин и Айвазовский. Вот если выставку Айвазовского устроить, вся Москва сбежится.
– Нет у нас Айвазовского, – пробормотал Юрьев. Рассуждения контрразведчика ему не нравились, но он уже и сам видел: идея недоработана, чего-то не хватает.
«Нормальное человеческое лицо… – думал он. – Что-то в этом есть».
На этот раз идея проявлялась в голове медленно, постепенно, будто грузовик выруливал из узкой улочки.
– Нормальное лицо, говорите, – наконец сказал он. – А что, справедливо. У нас в банке помимо живописи одна из лучших коллекций старой художественной фотографии. Там есть настоящие шедевры.
– Извините опять же, – снова встрял Гоманьков, – но несолидно. Фотография – не искусство. Картину рисовать надо, а тут нащёлкал, и всё. Реальные люди на картины придут, а на фотки – очень сомневаюсь. Лучше уж тогда абстракционисты, – махнул он рукой.
– Нет, не так. – Юрьева охватило вдохновение. – Выставка должна быть двойная. Картины и фотографии. И те, и другие – редкие и ценные. Несправедливо забытые. Понимаете? – На этот раз он обратился к Дроновой.
Та нервно кивнула.
– Понимаю, – сказала она. – Оппозиция «картина – фотография». Фантазия против реализма. И общий стиль эпохи, стиль видения…
– Алексей Михайлович, – прервал Гоманьков, – ну почему вы не хотите сделать всё по-нормальному, по-человечески? Ну не надо, пожалуйста, вот этих экспериментов сомнительных. Вдруг не пойдёт? Вдруг не выйдет? Вдруг кто что испортит, украдёт. Давайте всё устроим, как у людей. Большой театр, европейские музыканты, фуршет! Зачем самим создавать себе дополнительные проблемы? У нас что, их мало, что ли? Да они везде, куда ни кинь. Вон вчера опять банкомат обчистили. У нас только с проблемами нет проблем. Нет, конечно, чем больше проблем, тем каждая в отдельности меньше кажется. Если так, то таки да…
Юрьев довольно улыбнулся. Колкости нужны были Ивану Ивановичу, как иголки ёжику, чтобы отстаивать своё мнение. Подобные монологи звучали регулярно. Сначала он принимал их за желание побузить, но потом убедился: Гоманьков просто любит провоцировать окружающих и пробовать разные идеи на прочность. А когда решение принято, работает на успех и вкладывается по полной.
– Ворчание – знак согласия. Большой театр, европейские музыканты, фуршет ни о чём, – сказал он. – Все так делают. Завтра никто и не вспомнит, кто там в Большом приём устраивал. Так, какие-то парни с деньгами. Нам нужна хорошая история, необходимо отличиться. – Последнее слово банкир произнёс с нажимом.
– В историю надо ещё попасть, а не вляпаться… Ну, а если задача стоит отличиться… – с сомнением в голосе произнёс Гоманьков, – то мы отличимся. Вопрос только – как?
– А что скажет Ирина Васильевна? – спросил Юрьев.
– Надо проработать, – ответила та, о чём-то напряжённо размышляя. – То есть как идея – красиво. Но идея пока достаточно сырая. Дайте нам с Алёной пару дней, и мы набросаем концепцию мероприятия.
Пары дней не потребовалось. Дронова позвонила на следующее утро.
– Я придумала, – сказала она. – Нужен паровоз. Картина и фотография, которые вытянут всю выставку. И у нас такие есть.
11:40. Гусин
Москва. Дорога ПортаБанк – Арт-музей
Воспоминания Юрьева о том, как родилась идея выставки, прервались телефонным звонком. На экране мобильника высветился незнакомый номер. Первой реакцией было сбросить вызов: разговаривать непонятно с кем, особенно в сложившихся недавно обстоятельствах, ни малейшего желания не было. Но, поколебавшись секунду, банкир всё же нажал иконку приёма. Сам не зная, почему он это сделал.
