Текст книги "Думаю, как все закончить"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dumayu-kak-vse-zakonchit-206788.jpg)
Автор книги: Иэн Рейд
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Ну ладно. Ты хочешь сказать, что ты самый умный мужчина в мире…
– Неправильно. Самый умный человек. И я не утверждаю, что это на самом деле правда, мне интересно, как бы ты отреагировала на подобное заявление, если бы я действительно его сделал. Не спеши.
– Джейк, перестань.
– Я серьезно.
– Наверное, я бы сказала, что ты несешь чепуху.
– Неужели?
– Ага. Самый умный человек в целом мире? Смешно по многим причинам.
– По каким же?
Я поднимаю голову, которую до этого подпирала руками, и оглядываюсь вокруг, как будто где-то рядом есть зрители. За окном мелькают размытые очертания деревьев.
– Хорошо, позволь задать тебе вопрос. Ты считаешь себя самым умным человеком на свете?
– Это не ответ. Это вопрос.
– И мне позволено ответить в форме вопроса.
Я знаю, что подставляюсь – так и напрашивается шутка по мотивам телепередачи «Рискуй!»[4]4
«Рискуй!» (англ. Jeopardy!) – американская игра-викторина, где вопросы сформулированы в форме утверждений, а ответы необходимо давать в форме вопросов.
[Закрыть], – но Джейк этого не замечает. Ну конечно, он не замечает.
– Почему я не могу быть самым умным человеком на свете, помимо аргумента, что это безумие?
– Я даже не знаю, с чего начать.
– В этом все и дело. Ты просто предполагаешь, что мое заявление слишком оторвано от реальности. Ты не в силах осознать, что твой знакомый, обычный чувак, сидящий рядом с тобой в машине, является умнейшим из людей. Но почему бы и нет?
– А что ты вообще подразумеваешь под умом? Ты более начитанный, чем я? Возможно. Но ты можешь, например, поставить забор? Ты знаешь, когда можно спросить у кого-нибудь, как у него дела, а когда нельзя, чувствуешь сострадание, умеешь жить с другими людьми, устанавливаешь с ними связь? Эмпатия – большая часть ума.
– Ну конечно, – говорит он. – Все это входит в мой вопрос.
– Ладно. И все-таки… ну, не знаю… разве умнейший из людей может существовать?
– Он должен быть. Какой бы алгоритм ты ни придумала, как бы ни определила составные части интеллекта, кто-то должен соответствовать этим критериям в большей степени, чем все остальные. Кто-то должен быть самым умным в целом мире. И это тяжкое бремя. Очень тяжкое.
– Да какое это имеет значение? Умнейший из людей – тоже мне, проблема.
Он слегка наклоняется ко мне.
– Самое привлекательное из всех возможных свойств – сочетание уверенности и самосознания. Эти качества следует смешать в нужных количествах. Переборщишь с тем или другим – и все, пиши пропало. А знаешь, ты была права.
– Права? В чем именно?
– В том, что касается лучших в мире поцелуев. К счастью, целоваться лучше всех в одиночку невозможно. Это не то же самое, что быть самым умным.
Он откидывается назад и снова кладет обе руки на руль. Я смотрю в окно.
– И когда ты захочешь устроить конкурс на строительство забора, просто дай мне знать, в любое время, – прибавляет Джейк.
Он так и не дал мне закончить рассказ. Я не целовалась с Дугом после нашего урока. Это Джейк так предположил. Он решил, что я поцеловала Дуга. Но для поцелуя нужны два человека, желающих целоваться, или это не поцелуй, а что-то другое.
Вот что произошло на самом деле.
Я вернулась к машине. Наклонилась к окну и раскрыла ладонь, показывая крошечную смятую конфетную обертку, которую дал мне Дуг. Развернула ее и прочитала:
«Мое сердце, мое сердце одно с его плещущимися волнами песни, жаждет прикоснуться к этому зеленому миру солнечного дня. Привет!»
У меня до сих пор где-то лежит этот фантик. Я сохранила его. Не знаю почему. Прочитав эти строки Дугу, я повернулась и побежала обратно в дом. Больше я его не видела.
* * *
– У него были ключи. По расписанию Он не должен был здесь находиться, но у него были ключи. Он мог делать все, что хотел.
