Читать книгу "Времена Гада. Книга 1. Лето Кетцалькоатля"

Выйдя после получения двух мешков с падалью на берег реки, он несказанно изумился роскошному волжскому бельвю. И на всю жизнь запомнил старинную колокольню, торчащую чуть прям не из воды бодрой утренней пиписькой…

По непонятной причине во время обзора колокольни ему вспомнился карантин в детском саду по случаю эпидемии кори, полная недельная изоляция от внешнего мира и порванная резинка-подтяжка от чулок.

Он так и бродил по садику в одном подтянутом до трусов и другом, то и дело слетающем по щиколотку, чулке. Все воспитанники подготовительной группы с удовольствием тыкали в него пальцами и в голос смеялись.

Не подсмеивалась только румяная белокурая девочка Лена, с которой они сидели за одним столом во время уроков лепки и рисования. На уроках он то и дело отрывал от своего бруска, подкладывал транжиристой соседке разноцветные кусочки пластилина. А иногда одалживал ей новые карандаши.

Толику очень-очень, до непроизвольного шевеления петушка в трусах, нравилась Лена. Он, как заправский кочет, оберегал подружку от посягательств остальных обитателей детсадовского цыплятника. Один раз на прогулке отправил остудиться в апрельскую лужу обижающего её мальчишку.

От Лены исходил непередаваемо пронзительный и будоражащий воображение запах земляничного мыла. Толик всегда старался встать рядом с ней во время мытья рук после прогулки, перед обедом.

Сам он мыл руки мылом хозяйственным, казённым, тихо раскисающим в пластмассовой мыльнице возле крана до аморфного состояния.

Сейчас, на карантине, сколько мальчишка ни принюхивался, ни раздвигал по-лошадиному ноздри, никакого земляничного запаха, исходящего от неё, он не ощущал. Зато на пятый день пребывания в непосредственной близости от избранницы ощутил некое беспокойство и тревогу.

– Ты бушь сёдня спать на тихом часу? – спросил Толик подружку за обедом.

Для достижения полной сосредоточенности он ковырял указательным пальцем в носу, рискуя достать им до глаза, отчаянно мотал под столиком ногой со спущенным чулком.

– Не знай… – рассеянно ответила голубоглазая Лена, хлебая гороховый суп из миски.

Зажевала густое жёлтое хлёбово серым клейким хлебом.

– А чиво́?

– Если не бушь – то приходи в тувалет женицца! – со всей приличествующей случаю серьёзностью предложил мальчик.

Перестал ковырять в носу, поднял глаза. Нога под столом продолжала мотаться. По инерции.

Ленина рука с полной ложкой супа дрогнула на полпути ко рту, пара-тройка капель сорвалась на столик. Девочка стала жевать медленнее, а потом и вовсе поперхнулась, закашлялась.

«Придёт – не придёт?» – ёрзал на стуле в томлении Толик.

Ногой мотать перестал совсем.

Воспитательница Мариванна недовольно выбралась из-за своего стола, подошла к ним, опасно кренясь, как раскормленная осенняя утка, то на одну, то на другую ногу. Начала с нескрываемым раздражением читать нотацию.

– Вы меня когда-нибудь будете слушаться, бесталанные ушлёпки? Сколько раз говорить, что есть нужно медленно, тщательно пережёвывая пищу? Вечно торопитесь, утырки, как на пожар!

У белокурой Лены то ли от попавшей не в то горло крошки хлеба, то ли от Мариванниного давления на неокрепшую детскую психику на голубеньких глазках заблестели росою жемчужные слёзки. Она приготовилась истошно, от души, зареветь.

– Не орите на Ленку! – сжал кулачки Толик. – Я всё её брату расскажу. Он у ней на радио работает!

– Чо ты расскажешь, малахольный? – упёрла руки в боки воспиталка. – Сиди се молча, жуй-глотай!

– Он Ленке на тихом часу в тувалете женицца предложил. Вот она и подавилась от радости! – громко, на весь зал, наябедничала сидящая за их столиком девчонка в белых, каждый размером с её голову, бантах.