– Привет, дружище! – радостно отозвался голос в трубке. Смутно знакомый, но Юрьев с ходу не смог его узнать. – Как твоё ничего?
Банкир стиснул зубы. Мало что его так раздражало, как звонки полузнакомых людей, претендующих на то, чтобы их узнавали по голосу. Он считал подобное обращение изощрённой формой бытового хамства. Сам Алексей Михайлович всегда, звоня кому-то, здоровался и сразу представлялся, спрашивал, есть ли секундочка поговорить.
– Будьте любезны, представьтесь, пожалуйста, – попросил он.
– Да я это, я! Старичок, ты чё, не узнал, что ли?
– Ответить вежливо или честно?
– В каком смысле? Я чё-то тебя не пойму?
– В том смысле что вежливость – это разница между тем, что я честно думаю, и тем, что могу сказать незнакомому человеку. Я не могу сейчас говорить. Перезвоните, пожалуйста, в мой секретариат, если есть какие-то вопросы, – попытался закруглить беседу Юрьев, намереваясь сбросить звонок, а номер занести в чёрный список.
Ему показалось, что звонивший относится к разряду дешёвых телефонных мошенников, которых в последние годы развелось великое множество. Некоторые из них наугад обзванивают людей по спискам и начинают сразу разговор, как закадычные друзья, пытаясь под предлогом продажи театральных билетов или иными легендами найти наивных простачков, из которых можно вытянуть деньги или информацию, помогающую их заполучить. Задумавшись об этом, он продержал трубку лишнюю секунду возле уха. Что дало возможность собеседнику перехватить инициативу:
– Гусин это! Гусин! Чё ты прям как неродной!
Алексей Михайлович оторопело потряс головой. Этого звонка он не ждал и не особенно был ему рад.
Роман Гусин был назначен членом правления Порта-Банка ещё до прихода Юрьева. Он с самого начала раздражал. Мелкий суетливый блондинчик с водянистыми глазами, постоянно потеющий, с прилипшей ко лбу прядью – таким Гусин предстал впервые. Но говорил блондинчик вроде бы дельные вещи, и Алексей Михайлович решил с оценками повременить.
Дальнейшее знакомство первое неприятное впечатление усугубило. Гусин производил впечатление афериста. У него всё было какое-то сомнительное. Он любил пускать пыль в глаза, пытался выглядеть значительнее, чем был на самом деле. Зачем – бог знает: топ-менеджер крупнейшего банка, куда уж статусней. И тем не менее Роман всё время хвастался и привирал – то о знакомствах с мировыми знаменитостями, то о контактах в высших сферах, то о чём-то ещё. Его байки никогда не бывали полным враньём, они всегда чем-то подтверждались – чаще всего фотографией с телефона. Но было хорошо известно, что люди, которых Гусин называл друзьями, далеко не всегда могли без подсказок вспомнить о его существовании.
К Юрьеву Гусин тоже лез в друзья. Выражалось это, среди прочего, в каком-то запредельном панибратстве. Здороваясь, он не мог не похлопать своего начальника по плечу и не назвать «старичком». Алексей Михайлович со многими людьми в банке был «на ты в обе стороны», но Гусин выводил его из себя.
Он всё время пытался проявить какую-то активность, организуя то и дело посиделки, по которым в итоге платить приходилось не только организатору, но и присутствующим – вместе же гуляли! Узнав, что Юрьев не прочь порыбачить, Рома чуть ли не силой затащил его в какое-то подмосковное рыбхозяйство. От этой «рыбалки» было тошно. Пруд был зарыблен так, что карпы едва не ходили по спинам друг друга и кидались на голый крючок. А рядом уже дымился мангал, и обслуга расставляла бутылки. Это было всё равно что стрелять в привязанного к дереву циркового медведя. Юрьев-то предпочитал вырвать в суматохе дней пяток и махнуть на Камчатку или в Якутию, где не берёт мобильник, и там потягать жереха из хрустальной речки. Посидеть с другом у смолистого костра, хлопнуть обычной водки под огурчик, отгоняя свирепых таёжных комаров, норовивших отнять стакан. Это был отдых. А тут – обыкновенная пьянка с антуражем. Точно так же можно устроить её у большого аквариума в фойе банка… В общем Гусин чем-то был похож на таракана. Он не мешал жить, но находиться рядом с ним было неприятно.