– Разве во время каникул там не должны были работать маляры?
– Да, но они все отлакировали в самом начале праздников. Чтобы лак успел высохнуть. Он иногда сильно воняет.
– Он токсичен?
– Опять же, не знаю. Может быть, если дышать только им.
– А мы узнаем результаты вскрытия?
– Могу проверить.
– Там было… грязно?
– Представь себе.
– Да уж.
– Давай не будем вдаваться в подробности.
– Рядом с телом вроде бы нашли противогаз?
– Да, только очень старый. Непонятно, работал ли он.
– Мы так мало знаем о том, что там на самом деле произошло.
– И тот единственный, кто мог бы нам все рассказать, умер.
* * *
Джейк заговорил о старении, чем сильно меня удивил. Мы раньше никогда не обсуждали такую тему.
– Это штука, по поводу которой существует культурное недопонимание.
– То есть ты считаешь, что стареть – это хорошо?
– Да. Именно так. Во-первых, это неизбежно. Старость кажется чем-то нехорошим из-за нашей всеобъемлющей одержимости молодостью.
– Да-да, я в курсе. Прям сплошной позитив. Но как насчет твоей мальчишеской привлекательности? Можешь поцеловать ее на прощание. Ты готов стать толстым и лысым?
– Что бы мы с возрастом ни потеряли в физическом плане, оно стоит того, что мы приобретаем. Это справедливый обмен.
– Ну да, да, согласна, – говорю я. – Вообще-то я хочу состариться. Я рада стареть, честное слово.
– Я все надеюсь на седину. И немного морщин. Хотел бы иметь морщинки от смеха. Наверное, больше всего на свете я хочу быть самим собой. Хочу быть. Быть мной.
– В смысле?
– Я хочу понять себя и осознать, каким меня видят другие. Хочу чувствовать себя комфортно, будучи самим собой. Как я этого достигну, не так уж важно, верно? Прожить еще год – уже немало. Это важно.
– Мне кажется, именно поэтому люди спешат вступить в брак и берегут дерьмовые отношения независимо от возраста – им просто некомфортно в одиночестве.
Я не могу сказать этого Джейку, да и не хочу, но, вполне возможно, лучше быть одному. Зачем отказываться от рутины, которой каждый из нас овладел? Зачем отказываться от разнообразных отношений в обмен на одни? Есть много хорошего в том, чтобы объединиться в пару, я понимаю, но разве так лучше? Когда я одинока, то обычно думаю о том, насколько чья-то компания приукрасит мою жизнь, сделает меня счастливее. Но так ли это на самом деле?
– Не возражаешь, если я сделаю чуть тише? – спрашиваю я и кручу ручку громкости радио, не дожидаясь ответа. За эту поездку я уже много раз делала его тише, но Джейк постоянно крутит ручку в другую сторону. Сдается мне, он глуховат. По крайней мере, время от времени. Похоже на нервный тик, возникающий в моменты рассеянности – то он есть, то его нет.
Однажды вечером у меня разболелась голова. Мы болтали по телефону, и он планировал ко мне приехать. Я попросила его принести мне пару таблеток адвила[5]5
Адвил (англ. Advil) – американская торговая марка, под которой реализуется лекарственное средство ибупрофен.
[Закрыть]. Я не была уверена, что он вспомнит, хотя и повторила просьбу. У меня тогда часто болела голова, но тот приступ был просто ужасный. Я думала, Джейк забудет. Он многое забывает. Типичный рассеянный профессор.
Когда он приехал ко мне, я ничего не сказала о таблетках. Не хотела, чтобы он расстроился, если забыл. Он тоже ничего не сказал. Поначалу – нет. Мы говорили о чем-то другом, не помню, о чем конкретно, и он просто сказал ни с того ни с сего:
– Твои таблетки.
И сунул руку в карман. Ему пришлось выпрямить ноги, чтобы просунуть ее внутрь. Я не сводила с него глаз.
– Вот, – сказал он.
Джейк не просто вытащил две таблетки из своего замусоренного кармана. Он протянул мне свернутый в комочек бумажный носовой платок, запечатанный кусочком скотча. Пакет выглядел как большая белая конфета «Поцелуй Херши». Я отклеила скотч. Внутри были мои таблетки. Три штуки. На одну больше, чем я просила – на случай, если вдруг понадобится.