Дети как по команде перестали есть, вытаращились на молодожёнов…

– Чтооо?! – включила в притихшем зале сирену почище корабельной ошарашенная неслыханной дерзостью шестилетнего донжуана Мариванна. – Жениться?! В тихий час?! Да ты знаешь, чо те будет за такие предложения?!

– Ну чо? – спросил, поднимаясь со своего стульчика, Толик.

Попытался подтянуть спущенный чулок.

– Выгонят тя отсюдова ко всем чертям! И родителям на работу сообщат о поведении. Вот чо!

– А мне самому надоели и вы, и етот ваш киринтин! – ответил дерзкий.

Отпустил непокорный чулок, вперился мятежным взором во вторую снизу пуговицу на воспитательском почти белом халате.

– А ну-ка пшёл сел за крайний стол, негодный мальчишка! Штоб ещё чего похуже девочкам не предложил!

Мариванна вытянутой по-ленински рукой с оттопыренным указательным пальцем указала Толику направление движения.

Он подумал: «Интересно! Чо похуже-то можно предложить»?!

– Пойдём со мной! – позвал зарёванную Ленку, выходя из-за стола.

Та отрицательно помотала хорошенькой головкой и увлечённо продолжила размазывать слёзы по румяному личику.

– Ну-ка поди умойся! – приказала ей воспиталка.

Леночка покорно встала. Побрела, понурив головку и плечики, в злосчастный туалет смывать последствия неудачного сватовства…

К концу недели карантин в дошкольных учреждениях города завершился. Детвору в субботу, после замера температуры и тщательного осмотра медсестрой, отпустили по домам.

Дома мама наварила незадачливому жениху пельменей, насыпала в хрустальную вазочку чуть не полкило любимых конфет «Мишка на Севере».

Мальчишка с отвращением посмотрел на еду, отвернулся и ушёл, не говоря ни слова, в их комнату смотреть купленный недавно отцом телевизор «Рекорд-67». Мама в растерянности опустилась на табуретку…

По телевизору показывали мультфильм о влюблённом крокодиле, читающем своей пассии, корове, стихи собственного сочинения. Звучали стихи примерно так.

 
«Бу-бу-бу-бу́,
Бу-бу-бу-бу́…
Бу-бу́! Бу-бу́!
Бу-бу-бу-бу́!»
 

И декламировались влюблённым, что называется, «с выраженьем».

Толик, как и корова, не понимал по-крокодильи ни бельмеса.

«Между нами всё порвато, и тропинка затоптата!» – припомнилась ему не к месту популярная фраза из детсадовского фольклора.

Посмотрел с минуту на романтические звериные страдания, зевнул, вышел в уборную и нос к носу столкнулся в коридоре с пришедшим со смены отцом.

Мать успела доложить главе семейства о сыновней голодовке.

– Почему ты не ешь? – раздражённо спросил отец.

– Не хочу! – коротко ответил Толик и внутренне напрягся.

– Съешь хотя бы яблоко! – настаивал отец.

– Не буду! – ещё сильнее напрягся Толик.

– Ешь, тебе говорят!

– Толинька, ну хоть кусочек! – запричитала мать.

Принуждённый власть в семье предержащими Толик через «не хочу» откусил небольшой кусок, мученически прожевал, проглотил. Его тут же, на кухне, вырвало.

– Чего ж вы на парня насели-то зазря? – укоризненно спросила, ставя чайник на плиту, соседка по коммуналке – пенсионерка тётя Валя. – Неужто невдомёк – не пришёл он ещё в себя после карантина!

Тётя Валя по доброте душевной учила Толика читать и писать. Исключительно в благодарность за педагогические старания соседки отец процедил сквозь зубы со всей возможной мягкостью и деликатностью:

– Вы б, Валентин Степанна, не лезли не в своё дело, а? Дайте нам пять минут наедине. Мы тут сами как-нить разберёмся!

Тётя Валя и Толик ушли. Каждый в свою комнату.

А отец с мамой долго ещё, никак не пять минут, обсуждали на кухне насущные педагогические проблемы современности. На повышенных оборотах молодых темпераментов обсуждали.

