Читать книгу "Жизнь после. Истории из работы медсестры хосписа"

Я услышала, как позади меня открылась раздвижная стеклянная дверь. Обернувшись, я увидела миниатюрную женщину с лицом, испачканным слезами и тушью. Очевидно, она была близка с умершим пациентом, но мне не было известно, каким именно образом.

– Мне очень жаль, – сказала я женщине, чувствуя необходимость утешить ее.

– Не торопитесь и дайте знать кому-нибудь, когда закончите, – сказала ей Тереза, жестом приглашая меня проследовать за ней.

– У нас нет времени на утешения, – сказала она. – Есть еще три пациента, которые нуждаются в нас прямо сейчас.

Несмотря на то, что только что сказала Тереза, я задержалась. Я слышала, как за дверью плакала женщина – оставить ее казалось неправильным.

И все же Тереза была права: остальные пациенты тоже нуждались в нас. В тот день мы работали без перерыва. Казалось, через нас прошли сотни пациентов, у каждого из которых был худший день в их жизни. Несмотря на то, что Тереза была намного старше меня, казалось, ей неведома усталость ни физическая, ни моральная. Она была способна переходить от пациента к пациенту, не испытывая эмоциональных потрясений. Я же ловила себя на том, что все еще думаю о предыдущем пациенте, когда выслушиваю травмирующую историю следующего. Я завидовала способности Терезы переключаться и хотела подражать ее бесстрастному поведению. Другие медсестры и врачи очень уважали ее, и я хотела, чтобы они уважали и меня.

Большую часть того лета я провела, наблюдая за Терезой, обучаясь у нее всему возможному. Отключать эмоции и сосредотачиваться на текущих задачах стало легче.

Однажды мы ухаживали за пациентом с сахарным диабетом и болью в ногах.

– Хирург должен зайти к вам в течение часа, – сказала ему Тереза.

– Не стоит. Я не буду делать операцию, – ответил пациент.

Я посмотрела на ногу мужчины. Было очевидно, что операция ему нужна, и было непонятно, почему он от нее отказывается.

– Без нее вы умрете, – небрежно бросила Тереза, не отрывая взгляда от экрана, на котором просматривала карту пациента.

– Если мне суждено жить – Бог спасет меня.

– Тогда все в порядке, – Тереза пожала плечами и вышла из палаты, я последовала за ней по пятам.

– Тупица, – высказалась она мне, когда мы шли по коридору.

– Я согласна, что ему нужна операция, но разве вы ему не верите? – спросила я.

– Нет, милая. И я не знаю никого в отделении неотложной помощи, кто поверил бы. Бог, который позволяет происходить тому, что мы видим, – не тот, с кем я бы хотела провести целую вечность.

Я почувствовала связь между тем, как меня воспитывали, и тем, что я испытывала. Казалось, у всех были свои представления о Боге, религии и о том, что все это значит. Откуда мне было знать, кто прав, а кто виноват? Когда я росла, меня учили во всем полагаться на Бога и не подвергать сомнению его планы – точно так же, как делал мужчина в отделении неотложной помощи, – но при этом я могла понять и Терезу.

За то небольшое время, что провела в отделении неотложной помощи, которое казалось ничем по сравнению с годами, проведенными там Терезой, я навидалась настоящих ужасов.

Но сейчас, в хосписе, я видела нечто совершенно иное. Пациенты из самых разных религиозных и нерелигиозных слоев общества переживали духовные встречи, которые я не могла игнорировать. Пациенты, с которыми у меня была возможность познакомиться поближе и полюбить их, пациенты, которым я доверяла. Я начала понимать, что мир не делится на черное и белое, как думала раньше. Определенно существовало нечто посередине.

* * *

Я помотала головой, как бы стряхивая с себя все уроки, которые усвоила за время работы интерном в отделении неотложной помощи, где у меня были четкое понимание того, что я могу предложить пациентам в трудную минуту, а что – нет. Это было лечение, а не комфорт. Я мельком подумала, как бы Тереза отреагировала на разговор с доктором Кумаром. Скорее всего, она бы закатила глаза.

– Значит, мне просто… ничего не делать? – в конце концов ответила я доктору Кумару.

– Не совсем так. Позвони ее родным и передай последние новости. Приготовь ее любимую еду, позволь ей заниматься любимыми делами. Снова и снова спрашивай, комфортно ли она себя чувствует, а когда это будет не так, позвони мне, чтобы мы могли убедиться, что с ней все в порядке. Продолжай делать это до тех пор, пока она не будет счастлива. То, чем ты занимаешься, важно, даже если общество не всегда это замечает.