– Спасибо, – сказала я и пошла в ванную за водой. Я ничего не сказала Джейку, но для меня обертка была важна. Он сберег таблетки. Для себя бы так не поступил.
Это немного сбило меня с толку, заставило все переосмыслить. Я собиралась расстаться с ним тем вечером… ну, возможно. Теоретически. Я этого не планировала. Но оно могло случиться. Однако он положил мои таблетки в салфетку.
Достаточно ли таких мелких, критически важных действий? Они заставляют нас лучше думать о себе и о других. Мелочи объединяют. Кажется, что они и есть жизнь. От них многое зависит. Это в чем-то похоже на религию и Бога. Мы верим в определенные концепции, которые помогают понять жизнь. Не только ради самого понимания, но еще и ради того, чтобы обрести комфорт. Идея о том, что лучше прожить всю оставшуюся жизнь с одним человеком, не является истиной, внутренне присущей бытию. Это убеждение, в правдивость которого нам хочется верить.
Потеря уединенности, независимости – жертва куда большая, чем большинство из нас осознает. Разделять среду обитания, жизнь, конечно, труднее, чем быть одному. На самом деле совместная жизнь кажется практически невозможной, не так ли? Найти другого человека, с которым можно прожить до конца своих дней? Состариться и измениться вместе с ней или с ним? Видеть каждый день, реагировать на настроения и потребности?
Забавно, что Джейк чуть раньше заговорил об интеллекте. Этот его вопрос о самом умном человеке в целом мире. Как будто Джейк знал, что я размышляла на эту тему. Мысли вертелись одна за другой. Всегда ли интеллект – хорошая штука? Интересно. А если от него никакого толка? Если интеллект ведет к бо́льшему одиночеству, а не к самореализации? Если вместо продуктивности и ясности он порождает боль, изоляцию и сожаление? Я много думала об этом, об интеллекте Джейка. Не только сейчас. Я уже давно об этом размышляю.
Его интеллект изначально меня привлек, но разве он благоприятен для серьезных отношений? Будет ли жизнь с кем-то менее умным труднее или легче? Я говорю о долгосрочной перспективе, а не о нескольких месяцах или годах. Логика и интеллект не связаны с великодушием и эмпатией. Или нет? Во всяком случае, не интеллект Джейка. Он буквальный, линейный, интеллектуальный мыслитель. И можно ли назвать тридцать, сорок или пятьдесят лет, проведенных с таким человеком, привлекательными?
Я поворачиваюсь к нему:
– Знаю, ты не любишь говорить о настоящей работе, но я никогда не видела твою лабораторию. На что она похожа?
– Что ты имеешь в виду?
– Мне трудно представить, где ты работаешь.
– Вообрази лабораторию. В общем, так оно и есть.
– Там пахнет химикатами? А людей вокруг много?
– Даже не знаю. Наверное, да, как правило.
– Но у тебя нет никаких проблем с тем, что тебя отвлекают и не дают сосредоточиться?
– Обычно все идет хорошо. Время от времени кто-нибудь нарушает спокойствие: разговаривает по телефону или смеется. Однажды пришлось шикнуть на коллегу. Это, конечно, не круто.
– Я знаю, какой ты, когда сосредоточен.
– В такие минуты я даже тиканье часов не хочу слышать.
В машине пыльно, или, может, все дело в вентиляционных отверстиях. Так или иначе, глаза у меня сохнут. Я регулирую вентиляцию, направляя ее в сторону пола.
– Устрой для меня виртуальную экскурсию.
– По лаборатории?
– Ага.
– Прямо сейчас?
– Ты можешь это сделать и за рулем. Что бы ты мне показал, если бы я навестила тебя на работе?
Он отвечает не сразу. Просто смотрит прямо перед собой, через лобовое стекло.
– Сначала я бы показал комнату белковой кристаллографии. – Он не смотрит на меня, когда говорит.
– Ладно. Хорошо.
Я знаю, что его работа связана с кристаллами льда и белками. Вот и все. Я знаю, что он трудится над докторской диссертацией.