По телевизору после звериного мультика показывали бурное море. Улыбчивый певец Олег Анофриев, стоя у пирса, о который неистово бились равнодушные к человеческим проблемам и страстям волны, пел о настоящей мужской дружбе:

 
Если радость на всех одна, на всех и беда одна,
Море встаёт за волной волна, а за спиной – спина.
Здесь, у самой кромки бортов, друга прикроет друг,
Друг всегда уступить готов место в лодке и круг.
 

Толику песня понравилась. Он её, в отличие от крокодильих слезливых виршей, понимал.

В голову пришла, опять не к месту, ещё одна детсадовская фраза: «Не бери мои игрушки и не писай в мой горшок»!

Толик свернулся под убаюкивание размеренной мелодией клубочком на кушетке, мигом заснул…

Во сне он торжественно, под руку, вёл Ленку в фате и подвенечном платье прямиком из туалета в обеденный зал, а вместо органного марша Мендельсона их сопровождала накатывающими волнами прибоя давешняя «Песня о друге».

Зал был празднично украшен развешанными там и сям гигантскими блестящими обёртками от конфет «Ирис Кис-Кис», «Гусиные лапки» и «Мишка на Севере».

Сами конфеты лежали соблазнительными горками на праздничных столах по соседству с подносами шоколадного печенья, фруктовой пастилы и алюминиевыми суповыми мисками, до краёв наполненными сгущёнкой.

С другого конца зала невесть откуда прилетевший Змей с улыбкой в шестьдесят четыре попарных клыка гонял огромными крыльями застоялый спёртый воздух непроветриваемого в карантин садика. Голова у него, в отличие от сказочного Горыныча, имелась лишь одна. Но зато какая!

Она была богато, как новогодняя ёлка, украшена серебряными и золотыми гирляндами. С ушей свисали пудовые нефритовые серьги, а ноздрю, на манер бычьего кольца, ему проткнули чисто обглоданной берцовой костью ягуара.

Толик с изумлением разглядывал неописуемо величественного в своей первобытной мощи и невыразимо, до мелкой дрожи в коленях, ужасающего Змея. Усилием заставил себя отвёсти взгляд от демонического гостя. Учуял идущий от невесты восхитительный запах земляничного мыла, улыбнулся во сне, и мать, не спускающая с него глаз уже битый час, тоже посветлела лицом, смахнула слезу.

Вспоминая историю с отложенной женитьбой, он с грустью выдохнул…

На горизонте меж тем показалась прилёгшая одним бочком на песчаный берег баржа, которую флотские умельцы приспособили для приёма туристических теплоходов. А чуть поодаль, в двухстах от неё метрах, – трёхэтажный бело-зелёный дебаркадер.

«Метеор» начал сбавлять ход, плавно опустился с крыльев на днище. Капитан врубил сирену. Она заныла, завыла, как при бомбёжке, отогнала прочь галдящих, пикирующих на головы чаек и крачек. Толик продолжал улыбаться, вспоминая своё первое предложение и фразу про «всё порвато».

«Интересно, а как бы на моём месте поступил дед»?

Он мысленно попытался представить себе деда в детском саду на карантине. Со спущенным до щиколотки чулком. Образ не вырисовывался.

Дед не был коммунистом и, насколько Толик помнил, никогда не стремился им быть. Но патриот он был взаправдашний. Причём больше патриот той России, которую знал ещё с царских времён и о которой иногда вспоминал за вечерним неторопливым чаем.

Его редкие рассказы о прадеде – начальнике железнодорожной станции, об интеллигентных, требовательных, но и доброжелательных учителях городской гимназии, о крестьянах, почтительно снимающих картузы, когда они, проходя мимо раскрытых в тёплые майские вечера окон дома, слышали звуки исполняемого матерью на рояле «Полонеза» Огинского, восхищали мальчика неимоверно.

Дед вырос и повзрослел, когда страна сполна умылась кровью Первой мировой и Гражданской войн, когда ведомая партией в неведомое светлое будущее молодёжь зачитывалась поэтом-трибуном Владимиром Маяковским и комсомольцем-добровольцем Николаем Островским, искренне верила в скорую победу пролетарской революции на всём земном шаре.