– Извини, Роман, не могу разговаривать, еду на встречу, – попытался уйти от разговора Юрьев.
– Старичок, всё понимаю, мне буквально полсекундочки, очень надо, – ещё быстрее затараторил Гусин.
Банкир понял, что так просто не отделается: Рома, если ему было что-то надо, мог быть крайне доставучим.
– Ну только полсекундочки, – разрешил он.
– Сорока на хвосте принесла, у тебя выставоч-ка на днях. Ты можешь мне, как боевому товарищу, организовать пригласительный на первый день? В долгу не останусь, ты меня знаешь.
Да уж, Юрьев его знал. Поэтому и не сомневался, что Гусин в своём духе этот долг кредитору «простит». Интерес звонившего к выставке настораживал.
– Тяга к прекрасному? – поинтересовался председатель правления.
– Самым прекрасным там будет общество, – цинично ответил Роман. – Много старых знакомых. Я же родному банку из двадцати пяти лет больше половины отдал. Неужели забудете о нас, ветеранах движения?
– Тоже мне ветеран нашёлся. – Юрьев слегка улыбнулся. Гусин нисколько не изменился за прошедшие годы. Остался нахрапистым и нагловатым типом.
Роман почувствовал расположение собеседника и бросился закреплять успех.
– Ну, так что, старичок, подмогнёшь?
Обращение «старичок» Алексея Михайловича неизменно выбешивало. Это была какая-то тошнотворная смесь амикошонства со снисхождением.
– Чтобы ты на моей поляне пасся? – ответил он резче, чем стоило бы.
– Да ладно, ну ты чего, – тут же заюлил Гусин. – Какой я тебе конкурент? Разные лиги, разные весовые категории, кто я, кто ты…
– Вот что, – решил Юрьев, – по поводу пригласительного поговорю с коллегами. Я один не решаю.
– Вот и чудненько, – обрадовался Гусин. – Ну давай, старичок, я на связи. Очень на тебя надеюсь.
Банкир убрал телефон в карман. Интерес Гусина к выставке можно было как-то объяснить – ему могли понадобиться новые контакты с серьёзными людьми, которые ожидались на приёме по случаю открытия в большом количестве.
После ухода из ПортаБанка Гусин – неожиданно для многих – стал совладельцем и председателем правления Первого Промышленно-Индустриального банка, кредитного учреждения среднего размера, но с немалыми амбициями. Проводимая им политика по привлечению дорогих краткосрочных депозитов и размещению их в длинные сомнительные кредиты отличалась рискованностью и была на грани фола, а то и за гранью.
Откуда Гусин взял деньги, чтобы стать дольщиком банковской структуры с не самым маленьким капиталом, можно было только догадываться. Но для Юрьева это обстоятельство подтверждало правильность принятого в своё время решения расстаться с коллегой. Дело было в прошлом году.
Ретроспектива. Гоманьков. Юрьев
2 февраля прошлого года
Юрьев достал из принтера чистый лист бумаги, а из кармана – гелевую ручку. Самую примитивную. Дорогих авторучек, часов, колец, платочков и прочих аксессуаров он никогда не имел. И не хотел иметь. Минимализм во всём. Вот и рабочий стол. Чистый, как хоккейное поле перед матчем до выхода команд. Ни часов, ни карандашницы, ни календаря, ни фотографий, не говоря уже о письменном приборе, стопке неразобранных документов и чашках чая. Только клавиатура компьютера, мышка, монитор и коврик. Даже бумагу банкир вынимал из принтера – больше взять её просто было неоткуда. Гоманькова эта привычка шефа не иметь ничего лишнего всегда озадачивала. С начальником было трудно работать. Зацепиться не за что. На чистом листе бумаги Юрьев нарисовал нечто похожее на букву «Г». Уголок. Посмотрел на руководителя безопасности.