– Я бы показал тебе двух кристаллизационных роботов, которые позволяют нам наблюдать за большой областью пространства кристаллизации, используя субмикролитровые объемы трудноэкспрессируемых рекомбинантных белков.
– Ну вот, – говорю я, – мне нравится это слышать.
И мне правда нравится.
– Тебя, вероятно, заинтересует комната для микроскопии, где установлен наш трехцветный TIRF, то есть флуоресцентный микроскоп с полным внутренним отражением, а также конфокальный микроскоп, который позволяет аккуратно отслеживать одиночные молекулы с флуоресцентными метками in vitro либо in vivo, с нанометровой точностью.
– Продолжай.
– Я бы показал наши инкубаторы с регулируемой температурой, в которых мы выращиваем большие объемы – более двадцати литров – дрожжей и культур кишечной палочки, генетически модифицированных для оверэкспрессии белка по нашему выбору.
Пока он говорит, я изучаю его лицо, шею, руки. Ничего не могу с собой поделать.
– Я бы показал тебе две системы AKTA FPLC для быстрой жидкостной хроматографии белка, которые позволяют быстро и точно очищать любой белок, используя любую комбинацию аффинной, ионообменной и гель-проникающей хроматографий.
Я хочу целовать его, пока он ведет машину.
– Я бы показал помещение для культивирования клеток, где мы выращиваем и поддерживаем различные клеточные линии млекопитающих для трансфекции определенных генов либо для приготовления клеточного лизата…
Он делает паузу.
– Продолжай, – говорю я. – А потом?
– А потом, как мне кажется, тебе станет скучно – и ты захочешь уйти.
Я могла бы сказать ему что-нибудь прямо сейчас. Мы в машине одни. Момент лучше не придумаешь. Я могла бы сказать, что размышляла об отношениях в контексте только самой себя и о том, что все это для меня значит. Или я могла бы спросить, имеют ли такие мысли хоть какой-нибудь смысл – ведь отношения нельзя разделить напополам. Или я могла бы поступить честно и сказать: «Я думаю, как все закончить». Но нет. Я ничего такого не говорю.
Может, познакомившись с его родителями, увидев, откуда он родом, где он вырос, я сумею определиться с тем, как поступить.
– Спасибо, – говорю я. – За экскурсию.
Я наблюдаю, как он ведет машину. Пока что просто наблюдаю. Эти его растрепанные, слегка вьющиеся волосы. Эта изысканная осанка, чтоб ее. Я думаю про те три таблеточки. Они все меняют. Было так мило с его стороны их завернуть.
Мы знали друг друга всего около двух недель, когда Джейк уехал из города на две ночи. Мы виделись и разговаривали почти каждый день с тех пор, как познакомились. Он звонил. Я писала сообщения. Но быстро поняла, что он ненавидит перебрасываться сообщениями. Он мог послать одно сообщение, самое большее – два. Если разговор длится дольше, он звонит. Он любит говорить и слушать. Он ценит дискурс.
Странно было снова оказаться в полном одиночестве в те два дня, когда он уехал. Раньше уединение было для меня привычным, но теперь казалось недостаточным. Я скучала по Джейку. Скучала по другому человеку. Знаю, это банально, однако я чувствовала себя так, словно часть меня исчезла.
Когда с кем-то знакомишься по-настоящему, то вы вдвоем словно начинаете собирать бесконечную головоломку. Сперва складываете самые маленькие кусочки и по ходу дела узнаете друг друга лучше. Детали, которые я знаю про Джейка: что он любит хорошо прожаренное мясо, избегает пользоваться общественными туалетами, ненавидит, когда кто-то ковыряет ногтем в зубах после еды, – тривиальны и несущественны по сравнению с большими истинами, для раскрытия которых требуется время.
Проведя так много времени в одиночестве, я начала чувствовать, что знаю Джейка хорошо, очень хорошо. Если постоянно с кем-то встречаешься, как мы с Джейком на протяжении всего-то двух недель, начинаешь ощущать некую… интенсивность. Все и впрямь было интенсивным. Я неустанно думала о нем в те первые две недели, даже когда мы не были вместе. Мы часто подолгу беседовали, сидя на полу, лежа на диване или в постели. Могли разговаривать часами. Один из нас начинал тему, другой подхватывал. Мы задавали друг другу вопросы. Что-то обсуждали, спорили. Дело было не в том, чтобы неизменно соглашаться. Один вопрос всегда вел к другому. Однажды мы проговорили всю ночь напролет. Джейк отличался от всех, кого я когда-либо встречала. Наша связь была уникальной. Она и сейчас уникальная. Я все еще так думаю.