 
Единица – вздор,
единица – ноль,
один – даже если
очень важный —
не подымет
простое
пятивершковое бревно,
тем более
дом пятиэтажный!
 

Все, кто мало-мальски умел читать или хотя бы имел возможность слушать радио (разумеется, за исключением кровопийц-нэпманов и закостенелых в кулацком эгоизме зажиточных крестьян!) – все поголовно хотели стать Павками Корчагиными, сделать что-то для своей великой Родины, партии и лично для глубокоуважаемого товарища Сталина.

«Жизнь даётся человеку один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества!»

Никто не объяснял, от чего или от кого именно нужно было освобождать человечество. Вопрос решался чисто по понятиям партийных последователей Корчагина. А также по понятиям идейных вдохновителей трудящихся всех стран.

Отправляемые на ПМЖ за тридевять земель в тридесятые сибирские и заполярные царства кулаки и члены их семей, освобождённые от излишней собственности, ни малейшего сочувствия у рабоче-крестьянской молодёжи не вызывали.

Одетые в одинаковые гимнастёрки и толстовки, подстриженные под одну гребёнку, светящиеся единственно одобренным из всей палитры человеческих чувств энтузиазмом, юноши и девушки были заняты учёбой и строительством Магнитки, ДнепроГЭС, Турксиба, дорог, метро…

 
Комсомольцы-добровольцы,
Мы сильны нашей верною дружбой.
Сквозь огонь мы пойдём, если нужно
Открывать молодые пути.
Комсомольцы-добровольцы,
Надо верить, любить беззаветно,
Видеть солнце порой предрассветной,
Только так можно счастье найти!
 

Увидеть солнце перед рассветом удавалось отнюдь не всем.

Приходилось работать по шестнадцать часов в сутки, питаться тухлой селёдкой и мороженой картошкой, жить в сырых землянках, которые сами же и выкапывали. Но ни холод, ни слякоть, ни изнурительный труд и нищенский паёк не помешали построить в стране в первую же пятилетку тридцать пять производственных гигантов.

Гражданская война, военный коммунизм и наследующий ему голодомор в начале 1921–1922 годов, а потом и 1932–1933, унёсшие жизни миллионов человек, не смогли помешать пропаганде внедрить в сознание большинства идею, что все лишения – дело временное, преходящее. Главное, за что надо бороться, – это установление Советской власти и строительство коммунизма во всём мире.

«Даёшь первую пятилетку в 4 года!!!»

Весь облик неизменно подтянутого деда, его привычки зачёсывать густые вьющиеся волосы назад a la Николай Островский, носить бородёнку a la «всесоюзный староста» Калинин, ходить в гимнастёрке, портянках и кирзовых сапогах круглый год, одеваться в торжественных случаях в военного покроя китель и брюки-галифе – это дань временам его молодости.

Манера безапелляционно изъясняться на любые темы, кроме стоящих особняком охоты, искусства, садоводства и природы, говорила о кремнёвом характере повидавшего за долгую жизнь виды человека.

А полное отторжение заграничных культуры и общественного устройства говорили о сталинском мобилизационном сознании, киянкой вколоченном на заре туманной юности в девственные беззащитные мозги.

– Нас враги со всех сторон окружили забором. Как волчий выводок в бору флажками! – не уставая внушал дед домочадцам и гостям.

– Смерти я не боюсь! – неоднократно и пафосно признавался старик восхищённым внукам.

Наставлял глупышей:

– А вам, если сопли жевать будете, американцы со спины ремней нарежут. Это уж будьте покорны!

Дед родился в семье начальника станции Лебедянь Рязанско-Уральской железной дороги в 1911 году и был третьим по старшинству сыном среди пяти детей.

Про Октябрьский переворот 1917-го и спровоцированную им Гражданскую войну знал не из газет. Но рассказывал об этих годах неохотно.

Толик только раз слышал краем уха, что, когда деду было десять, в Лебедяни останавливался невиданный доселе монстр – бронепоезд транспортной ЧК, едущий в Тамбов для подавления Антоновского мятежа.