– Гусин? – спросил Гоманьков.
Шеф кивнул:
– Что есть?
Гоманьков сидел в кресле, перебирая бумаги. Вид у него был растерянный и грустный.
– Ничего конкретного, – сказал он. – Ну, то есть я точно знаю!
– Называется «Мамой клянусь», – грустно усмехнулся Юрьев. – То есть у тебя на него ничего нет.
– Для суда – ничего, – подтвердил контрразведчик. – И неформально тоже ничего. То есть мы оба знаем, что Гусин несколько раз сработал на «Инфра-Инвест». Продавил решения, которые были выгодны ребятам. А что они за ребята, вы лучше меня знаете.
Юрьев поморщился. Холдинг «Инфра-Инвест», основанный ещё в девяностые годы, когда-то был одной из крупнейших инвестиционных структур России. Потом его слава несколько померкла, но старая репутация какое-то время по инерции работала. Холдинг считался надёжным клиентом, и банк долго его обслуживал без проблем. Однако пришло время, и в «Инфра-Инвест» сменились собственники, вслед за ними ушло старое руководство, пришли молодые шакалы, после чего дела пошли так-сяк наперекосяк. В таких условиях надо было сворачивать сотрудничество, но Порта-Банк, наоборот, расширял кредитование и взаимодействие по иным направлениям, потому что Гусин, отвечавший за работу с холдингом, как выяснилось позднее, утаивал существенную информацию, которой владел, приукрашивая реальное положение дел. Формально к нему было трудно придраться, член правления вполне мог сказать, что он добросовестно заблуждался, и факт коммерческого подкупа в его случае доказать было трудно. Напрасно Гоманьков выпрашивал хотя бы месяц, чтобы собрать доказательную базу, достаточную, чтобы выпроводить Гусина с волчьим билетом, а если повезёт – то и дело оформить. Увы, серьёзных доказательств он так почему-то и не собрал. Если Роман и делал что нехорошее, то осторожно. Аккуратный он был человечек.
– Я думаю, – сказал наконец Юрьев, – с этим делом надо заканчивать. Не пойман – не вор. На нэт и суда нэт.
– И он что, останется? – не понял руководитель банковской безопасности.
– Нет, конечно. – Алексей Михайлович нарисовал под вертикальной перекладиной буквы «Г» верёвочку с петлёй. Буква превратилась в виселицу. – Расстанемся. Тихо. Мирно. Как самые добрые старые друзья. Гусин пойдёт на повышение. Он устал. И хочет заниматься своими новыми проектами. Я, конечно, очень удивлюсь. Буду его удерживать. Но у меня как-то не получится. Чтобы быть против, не надо быть против. Надо быть недостаточно «за». А он очень устал. И ему, как кадровики говорят, вдруг захотелось «выйти из зоны комфорта». Попробовать что-то новое. Испытать себя. Засиделся он тут. Застой. Ну так как-то. Типа того. – И банкир вопросительно посмотрел на безопасника.
– Он когда устанет? – задал встречный вопрос собеседник. – С первого марта или до апреля-мая ещё помучается?
– Нет, он сегодня вечером уже устал. И сегодня же вечером мне об этом расскажет. Сам. Без ансамбля.
– Смотря как разговор пойдёт. Роман ведь такой, вы его знаете.
– Иван Иванович, я вам за что деньги плачу? – спросил банкир. И сам ответил на свой вопрос: – Чтобы все, кто нужно, уставали тогда, когда нужно. Это ваша работа. Я спинным мозгом чувствую, как Гусин износился.