Мы с доктором Кумаром попрощались и повесили трубки. С этого момента я начала по-другому относиться к уходу за пациентами. Я переосмыслила свою работу и поняла, что иногда «ничегонеделание» (как я думала об этом во время обучения и на моей предыдущей работе) означало действие. Это означало быть рядом, создавать комфорт и проявлять солидарность. И это правда было важно. Очень важно. Это осознание было совсем новым для меня. Пускай к этому моменту я уже полтора года работала в хосписе и понимала, что моя задача – не спасение пациентов, я по-прежнему постоянно что-то им предлагала, стараясь облегчить боль. Однако в этой ситуации мне и правда ничего не оставалось делать, кроме как просто быть рядом с мисс Сью.

Вернувшись к Сью, я дала ей понять, что доктора беспокоит только ее комфорт.

– Ох, рада это слышать. Я так волновалась, что ты вызовешь скорую, чтобы меня увезли, – сказала она. В ее голосе явно слышалось облегчение. Я улыбнулась, понимая, что сделала правильный выбор.

– Как только закончишь, можешь сделать мне сэндвич? – спросила она.

– Конечно! – бодро ответила я, прислушавшись к голосу доктора Кумара в своей голове.

Но сначала быстро завершила осмотр, как минимум три раза спросив мисс Сью, ничего ли у нее не болит и действительно ли она чувствует себя хорошо. У нее все еще была одышка, но она была непреклонна в том, что привыкла к этому и не хочет никакого лечения. Тогда я отложила свой планшет и попросила мисс Сью сказать, какой именно сэндвич она хочет. Я направилась на кухню, полная решимости приготовить лучший в мире сэндвич с индейкой, швейцарским сыром, майонезом и помидорами. Я обыскала всю кладовку в поисках хлеба:

– У вас есть еще буханка хлеба? У этого истек срок годности.

– На нем есть плесень? – крикнула в ответ мисс Сью.

Я вытащила несколько ломтиков руками в перчатках и осмотрела со всех сторон.

– Плесени нет, но я все равно думаю, что лучше использовать свежий хлеб.

– Милая, возьми тот, что имеется. А когда ты принесешь мне мой сэндвич, я кое-что скажу тебе, – ответила она.

Я подчинилась, закончила делать сэндвич и аккуратно положила его на одну из изящных белоснежных тарелок. Откусывая маленькие кусочки, мисс Сью начала рассказ о том, как росла во времена Великой депрессии[9]9
  Мировой экономический кризис с 1929 по 1939 гг. Начался в США и распространился на другие государства. Характеризуется сильным упадком во всех сферах экономики. Из-за ограниченности ресурсов наблюдался массовый голод.


[Закрыть] и как по сей день, благодаря этому опыту, никогда не тратила еду впустую. Она рассказала мне, что иногда не могла посещать школу, потому что ей приходилось работать, чтобы прокормить свою семью. После окончания Великой депрессии, когда Сью было за двадцать, она стала учительницей.

Покончив с сэндвичем, Сью, должно быть, решила, что время историй окончено. Протягивая пустую тарелку, мисс Сью сказала, что мне пора идти. Я убрала тарелку, попрощалась, но никакого ответа не получила.

Мой следующий визит пришелся на день полива растений. Сью была не в своем обычном домашнем платье и тапочках, а в юбке и жакете в тон, колготках и туфлях на низком каблуке.

– Вы только посмотрите! Большие планы на день?

– Ну, в моем возрасте ничего особенного не происходит. Но сегодня действительно пройдет мероприятие в церкви, от которого я в восторге. Когда ты доживешь до моих лет, то поймешь, что открываться Господу становится все более и более важным.

– Вы всегда были религиозны? – спросила я ее.

– Да, я всегда находила утешение в религии, особенно когда умер мой муж. А что насчет тебя, дорогая? Ты задаешь ужасно много вопросов обо мне.

Я опустила лейку, размышляя над вопросом, все еще неуверенная в своем ответе:

– Я воспитывалась очень религиозной. Даже сказала бы… Я все еще пытаюсь разобраться во всем этом. Если бы я только знала…

– Думаю, что существует гораздо больше людей, которые согласились бы с тобой, хотя и не все готовы это признать. Но скоро я узнаю всю правду.