Крестьяне чернозёмной зоны России поверили талантливому, властолюбивому, нахрапистому и циничному пропагандисту с псевдонимом «Ленин». В первую половину 1918-го активно жгли имения помещиков и приходы попов, надеясь на скорое исполнение его обещания о передаче в собственность земли.

Как выяснилось уже через полгода после переворота, поговорка «обещать – не значит жениться!» пришла в наш обиход не откуда-нибудь, а прямиком из подобных политических сватаний.

Было торжественно объявлено о восстановлении сельских призывных пунктов и всеобщей мобилизации для пополнения рядов Красной армии. Дезертиров и уклонистов вылавливали, укрывателей брали в заложники, бузотёров расстреливали.

Крестьяне хоронились кто где – по амбарам, погребам. Большевики во всеуслышание объявили о приходе коммунизма. Пока только военного. Что означало насильственное изъятие «излишков продовольствия» у сельчан.

Усиленные красноармейцами пролетарские отряды так называемой «продразвёрстки» зверствовали по всем хлебным территориям России, где была установлена власть Советов.

Такого насилия не смог вынести даже привыкший к многовековой крепостной покорности русский мужик. Восстание вспыхнуло, как стог сена от прямого попадания молнии, продолжалось почти год в Тамбовской и соседних губерниях.

Толиков дед видел, как в августе-сентябре 1920-го в сторону Чаплыгина шли эшелоны с испуганными молодыми красноармейцами. В следующем году узнал, что восставших эти красноармейцы, сами в прошлом крестьяне, не только вешали, расстреливали вместе с семьями, но и травили ядовитыми химикатами, как тараканов, по окрестным лесам…

Культ физического здоровья как часть воспитания полноценного советского патриота всячески приветствовался стариком.

Дед ежедневно делал получасовую зарядку, обливался по пояс холодной водой, пробегал зимой по десятку километров на лыжах. Понуждал внуков выходить на заливной луг, сгибать в парад-алле перед недоумёнными отдыхающими воображаемые бицепсы и залихватски орать на всю Волгу – «ссси́лааа!»

За дверью веранды всегда стояла наготове деревянная щербатая дубина на случай выяснения отношений с окружающими Родину врагами.

Где-то на чердаке мирно полёживал, ожидая подходящего случая, дуэльный пистолет, подаренный двоюродным внучатым племянником брата писателя И. С. Тургенева. Бездетный дуэлянт всячески опекал подростка и прививал ему фамильную любовь к охоте.

В ходу были пневматическое и мелкокалиберное ружья. Из них отстреливались ненавистные дрозды-дерябы, прилетающие полакомиться на дармовщинку ягодами ирги, и нарушители территориального суверенитета – окрестные коты, по убеждению старика, уничтожавшие полезных птиц.

На котов на ночь выставлялся и привязывался метровой цепью к колу лисий капкан. В качестве приманки применялась щедро политая валерьянкой гнилушка.

Если кот попадал в капкан головой, то отмучивался быстро.

Если же лапой, то всю ночь был вынужден бродить по цепи кругом. Дед, обходя сад утренним дозором, добивал его той самой щербатой дубиной. Кот исполнял недолгую, но весьма выразительную предсмертную пляску. После чего испускал дух.

Дед брал мертвеца за шиворот, вырывал ямку, кидал тушку туда и сажал прямо над ней яблоньку или другое какое деревце. Он перефразировал название фильма «На семи ветрах» в «На семи котах» и частенько таким манером поминал свой сад.

Расшифровку знали только свои. Соседи и гости к засекреченной информации доступа не имели.

Главной ценностью у патриота в доме (не считая собак!), несомненно, были трофейные немецкие ружья «Хенель» и «Зауэр». Двустволки гордо висели скрещёнными в гостиной над диваном рядом с кожаными ягдташами, патронташами и медными охотничьими горнами, свёрнутыми в тугое кольцо наподобие первых французских валторн из Средневековья.

Неподалёку, ближе к окну, располагалась репродукция картины «Охотники на привале» художника Перова. Дед, когда рассказывал гостям охотничьи и газетные байки, выглядел, как крайний слева охотник с полотна.

Однако, когда внуку исполнилось десять, старик убрал ружья со стены и запер их на замок в сундуке под полатями…

Дело в том, что Толик страдал лунатизмом.