– Пытаюсь восстановить критическое равновесие, – говорит Джейк. – Это то, о чем мы думали на работе в последнее время. Критическое равновесие необходимо во всем. Я прошлой ночью даже уснуть не мог, все думал об этом. Все такое… деликатное. Возьмем метаболический алкалоз – это очень незначительное повышение уровня рН в ткани, связанное с небольшим падением концентрации водорода. Это еле заметная… просто неуловимая штука. Всего один пример, и все же он жизненно важен. Есть так много вещей, подобных ему. Все невероятно хрупко.
– Да, очень много, – говорю я. Хрупко, как и все то, о чем я думала.
– Иногда через меня проходит ток. Во мне есть энергия. И в тебе. Это то, о чем стоит знать. Есть ли в этом какой-то смысл? Извини, я несу ерунду.
Я снимаю ботинки и закидываю ноги на торпеду перед собой. Откидываюсь на спинку сиденья. Кажется, так можно подремать. Все дело в ритме движения, шуршания колес по дорожному полотну. Езда в машине действует на меня как анестетик.
– Что ты имел в виду под «током»? – спрашиваю я, закрывая глаза.
– Всего лишь то, что чувствую. Ты и я, – говорит он. – Сингулярная скорость потока.
– У тебя когда-нибудь была депрессия? – спрашиваю я.
Мы только что сделали, как мне показалось, важный поворот. Какое-то время мы ехали по одной и той же дороге. Свернули у знака «Стоп», не на светофоре. Налево. В этих краях светофоров нет.
– Прости, ты застала меня врасплох. Я просто задумался.
– О чем?
В течение многих лет моя жизнь была плоской. Я не знаю, как еще это описать. Я никогда раньше в подобном не признавалась. По-моему, я не в депрессии. Я не намекаю на нее. Просто все было каким-то плоским, вялым. Слишком многое казалось случайным, ненужным, произвольным. Не хватало объема. Чего-то точно не хватало.
– Иногда мне грустно без всякой видимой причины, – говорю я. – С тобой такое случается?
– Не слишком часто, я думаю. В детстве я переживал.
– Переживал?
– Ну, о всяких незначительных вещах. Меня могли встревожить какие-нибудь люди, незнакомцы. Я плохо спал. У меня болел живот.
– А сколько тебе было лет?
– Мало. Может, восемь или девять. Когда становилось совсем плохо, мама готовила то, что она называла «детским чаем» – он состоял почти целиком из молока и сахара, – и мы с ней сидели и разговаривали.
– О чем?
– Обычно о том, что меня беспокоило.
– Помнишь что-нибудь конкретное?
– Я никогда не переживал из-за того, что умру, но беспокоился о том, что кто-то из моих родных мог умереть. Страхи в основном были абстрактные. Какое-то время я боялся, что у меня отвалится одна из конечностей.
– Серьезно?
– Да, у нас на ферме были овцы, ягнята. Через день или два после рождения ягненка папа надевал ему на хвост специальные резинки. Они очень тугие, достаточно тугие, чтобы остановить кровоток. Через несколько дней хвост просто отваливался. Ягнятам не больно, они даже не осознают, что происходит. В детстве я частенько находил в поле их отвалившиеся хвосты. Я начал задаваться вопросом, не случится ли со мной то же самое. Что, если манжеты на рубашке или резинки на носках будут немного туговаты? Вдруг я буду спать в носках и, проснувшись среди ночи, обнаружу, что у меня отвалилась ступня? А еще в результате я постоянно волновался из-за того, что является важным. Например, почему хвост – это не важная часть ягненка? Сколько от тебя может отвалиться, прежде чем ты потеряешь что-то важное? Понимаешь?
– Понимаю, это и впрямь бередит душу.
– Прости. Это был очень длинный ответ на твой вопрос. Если коротко, я бы сказал, что нет, я не в депрессии.