– Всё будет сделано, шеф, – бодро отрапортовал контрразведчик. – Вот прям сейчас он и устанет. Через десять минут. У меня в кабинете. – И он взглянул на часы. – Я понял вас.
– Когда тебя понимают – это счастье! – обрадовался банкир. А потом грустно добавил: – А несчастье – это когда тебя понимают слишком хорошо. Ладно. Я в банке ещё час буду, у меня встреча с помощником, но вы Гусину намекните, что по срочному вопросу ко мне можно будет через сорок минут попасть. Я, конечно, никого не жду, сами понимаете, работа. – Юрьев покосился на пустой стол, на котором ничего не было. – Много работы. Очень много. Но хорошего человека я всегда приму.
– Мне просто не хватило времени! – с досадой сказал Гоманьков. – Я бы нашёл состав. Осторожный он очень…
– Осторожный-то он осторожный, но глаза боятся, а ручонки-то пакостят. Может, и хорошо, что не хватило времени, – задумчиво произнёс Юрьев. – Нам сейчас что, нужны скандалы? Допустим, окружающие узнают, что один из наших товарищей оказался нехорошим человеком, редиской, так сказать, радел за неправильных людей. И кто мы после этого? Дилетанты, не разбирающиеся в кадровых вопросах? Нет, мы не такие. И люди нам попадаются всё больше добрые, отзывчивые, хорошие. Сотрудников надо беречь. Создавать им такие условия, чтобы они увольнялись только по собственному желанию. Это, кстати, афоризм мастера Дубова. Но вы журнал «ЭКО» в своё время не читали. А я читал. Там много полезных мыслей было.
– Понимаю. – Гоманьков стиснул челюсти, выдохнул через нос. – Это, кажется, называется «политическое решение»?
– Просто здравый смысл.
– Не знаю, не знаю… – Иван Иванович опустил голову. – В девяностые я так бы сказал: если человека не наказать, он будет думать, что с нами так можно. И обязательно покажет себя ещё. Но сейчас вроде как времена другие?
– Времена не выбирают. В них живут и умирают, – вздохнул Алексей Михайлович. – И у Гусина спина не чешется. Почему? Потому что у него сзади крылья не прорезаются. Не ангел он. Но человек умеет прогибаться под изменчивый мир. Когда решался вопрос, кто будет первым лицом, он на моё место рвался. Португальцы выбрали меня, он как узнал, на стенку лез. Недолго, правда. На следующий день после назначения на задних лапках скакал и улыбался шире плеч. Потому что понимал, что игра окончена. И теперь ему нужно будет принять ситуацию. И наше решение он тоже примет. А если не примет, ну вы знаете, что и как сказать. Вы же инженер человеческих душ. В разведке служили.
Тут Гоманькова как током ударило.
– В контрразведке, – зло выдавил из себя он. – Во втором главке, будь он неладен.
– Ну да, в контрразведке. Впрочем, неважно.
Проблем с Гусиным, как и предсказывал Юрьев, не возникло.
Он зашёл к председателю в кабинет через сорок минут с красным как рак лицом и трясущимися руками. Его глаза бегали по сторонам. Дрожащим голосом сообщил, что устал и хочет заняться своими собственными проектами. Потной рукой протянул скомканный лист бумаги, на котором удивлённый руководитель с чувством глубокого сожаления был вынужден написать одно слово – «Согласен». И ещё поставил дату и расписался. Председатель правления бумаг никогда при себе не держал. Всегда мгновенно принимал решения и расписывал всю входящую к нему почту, хотя её было немало. Поэтому стол у него и в этот раз остался чистым, не замаранным листком члена правления, внезапно решившего отдохнуть и выйти из зоны комфорта.
Гусин тихо сдал дела и залёг на дно. А потом всплыл в Первом Промышленно-Индустриальном.
Теперь из зоны комфорта был выведен Юрьев. Так бывает.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?