– Вы боитесь? – спросила я прежде, чем успела осознать, о чем спрашиваю.

– Нет, – коротко ответила она.

Я полила растения и завершила свой осмотр, поглощенная мыслью о том, как странно, должно быть, осознавать, что скоро умрешь, и как бы я хотела, чтобы Сью находила утешение в своих убеждениях.

Прошло много лет с тех пор, как я почувствовала то, о чем говорила Сью. Наша беседа заставила задуматься, какое мощное чувство утешения давала мне церковь в первые дни моей беременности, когда я была напугана и растеряна.

* * *

Тогда я только вернулась домой на летние каникулы после первого курса колледжа и страдала проблемами с желудком, от которых никак не могла избавиться. Наконец моей маме надоело слушать, как меня рвет желчью.

– Ну все! Мы едем в отделение неотложной помощи, – сказала она мне.

Мы приехали, и я сидела в вестибюле, заполняя медицинскую анкету. Увидев вопрос о том, когда у меня последний раз были месячные, я запаниковала. Мои месячные всегда были нерегулярными, но я не могла припомнить, чтобы у меня была менструация за месяц или даже два до этого. Я оставила поле пустым, так как меня захлестнула очередная волна тошноты.

В смотровую вошла высокая медсестра в ярко-розовом халате с кудрявыми волосами, собранными на макушке, и с прозрачной чашкой в руке.

– Ладно, милая, перво-наперво: тест на беременность.

Я всячески старалась не встретиться взглядом с мамой, выходя из кабинета в ванную. Когда я вернулась, мама посмотрела на меня и спросила:

– Есть ли вероятность?

– Нет, я не беременна, – ответила я.

Словно по сигналу медсестра вернулась и громко объявила:

– Вы беременны!

Я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами, когда мама начала гладить меня по спине. Медсестра успокаивала меня, делая записи в своем блокноте.

– Ну же, детка, не плачь, – сказала она. – У тебя есть варианты. Не позволяй никому говорить тебе, что это не так. Это только твое тело, ясно? – я кивнула, а затем мы с мамой вышли из больницы на яркое солнце. Единственное, что сказала мне мама по дороге домой, было:

– Я не буду осуждать тебя и не буду проецировать на тебя свои личные убеждения. Если ты оставишь ребенка, я буду его любить. Если нет, я унесу этот секрет с собой в могилу.

Дома я сразу же поднялась наверх, в мою детскую спальню, где легла на кровать и стала смотреть в окно. Вдоль улицы тянулись ряды точно таких же пляжных домиков, как наш. Ряды домиков, где жили семьи, на которые я стремилась быть похожей. Семьи, где два человека влюбились друг в друга в колледже, окончили его, поженились, завели детей и купили свой идеальный маленький домик недалеко от пляжа. «У меня все еще может быть это», – сказала я себе. Я могу сделать аборт, и никто никогда об этом не узнает. Я начала искать клиники поблизости. Найдя ближайшую, ознакомилась с процессом и решила, что запишусь на прием в понедельник. Я записала номер телефона на листе бумаги и положила его в ящик прикроватной тумбочки, не желая, чтобы мама его увидела. Я знала, что не смогу пойти на прием вместе с ней, мне было слишком стыдно.

Когда проснулась следующим утром, в окно светило солнце. Я пошла в ванную и разделась, чтобы принять душ. Я смотрела на себя в зеркало и представляла у себя в животе ребенка. Эта идея казалась мне такой чуждой, что даже не могла поверить в ее реальность. Спускаясь вниз, я увидела, как моя мама достает ключи от машины, чтобы поехать в церковь. Обычно она проводила все утро и вторую половину дня воскресенья в церкви, а мне и правда совсем не хотелось оставаться наедине со своими мыслями. Я спросила, могу ли поехать с ней. К этому моменту я уже много лет как отдалилась от церкви и не воспринимала ничего из этого всерьез, так что знала: эта месса не заставит меня отказаться от того, что я намеревалась сделать. Я просто не хотела оставаться в одиночестве. Казалось, мама не была удивлена моей просьбой, она просто кивнула. Вероятно, она думала, что если я собираюсь пойти в церковь, то склоняюсь к тому, чтобы оставить ребенка. Но это было не так.