Как-то в один из длинных июньских вечеров мамина сестра Любочка дала им с Димкой, двоюродным братом, по пятачку на кино. Самой крупной медной советской монетой тогда оплачивался полный полуторачасовой сеанс художественного фильма.

Фильмы привозила из Калязина машина-будка с весёлым шофёром и поддатым киномехаником. Они расклеивали афиши на доске объявлений, развёртывали белый экран в клубе «домо́тдыха», устанавливали проектор. Народ пёр на сеанс плотными рядами, хрипя и нещадно толкаясь в дверях, как сазаны в протоках на нересте.

В тот вечер крутили румыно-французскую ленту «Да́ки».

Широко раскрыв глаза и неровно дыша, братья смотрели, как маршировал на войну бравый римский легион. Ревели устрашающе медные буцины. Мерно, в такт железной поступи когорт, отбивали ритм обтянутые телячьей кожей барабаны.

После сеанса у впечатлительного Толика весь вечер стояли перед глазами сцены децимации легионеров, состязания молодых даков, жертвоприношения Котизо и самоубийства вождя Децебала.

Ночью ему опять приснился огромный, увешанный массивными украшениями Змей, величаво восседающий на каменной трибуне травяной, огороженной с трёх сторон площадки для игры в мяч. На его голову на сей раз был натянут аж по самые брови кожаный шлем древнеримского легата.

По площадке бегали потные смуглые люди в одних набедренных повязках. Они пытались головой, коленями, грудью и бёдрами закинуть в кольца по бокам площадки тяжёлый каучуковый мяч.

Полная низкая луна торжественно-зловеще освещала священнодейство.

Коптили, слегка потрескивая в обманчивой тишине тропической ночи, факелы, совершенно ненужные при такой яркой луне.

Тягучий воздух был напоён терпким запахом упавших стручков тамаринда и вечногниющей на влажной суглинистой почве листвы.

Возле каждого факела стояла деревянная колода с воткнутым в неё макуауитлем. Сложив на рукоять меча обе руки, терпеливо дожидались начала церемонии татуированные с головы до пят, проткнутые насквозь костяшками, где только можно, воины.

На вытянутых руках, коленопреклонённый, протягивал Змею обсидиановый кинжал жрец в роскошном головном уборе из длинных, изумрудного цвета, перьев священной птицы кетца́ль…

Около полуночи, ведо́мый в неве́домые дали Змеем в шлеме, тимпанами легионов и собственным взбудораженным воображением, Толик широко открыл глаза, пружинисто поднялся с дивана, уверенно снял с гвоздя дедов «Зауэр» и направился во двор.

В сенях чутко спящий мамин старший брат, офицер КГБ дядь Лёва опознал по походке племянника и спросил, куда эт он такой собрался ни свет ни заря? Толик не проронил ни слова.

Дядька сел на разложенном на полу матрасе, протёр глаза, вперился пристальным чекистским взором в зачарованного племяша.

Когда мальчишка приоткрыл дверь на веранду и в сени мощным потоком хлынул сбивающий с панталыку гиперчувствительные организмы лунный свет, бдительный офицер углядел ружьё, стиснутое худенькими пальцами.

Рывком вскочил на ноги, в два прыжка нагнал мальца, железной хваткой вцепился в замо́к и стволы. Толик поднял на дядьку блаженные непорочные глаза, улыбнулся и – отпустил оружие…

Утром за завтраком только и было разговоров, что про ночные похождения впечатлительного ребёнка.

Укорённая братом в отсутствии элементарного соображения тётка Любочка молча вынесла и прислонила к нагретой солнцем бревенчатой стене дома обоссанный племянником матрас.

Дед в тот день решил взять Толика с собой на натаску…

Целительный лесной воздух, как известно, лечит даже такую напасть, как лунатизм. Поскольку до открытия охотничьего сезона оставался целый месяц, то пошли они без ружья, спрятанного дедом с глаз долой в сундук, и только с одной из выжло́вок.