– Но тебе грустно?
– Конечно.
– А почему… чем одно отличается от другого?
– Депрессия – серьезное заболевание. Физически болезненное, изнурительное. И его нельзя просто так взять и преодолеть, как нельзя преодолеть рак. Печаль – нормальное человеческое состояние, ничем не отличающееся от счастья. Ты же не станешь думать о счастье, как о болезни. Печаль и счастье нуждаются друг в друге. Я хочу сказать, что существование одного немыслимо без другого.
– Похоже, в наши дни все больше людей если не впадают в депрессию, то становятся несчастными. Согласен?
– Я бы так не сказал. Хотя сейчас и впрямь есть больше возможностей, чтобы размышлять о печали и чувстве несостоятельности, а еще на нас давят, вынуждая все время быть счастливыми. Но это невозможно.
– Я как раз об этом и говорю. Мы живем в печальное время, что не имеет для меня никакого смысла. Почему так? Неужели сейчас вокруг больше грустных людей, чем было раньше?
– В университете много студентов и профессоров, чья самая большая забота каждый день – и я не преувеличиваю – заключается в том, как сжечь надлежащее количество калорий для их конкретного типа тела, основываясь на диете и количестве интенсивных упражнений. Подумай об этом в контексте человеческой истории. Что уж тут говорить о грустном. Все дело в современности и в том, что мы сейчас ценим. В изменении морали. Правда ли, что в нашем мире стало меньше сострадания? Интереса к другим людям? К отношениям? Но все взаимосвязано. Как можно достичь чувства значимости и целеустремленности, не ощущая связи с чем-то бо́льшим, чем наша собственная жизнь? Чем чаще я думаю об этом, тем больше мне кажется, что счастье и удовлетворенность зависят от присутствия других людей, даже одного другого человека. Точно так же печаль требует счастья, и наоборот. Одиночка – это…
– Я знаю, что ты имеешь в виду, – говорю я.
– Есть один старый пример, который используется на первом курсе изучения философии. Все дело в контексте. У Тодда в комнате есть маленькое растение с красными листьями. Он решает, что ему оно не нравится, и хочет, чтобы его растение выглядело так же, как и другие растения в доме. Поэтому он очень тщательно красит каждый лист в зеленый цвет. Краска высыхает, и уже нельзя сказать, что растение было окрашено. Оно просто выглядит зеленым. Слушаешь?
– Да.
– На следующий день ему звонит подруга. Она биолог-растениевед и спрашивает, нет ли у него зеленого растения, которое она могла бы одолжить, чтобы сделать некоторые тесты. Он говорит, что нет. На следующий день другой знакомый, на этот раз художник, звонит, чтобы спросить, есть ли у него зеленое растение, которое он может использовать в качестве модели для новой картины. Он говорит, что да. Ему задавали один и тот же вопрос дважды, и он давал противоположные ответы, но каждый раз был честен.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду.
Еще один поворот, на этот раз на четырехстороннем перекрестке.
– Мне кажется, что в контексте жизни и существования людей, отношений и работы быть грустным – это один из правильных ответов. Такова правда. Оба ответа верны. Чем больше мы говорим себе, что всегда должны быть счастливы, что счастье – это самоцель, тем хуже нам становится. И кстати, это не самая оригинальная мысль. И я сейчас не пытаюсь поразить тебя интеллектом. Мы просто разговариваем.
– Мы общаемся, – говорю я. – Мы думаем.
Тишину нарушает телефон, звонящий из сумки. Снова.
– Извини, – говорю я, протягивая руку, чтобы поднять его. На экране мой номер. – Опять подруга.
– Может, тебе стоит ответить на этот раз?
– Мне действительно не хочется с ней разговаривать. В конце концов она перестанет звонить. Я уверена, что это какая-нибудь ерунда.
Кладу телефон в сумку, но снова беру трубку, когда он подает звуковой сигнал. Два новых сообщения. На этот раз я рада, что радио работает громко. Не хочу, чтобы Джейк слышал сообщения. Но в первом сообщении Названивающий ничего не говорит. Я слышу просто звуки, шум, журчание бегущей воды. Во втором – опять журчание. Я слышу, как он идет, шаги, и что-то похожее на скрип петель закрывающейся двери. Это он. Должен быть он.