Мы пришли в церковь, куда мама начала ходить после развода с моим отцом, когда мне было семнадцать. Я никогда не была там раньше и подумала, что это самая красивая церковь, которую когда-либо видела. Она была сделана из стекла, и, если прислушаться, можно было услышать, как океанские волны бьются о берег неподалеку. Мы нашли место в конце зала и стали подпевать хору. Я никак не могла сосредоточиться. Мне было скучно, я спрашивала себя, зачем сюда пришла.

Наконец священник, отец Том – пожилой мужчина в шелковом одеянии, – воздел руки к небу, держа в одной Библию, а в другой – записную книжку. Через несколько мгновений он положил обе книги на подиум перед собой.

Он смотрел на них в полной тишине, а затем закрыл блокнот и начал говорить:

– На сегодня у меня была запланирована проповедь. Я потратил на это целый день, но Бог говорит мне, что здесь есть тот, с кем мне нужно поговорить.

Я закатила глаза, думая, что это просто дешевый способ привлечь внимание людей.

– Планы Бога иногда могут показаться запутанными, – начал он. – Нередко мы можем обнаружить, что спрашиваем себя: «Почему я, Боже? Почему ты не мог дать мне их жизнь? Она выглядит намного проще».

«Что ж, эти слова действительно относятся ко мне», – подумала я, но, уверена, что они точно так же относятся к половине людей в этом зале.

– По пути сюда меня остановила супружеская пара с двумя детьми, – продолжил он. – Они попросили меня сфотографировать их, а потом заговорили со мной. Кто-то в этом зале мечтает о жизни этой пары. Хочет дом с белым забором, окончить колледж, выйти замуж, завести двоих детей, жить долго и счастливо. Но это не то, что для них приготовил Бог.

Пока он говорил, я краем глаза наблюдала за мамой, но она не сводила глаз с отца Тома. Я начала ковырять свой облупившийся лак на ногтях.

– Тебе придется отказаться от жизни своей мечты, чтобы прожить ту жизнь, которая для тебя уготована. Тебе придется отказаться от участия в женском сообществе, от колледжа и от того пути, по которому ты идешь сейчас.

На этот раз я открыто посмотрела на свою маму и увидела, что от шока у нее отвисла челюсть. Я тоже была шокирована, потому что все это описывало мою ситуацию. Но когда я огляделась, то увидела много девочек моего возраста.

– Тебе нужно родить этого ребенка, – продолжил он.

«Так, ладно, что происходит?» – спрашивала я себя. Все это было слишком. Я свирепо посмотрела на маму, думая, что она каким-то образом организовала это, но она по сей день клянется, что никому в церкви и слова не сказала и не предполагала, что я поеду с ней в то утро.

– Поначалу жизнь будет нелегкой, но та жизнь, что для вас уготована, будет того стоить, – закончил отец Том.

Когда мы с мамой вышли из церкви, я чувствовала себя такой растерянной, как никогда в жизни. Мы ехали домой в полной тишине. После этого каждую свободную минуту, которая оставалась до понедельника, я проводила в мучениях, размышляя над своим выбором.

В понедельник утром у меня в руках был лист с номером телефона клиники абортов, но я не могла заставить себя позвонить туда. Что, если отец Том был прав? Что, если это был мой путь? Я знала, что жизнь будет нелегкой, если я оставлю ребенка, и это определенно будет не та жизнь, которую я себе представляла.

Дни превращались в недели, а я так и не звонила в клинику. Мы с мамой не говорили об этом до тех пор, пока однажды она не сказала мне, что нужно записаться на прием к врачу. Беременность уже была заметна, и времени для принятия решения оставалось все меньше.

Когда я позвонила акушеру-гинекологу, чтобы записаться на дородовой прием, казалось, моя судьба предрешена. В тот момент я почувствовала, что все будет хорошо. Каким-то образом я нашла утешение там, где меньше всего ожидала.

* * *

По прошествии времени я пришла к выводу, что это правда: в конце концов жизнь и правда складывается хорошо. Просто порой приходится столкнуться с неопределенностью и приложить много усилий, чтобы достичь этого. Это, казалось, доказывало и мою правоту в ситуации со Сью. Проработав с ней несколько месяцев, я узнала, что в те дни, когда я была занята, мисс Сью просто отказывалась от медицинской помощи: либо я, либо никто. Если я не могла прийти к ней, она просто продолжала страдать. Конечно, я не хотела, чтобы мисс Сью испытывала боль, но это укрепило мою уверенность в том, что я сумела завоевать доверие этой женщины, которая была так скептически настроена и ко мне, и к сфере здравоохранения в целом. Я поняла, что она знает, как я вкладываюсь в нее, что я действительно вижу ее. Это было похоже на подтверждение того, что я нахожусь на правильном пути. Это подтверждало и слова доктора Кумара: иногда просто быть рядом и обеспечивать комфорт – не просто достаточно; это – все, что требуется.