Собаки задолго до выхода начали чувствовать, что сегодня будет прогулка. Выли от нетерпения так, что бедная бабуля хотела сбежать из дома куда глаза глядят. Да разве от такой тоски неизбывной где спрячешься?!

Старый никогда не брал сразу обеих собак на натаску и нагонку. Говорил, что так нельзя. Не положено.

Оставленная в загоне псина металась взад и вперёд, исходила от горя слюной вплоть до образования на брылях обильной пены. Дед плёткой решительно усмирял бунтовщицу.

На памяти Толика несколько раз обделённая прогулкой выжловка подкапывала колья загона, выползала на свободу, нещадно ободрав при этом спину.

А то и ухитрялась, презрев закон тяготения, перепрыгнуть без разбега двухметровый частокол. Догоняла она их на лугу перед лесом, когда возвращаться было уже далеко, да и поздно. Дед скрепя сердце позволял непокорной остаться.

Зато сколько неподдельной, всезахватывающей звериной радости было у собак, когда старый наконец спускал их с поводка!

Никогда не будет ни в балете, ни в фигурном катании таких прыжков и пируэтов, кульбитов и вращений, которые немедленно начинали выписывать на поляне опьянённые свободой гончие. Танго и вальс, кадриль и рок-н-роллл – репертуар хвостатых танцовщиц был поистине неиссякаем!

Дед давал им порезвиться немного, но, подойдя к опушке, командовал властно.

– След!

Собаки тотчас исчезали в зарослях. А буквально через несколько минут уже слышались их звонкие, задорные, помноженные лесным эхом на хор a capella голоса.

– Тяк-тяк-тяк! – выводила Запе́вка, взяв след.

– Тёк-тёк-тёк! – вторила ей Уте́шка, чуть запаздывая.

Толик никогда в городе не слышал таких, адресованных собакам, команд, как «ллё!» или «отры́щь!». Ну, «апорт!» – это ещё куда ни шло, но с русскими гончими охотники разговаривали каким-то своим, особым языком, да и воспитывали их совсем по-другому.

Вот, например, дед категорически запрещал собакам приближаться к постороннему. Более того, когда такое случалось и животное начинало с любопытством обнюхивать незнакомца, дед отламывал розгу с ближайшего куста, убедительно просил ожечь как следует пса за проявление внимания к недостойному настоящего охотника предмету.

Охотничий лексикон настолько пронизал быт старого русского гончатника, что он даже в обыденной жизни порицания и поощрения облекал в связанные со своей страстью фразы.

«Спина, брат, у тебя – как у старого зайца!» – высшая степень похвалы физической форме собеседника.

«“Знатно мы побегали!” – сказала вошь, спрыгивая с волчьего загривка» – насмешка над примазывающимся к работникам лентяю.

«На всеобщее поругание и презрение!» – видимо, формулировка приговора из дореволюционной судебной практики. Произносилась она чаще всего, когда подстреленного на ирге дрозда-дерябу выбрасывали в сортир.

Ещё Толик наконец-то усвоил смысл поговорки «на охоту ехать – собак кормить»!

Дед никогда не кормил гончих перед прогулкой. Да и вообще держал их, честно сказать, на самом что ни на есть голодном пайке. Полбуханки сухого хлеба утром да помои, остатки от людского обеда, вечером – вот вам весь собачий рацион на сутки.

Иногда, когда люди съедали всё, что приготовила бабуля, дед спускался в подызбицу, доставал откуда-то из влажной прохладной темноты пару кусков дарёного вяленого мяса. Дух от мяса до сих пор шёл такой, что хоть святых выноси!

Псины хватали куски на лету. Почти не жуя, проглатывали. Потом долго кружили по загону, недоумевая, куда к лешему запропастилась еда.

Дед как-то спросил внука, знает ли тот, почему собаки, как и любой хищник, сперва собирают мелкие кусочки добычи, оставляя самый большой на потом? Мальчишка не знал, конечно.

Тогда дед объяснил, что инстинкт заставляет зверя вначале подобрать мелочь, а в случае опасности схватить самый большой кусок и бежать с ним в укромное место, чтобы там спокойно сожрать или спрятать его. Внучок не раз потом, во взрослой жизни, вспоминал про этот инстинкт.