– Ничего важного? – спрашивает Джейк.
– Нет. – Надеюсь, это прозвучит небрежно, но я чувствую, как к лицу приливает кровь.
Мне придется с этим разобраться, когда мы вернемся, придется кому-то – кому угодно – рассказать о Названивающем. Но если я скажу что-нибудь Джейку прямо сейчас, мне также придется признаться во вранье. Так не может продолжаться. Никак. Хватит. В трубке журчит бегущая вода. Я не понимаю, почему он так со мной поступает.
– Неужели? Ничего важного? Два звонка, даже не текстовых сообщения, подряд. Кажется важным, разве нет?
– Люди иной раз склонны к театральным эффектам, – говорю я. – Разберусь с ней завтра. Все равно мобильник почти сдох.
Кажется, предыдущая девушка Джейка была аспиранткой на другой кафедре. Я видела ее. Симпатичная: спортивная, со светлыми волосами. Бегунья. Он определенно с ней встречался. Он говорит, что они все еще друзья. Не близкие. Они не общаются. Но он сказал, что они пили кофе за неделю до нашей встречи в пабе. Может показаться, что я ревную. Это не так. Мне любопытно. К тому же я не увлекаюсь бегом.
Странно, но я бы хотела поговорить с ней. Я бы хотела посидеть с ней за чайником чая и расспросить о Джейке. Я хотела бы знать, почему они начали встречаться. Что же в нем привлекло ее? Я хотела бы знать, почему их связь не продлилась долго. Расставание было ее инициативой или Джейка? Если ее, то как долго она думала о том, чтобы все закончить? Разве это не кажется разумной идеей – поболтать с бывшей нового партнера?
Я несколько раз спрашивала Джейка о ней. Он сразу замыкается. Почти ничего не рассказывает. Просто говорит, что их отношения не были долгими или слишком серьезными. Вот почему я должна поговорить именно с ней. Чтобы услышать ее сторону.
Мы одни в машине у черта на куличках. Сейчас, кажется, самое подходящее время.
– Так чем же все закончилось? – говорю я. – Я имею в виду, с твоей последней подружкой.
– Оно никогда и не начиналось по-настоящему, – отвечает он. – Все было незначительным и временным.
– Но ты же поначалу так не думал.
– В начале все было не серьезнее, чем в конце.
– А почему отношения не продлились долго?
– Они не были реальными.
– Откуда ты знаешь?
– Такое всегда знаешь.
– Но как мы узнаем, когда отношения становятся реальными?
– Ты спрашиваешь вообще или конкретно о моих предыдущих отношениях?
– Конкретно.
– У нас не было зависимости. Зависимость равна серьезности.
– Не уверена, что согласна, – говорю я. – Так как же насчет реальности? Каким образом ты узнаешь, что нечто – реально?
– Взаправду? Все реально, когда есть ставки, когда что-то стоит на кону.
Какое-то время мы молчим.
– Помнишь, я рассказывала тебе о женщине, которая живет через дорогу? – спрашиваю я.
Думаю, ферма недалеко. Джейк ничего не говорит, но мы едем уже давно. Наверное, около двух часов.
– О ком?
– О пожилой даме с другой стороны улицы. Вспомнил?
– Кажется, да, – невнятно бормочет он.
– Она говорила, что они с мужем перестали спать вместе.
– Хм.
– Я не имею в виду отказ от секса. Я имею в виду, перестали спать в одной постели по ночам. Они оба решили, что хороший ночной сон превосходит любые преимущества сна в одной постели. Они хотят иметь собственное спальное место. Они не хотят слышать храп другого человека или чувствовать, как тот переворачивается. Она сказала, что ее муж ужасно храпит.
Мне это кажется очень печальным.
– Ну если человек спит очень чутко, то паре лучше спать раздельно – это разумный вариант, – замечает Джейк.
– Ты так думаешь? Мы почти полжизни проводим во сне.
– Но это вполне разумный довод, почему лучше всего найти оптимальный расклад для сна. Один из вариантов, вот и все, что я хочу сказать.
– Но ты же не просто спишь. Ты осознаешь другого человека.