Пока я продолжала ухаживать за мисс Сью, она рассказывала мне все о своей жизни. Моими любимыми были истории из тех времен, когда она путешествовала по миру. Она и ее лучшая подруга много лет работали учителями, и как только у них скопилось достаточно денег, они уволились и два года путешествовали вместе. Когда я спросила Сью, что она чувствовала, оставляя своих детей одних так надолго, она сказала:

– Они получили открытки, а я смогла увидеть Эйфелеву башню.

Сью была шустрой и отважной, особенно для человека ее возраста и в ее состоянии. Я начала осознавать, что то, что поначалу казалось мне холодностью, на самом деле было смесью причудливого чувства юмора и защитной реакции из-за страха быть отвергнутой и брошенной.

Сью помогла мне понять, какой изолирующей может быть старость. Она не боялась смерти. Отчасти дело было в ее вере, но это бесстрашие основывалось и на том, что, как она выразилась, «все ее друзья мертвы».

– Вы уверены в этом? – в конце концов спросила я ее.

Как оказалось, Сью не была так уж в этом уверена. Я навела справки и выяснила, что она никогда не пользовалась интернетом. Поэтому в один из моих визитов она попросила меня вместе с ней погуглить всех ее друзей, чтобы убедиться, что они на самом деле умерли. В тех случаях, когда интернет не мог дать ответа, Сью просила меня найти детей ее друзей, чтобы она могла позвонить им и спросить, умерли ли их родители (да, вот так «деликатно» Сью сформулировала свой вопрос).

Выяснилось, что одна из подруг Сью вовсе не была мертва. И не просто подруга, а та самая, с которой они путешествовали по миру. Они начали обмениваться письмами, что было очень забавно. Они были почти как подростки, жалующиеся на своих родителей, только эти двое жаловались на своих детей. Сью написала, что семья перевезла ее во Флориду, а подруга жаловалась, что ее отправили в дом престарелых.

Эти письма и вновь обретенная связь многое значили для Сью. Было чудесно наблюдать, как ее жизнь становится насыщеннее. И хотя меня никогда не готовили к этому в школе медсестер, я знала, что поливать растения Сью, готовить бутерброды, помогать ей пользоваться интернетом и отправлять письма для нее было так же важно, как и любая другая работа, которую я выполняла.

Однажды утром, ровно в 8:00 утра, мне в отчаянии позвонила медсестра из ночной смены. Она сказала, что мисс Сью всю ночь не могла дышать. Медсестра подошла к ней и предложила помощь, но, что совсем не удивительно, мисс Сью отказалась от лекарств и вызова скорой помощи. Моя коллега сказала, что мисс Сью спрашивала обо мне и хотела знать, как скоро я смогу приехать к ней.

Я домчалась до ее дома за двадцать пять минут. Мне повезло не получить штраф за превышение скорости на шоссе. Мисс Сью нашлась в собственной кровати, одетая в пижаму, что настораживало, ведь обычно к 6:00 утра она уже была одета, а губы накрашены помадой. Что-то и правда было не так. У нее был достаточный уровень кислорода, но дышать ей было трудно. Я почувствовала, что паникую. К этому моменту мы провели с мисс Сью несколько месяцев. Я не была готова потерять ее, и мне было ненавистно то, что я вижу ее страдания. Через несколько секунд мне удалось совладать со своими эмоциями, я вспомнила все, чему меня учили, и переключилась в режим медсестры. Я вводила ей лекарства, которые немного увеличили количество кислорода, пока она наконец не смогла нормально дышать, и мы обе не смогли расслабиться. У нас был еще один день. Я села на кровать рядом со Сью и вздохнула с облегчением.

– Я и правда испугалась. Ни разу в жизни не сомневалась в своей вере, но усомнилась сегодня, когда подумала, что умру, – сказала она, глядя мне в лицо.

Я кивнула, взяла ее за руку и повторила ей ее собственные слова, которые она сказала мне несколько месяцев назад:

– Я думаю, что существует гораздо больше людей, которые согласились бы с тобой, хотя и не все готовы это признать.