Возвращались с натаски впотьмах…

Выйдя из леса, дед остановился возле огромного плоского камня, притащенного сюда в доисторические времена ледником с далёкого севера.

– Ну что, внучок, видать, придётся здесь заночевать, на валуне. Не дойдём мы до деревни в эдакой тьме кромешной.

Толик пожал плечами.

– Ну лааадно… А поесть у тебя есть чего?

– Да был хлеб где-то в котомке. Сейчас поищу.

Дед присел на валун, развязал тесёмки, пошарил внутри.

– О, нашёл! Держи краюху.

– Дедушка, да ведь он заплесневел весь! От него воняет!

– Ну и что?! Это ж «грозово́й» хлеб!

– Чегооо?

– Поешь его, и грозы бояться не будешь!

– Я и так не боюсь!

– Ишь ты, какой храбрец! Давай, откуси хоть.

– Ну лааадно…

Толик откусил кусочек там, где не было пенициллина, стал жевать.

Дед искоса понаблюдал за внуком минут пять. Потом рассмеялся, похлопал по плечу, крикнул «сила!» и велел подниматься. Через полчаса они сидели дома, за накрытым столом.

Да уж, характера дед был самого что ни на есть боевого, о чём прекрасно были осведомлены все деревенские мужики, коим он за долгие годы «добрососедства» изрядно уменьшил количество зубов во ртах.

– Как ше мине шевать-то тапелича? – слезливо вопрошал знатный колхозный попрошайка по фамилии Царёв, лишённый по пьяни трёх резцов.

– Кашку манную кушай! – душевно советовал дед. – И самогон не жри вёдрами!

Да что там мужики! Старик даже брата родного знать не желал, поскольку тот, видите ли, не уберёг во время натаски подаренного щенка русской гончей.

Беднягу пёсика с прокушенным волком бедром пришлось-таки вскоре усыпить. Узнав о потере, дед взбеленился и велел передать с нарочным родственничку, чтобы тот не смел ему попадаться на глаза на охоте. А не то он, де-мол, за себя не отвечает!

Брат тот опальный жил неподалёку, в Белом Городке, тоже был заядлым охотником и гончатником. И, сколько Толик себя помнит, дед, когда хотел кого-то упрекнуть в косорукости, лени, или, ещё того хуже – трусости, всегда припечатывал бедолагу сравнением с попавшим к нему в немилость братом.

– Да так только Водька (а звали того Всеволодом) поступает!

– Это даже Водька может!

– Ну вот, опять, как у Водьки, всё наперекосяк пошло!

Толику ужасно хотелось быть похожим на деда, с его настоящим, а не показным бесстрашием, холодным презрением к опасности.

Однажды, возвращаясь после утренней рыбалки, он увидел с садовой тропинки, как дверь веранды с грохотом отлетела в сторону. На крыльцо выскочил дед с горящей керосинкой на вытянутых руках.

Оказалось, что бабуля впопыхах перелила керосину в плашку, да не заметила того в полутёмных сенях. Электричество в ту пору частенько в деревнях отключали. Вставила фитиль обратно, чиркнула спичкой, и пламя немедленно объяло керосинку.

Бабуля заверещала с испугу так, что сидящая на ирге пара дроздов-деряб немедля снялась с веток и поспешила отбыть на место постоянной дислокации в лесу.

Дед рванул из гостиной в сени, оттолкнул старую, схватил огненный шар голыми руками и выбежал на крыльцо веранды.

Толик видел, как он со сжатыми в нитку губами и сведёнными к переносице бровями сбросил треклятую керосинку в огород, прямо на грядку благоухающей маттиолы. Та разлетелась, раскатилась, рассыпалась по нежным бледно-лиловым цветам метеоритным дождём.

– В доме огня быть не должно! – отчеканил старик, держа на весу ладони со вздутыми пузырями.

Мальчишка понял, что вот так и совершаются подвиги.

Ох, и досталось же потом бабуле за ротозейство!

Дед смачно отчитывал жёнушку во время завтрака, да и после него, так, что бедная предпочла прятаться за печкой. К столу подходила только чтобы принести новую порцию или забрать пустые тарелки.