– Ты просто спишь, – настаивает он.
– «Просто спать» – такого никогда не бывает, – протестую я. – Даже когда ты дрыхнешь.
– Вот сейчас я запутался.
Джейк подает сигнал и поворачивает налево. Эта новая дорога, более узкая. Определенно не шоссе. Проселок.
– Разве ты не осознаешь меня, когда мы спим?
– Ну, не знаю. Я же сплю.
– А я тебя осознаю, – говорю я.
Две ночи назад я не могла заснуть. Опять. Я уже несколько недель слишком много размышляла. Джейк остался ночевать в третий раз подряд. Вообще-то мне нравится спать с кем-то в постели. Спать рядом с кем-то. Джейк спал крепко, не храпел, но его дыхание было таким близким. Возле меня.
Мне кажется, я хочу, чтобы кто-то понял меня. Понял по-настоящему. Понял лучше всех, а может, даже лучше, чем я сама. Разве не поэтому мы связываем себя с другими? Не ради секса. Будь дело в сексе, мы бы не сочетались браком с одним человеком. Мы бы просто продолжали искать новых партнеров. Я знаю, что мы связываем себя с другими по многим причинам, но чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что долгосрочные отношения – это возможность кого-то понять. Я хочу, чтобы кто-то понял меня, реально понял, как будто проникнув в мою голову. На что это похоже? Иметь доступ, знать, что происходит в чужой голове. Полагаться на кого-то другого и допускать, чтобы он положился на тебя. Это не биологическая связь, как между родителями и детьми. Такой тип отношений надо выбирать. Достичь такого круче и труднее, чем выстроить связь, опираясь на биологию и наследственность.
Я думаю, дело в этом. Может, именно так мы узнаем, когда отношения реальны. Когда кто-то другой, ранее не связанный с нами, познает нас так, как мы никогда не думали и не считали возможным.
Мне это нравится.
В ту ночь, лежа в постели, я посмотрела на Джейка. Он выглядел таким уравновешенным, как ребенок. Казался меньше ростом. Стресс и напряжение не видны во время сна. Он никогда не скрежещет зубами. Его веки не трепещут. Обычно он спит очень крепко. И выглядит совсем другим человеком, когда спит.
Днем, когда Джейк бодрствует, в нем всегда ощущается скрытая напряженность, бурлящая энергия. Он то и дело вздрагивает, совершает непроизвольные движения.
Но разве в одиночестве мы не ближе к истинной версии самих себя, когда не связаны с другими, не искажены их присутствием и суждениями? Мы формируем отношения с людьми, друзьями, семьей. Это прекрасно. Эти отношения не связывают так, как любовь. Мы можем ненадолго заводить любовников и любовниц. Но только в одиночестве мы в силах сосредоточиться на себе, познать себя. Как мы можем познать себя без одиночества? И не только во сне.
С Джейком, наверное, ничего не получится. Я, по-видимому, собираюсь все закончить. Мне кажется нереальным то, какое количество людей пытаются установить прочные, серьезные отношения и верят, что таковые возможны в долгосрочной перспективе. Джейк – неплохой парень. С ним все в полном порядке. Даже учитывая статистику, которая демонстрирует, что большинство браков не длится долго, люди все еще думают, будто супружество – нормальное человеческое состояние. Большинство людей хотят вступить в брак. Существует ли еще какое-нибудь действие со столь ужасным коэффициентом успешности, которое люди совершают в таких огромных количествах?
Джейк как-то признался мне, что держит на столе в лаборатории собственную фотографию. Он говорит, что это единственная фотография, которая там есть. Это его портрет, когда ему было пять лет. У него были вьющиеся светлые волосы и пухлые щеки. Откуда у него вообще взялись пухлые щеки? Он сказал, что ему нравится эта фотография по одной причине: на ней он видит себя, но в физическом смысле сейчас не имеет ничего общего с ребенком на снимке. И дело не во внешности, а в том, что каждая клетка того ребенка умерла, отвалилась, ее заменили новые клетки. Теперь он в буквальном смысле другой человек. Где же последовательность? Как он все еще осознает, что когда-то был моложе, если физически полностью преобразился? Джейк бы в ответ начал рассказывать что-нибудь о белках.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?