Вскоре приехал сын мисс Сью, и я показала ему, как нужно вводить лекарства, чтобы она не испытывала боль. Я ушла, чтобы посетить свою следующую пациентку, но предупредила мисс Сью, что я на связи 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Я не могла смириться с мыслью, что ей придется умирать, мучаясь от боли. Наконец, я решительно хотела быть с ней в этот момент, чего мне не удалось с мистером Карлом. Я дала всем знать, чтобы они звонили мне, а не ночной медсестре, если возникнет такая необходимость.

Затем я позвонила Стиву, нашему капеллану. Он был ровесником моих бабушки и дедушки и проработал священником более сорока лет. Насколько я знала, на него можно было положиться: он не пропускал ни одного рабочего дня и любил рыбачить по выходным. Он почти не рассказывал о своей личной жизни, но иногда нам удавалось взглянуть на очередную размытую фотографию, где он держит рыбу, сделанную на его устаревший телефон-раскладушку. Я никогда не могла узнать его на фото: его солнцезащитные очки, шорты и шлепанцы совсем не были похожи на сшитый на заказ костюм, в котором он появлялся на работе. Я работала с ним в хосписе, а еще раньше в доме престарелых. Стив действительно заботился о каждом пациенте, и за эти годы у меня и Криса сложились с ним хорошие отношения. Сам Стив, конечно, был религиозен, но для всех наших пациентов, независимо от того, были они верующими или нет, он выступал в качестве позитивной силы, предлагая каждому то, в чем тот нуждался в данный момент. Стив познакомился с мисс Сью несколько месяцев назад у нее дома в один из еженедельных визитов. Он сказал, что хотя они читали Священные писания и молились вместе, он так и не смог расколоть ее суровый внешний фасад и по-настоящему узнать ее.

– Думаю, мисс Сью скоро умрет, – сообщила я ему.

– Я сделаю несколько звонков, чтобы мы могли провести для нее последние обряды, – заверил он меня.

Следующим утром я стояла у постели мисс Сью вместе со Стивом. Ей все еще было трудно дышать, но со вчерашнего дня состояние заметно улучшилось благодаря увеличенной дозе морфина.

– Он должен быть здесь с минуты на минуту, – сказал Стив.

В ту же секунду в комнату мисс Сью вошел пожилой мужчина в длинной мантии. Я сразу узнала его, несмотря на то, что не видела его с того судьбоносного дня в церкви много лет назад.

– Отец Том, рад тебя видеть, друг, – поприветствовал его Стив. – Это одна из наших медсестер, Хэдли, а это Сью.

– Приятно познакомиться с вами, Сью, – сказал отец Том, опускаясь на колени у ее постели.

Я почувствовала дрожь, наблюдая за их взаимодействием. Отец Том понятия не имел, кто я такая, и все же он оказал огромное влияние на мою жизнь. Когда мы склонили головы в молитве, я прислушалась к его голосу. Голосу, который я слышала в своей голове так много раз за эти годы.

Сейчас я была уже не той беременной девятнадцатилетней девушкой в его церкви. У меня родился сын, я окончила школу медсестер, купила дом и содержала нас обоих, работая медсестрой полный рабочий день. У меня был парень, за которого я хотела бы однажды выйти замуж. Я хотела поделиться с Отцом своей историей, объяснить, как он изменил мою жизнь, но момент был неподходящий. Этот момент был посвящен мисс Сью, и я изо всех сил старалась сосредоточиться на его словах, пока он молился вместе с ней.

В конце церемонии отец Том попросил нас всех взяться за руки и прочесть «Отче наш». Я хорошо знала эту молитву и почувствовала, как мое сердце забилось чаще, когда мы начали молиться в унисон. Мной двигало не религиозное чувство, а просто искренняя любовь, которую я испытывала к этим трем людям, находившимся со мной в одной комнате.

Две ночи спустя раздался звонок: мисс Сью снова не могла дышать. По дороге к ней я задавалась вопросом: «Как я вообще могла стать хорошей медсестрой в хосписе, если так сильно боюсь смерти своих пациентов?» Но эта мысль испарилась, как только я вошла в ее дом и ощутила небывалое чувство спокойствия. Мисс Сью лежала в своей постели, она еле дышала, но она… улыбалась? «Должно быть, это из-за морфия», – подумала я.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я Сью, подключая кислородную трубку к ее носу.

– Взволнована. Не могу дождаться, когда окажусь рядом со своим мужем. Он стоит прямо около тебя, – сказала она.

Я знала, что рядом со мной никого нет, но к этому моменту была достаточно знакома с этим феноменом, чтобы не сомневаться в том, что видела мисс Сью. Однако я все равно почувствовала, как по мне пробежал разряд тока: не от того, что она виделась со своим мужем, а потому что это означало, что время мисс Сью действительно подходит к концу. Я чувствовала, что она скоро заснет, поэтому поспешно спросила ее:

– Вы боитесь?

– Нет, он здесь, чтобы забрать меня. Наконец я снова смогу быть рядом с ним, – сказала она с легкой улыбкой, закрыв глаза.

Я попыталась улыбнуться в ответ. Я радовалась за Сью, но так грустно было терять ее. И хотя мы были вместе целых девять месяцев, на несколько месяцев дольше, чем предполагалось изначально, я все еще не была готова. Я приготовила для нее лекарство, внимательно отмеряя дозировку в шприце. Опустившись на колени, чтобы сделать инъекцию, Сью открыла глаза и посмотрела на меня.

– Он сказал, мы уходим сегодня вечером, – прохрипела она.

Слеза скатилась по моей щеке.

– Хорошо, – прошептала я в ответ.

Я знала, что если она скажет что-нибудь еще, я разрыдаюсь. Она улыбалась и все еще с закрытыми глазами сказала:

– Эй, я знаю, что однажды у врат рая выстроится длинная очередь из людей, которые захотят тебя там поприветствовать. Но лучше им убраться с моего пути, потому что я буду первой, кто обнимет тебя, поняла?

Несколько месяцев я изо всех сил старалась окружить мисс Сью комфортом, утешить ее. Теперь я видела, как она утешает меня.

Я ничего не могла с собой поделать и начала всхлипывать. Я попыталась вытереть сопли и слезы со своего лица, не желая обременять Сью своими эмоциями. Через пару секунд мне удалось взять себя в руки. Перед уходом я в последний раз проверила ее, убедившись, что у нее ничего не болит. Она спала и выглядела, словно ангел, совершенно умиротворенно.

Ложась в постель той ночью, я была готова, что звонок может раздаться в любой момент. Потому я удивилась, когда проснулась от звука будильника в 7:00 утра. Я тут же в панике кинулась проверять телефон, подумав, что я пропустила звонок, но там не было пропущенных вызовов. Я налила себе кофе и начала готовиться к предстоящему дню, каждые несколько минут проверяя, поставила ли я громкость телефона на максимум и не пропустила ли я ни одного звонка. Ровно в 8:00 я позвонила сыну мисс Сью.

– Фред, это Хэдли. С ней все в порядке? – спросила я.

Он сделал короткую паузу, а затем спокойно сказал мне:

– Она умерла сегодня около трех утра. Все произошло очень мирно. Ваш коллега все уладил.

– Я… Мне так жаль. Я предупреждала всех, что буду на связи, чтобы быть с ней рядом. Должно быть произошло какое-то недопонимание. Мне очень жаль, – пробормотала я, потрясенная.

– Мама сказала не звонить вам, когда она умрет. Сказала, папа передал ей, что вы не сможете этого вынести.

Я позволила его словам окатить меня волной, слезы лились рекой. Он был прав. И пускай было очевидно с самого начала, что время мисс Сью ограничено, как и всех моих пациентов, она стала частью моей жизни, частью моей ежедневной рутины. Я не могла представить, что теперь, каждый понедельник, среду и пятницу с трех до четырех я не буду находиться рядом с мисс Сью, не буду поливать ее растения, готовить бутерброды или что-нибудь еще, что могло помочь ей, пока она делится со мной своими историями.

Несколько дней спустя в мой офис зашел Стив.

– Я думаю, ты захочешь это увидеть, – сказал он, протягивая мне лист бумаги.

Это был некролог мисс Сью, и, к моему удивлению, там было мое имя, а также благодарность за заботу о ней. Я ахнула, не поверив своим глазам. За все шесть лет, что я работаю в хосписе, меня упомянули лишь в трех некрологах. Мисс Сью была первой. Так необычно быть упомянутой в этом кратком обзоре долгой жизни мисс Сью, быть частью того, какой ее запомнят навсегда.

И я тоже буду помнить ее вечно.