Читать книгу "ПТУшник"

Глава 3

Градусов двадцать мороза точно есть на улице, придется передвигаться от магазина к магазину очень быстрой рысью. Еще я хорошо помню про пару детских кафе по пути, в которых можно погреться и даже угоститься блинами.

Первым делом я захожу в универсам «Москва», он через дорогу от дома, вообще метрах в ста от моего подъезда.

Полки плотно заставлены крупами, трехлитровыми банками с соком, хорошо помню, что они в девяносто втором остались единственным, вообще не подорожавшим товаром в магазинах. Еще грузинским чаем, есть конфеты в свободной продаже, в коробках и хорошо знакомые мне в прозрачных пачках по двести граммов, по семьдесят две и восемьдесят две копейки.

Вот такое разделение на первый и второй классы типа шоколадных конфет за десять копеек в цене. Подороже – почти шоколадные, подешевле – более простые на вкус.

Хлеб по шестнадцать копеек и два вида батонов пекут в самом городе, на своем хлебокомбинате. В будущем его обанкротят и распродадут; моему знакомому, который там числился директором, суд даст восемь лет условно за такие дела.

Теперь на полках для хлеба в супермаркетах лежат его десятки и сотни видов, подозрительно напоминающие по вкусу вату, рассыпающиеся сразу же на крошки, похожие на комбикорм.

Такова она, плата за настоящую свободу – выбирать всяких много обещающих болтливых депутатов вместо надежно проверенных и предварительно одобренных в обкоме партии людей. Теперь, правда, их одобряют в совсем другом месте, но принцип отбора остался тот же.

В прозрачных холодильных витринах лежит мороженая рыба нескольких сортов, какое-то мясо. Есть даже три вида сыра, «Российский», «Костромской» и еще какой-то забытый «Пошехонский» большими полукругами, сливочное масло огромной головой. Красной рыбки свободно так не купишь, свежей и соленой, как в супермаркете, да еще икра в дефиците.

Конечно, разница именно между витринами социализма и капитализма меня сильно потрясает. Ведь давно уже забыл картины из своей молодости.

Здесь сотни товаров в невзрачных упаковках, там десятки тысяч и все в красивых обертках, так и запрыгивают в корзину, ссылаясь довольно часто на старое советское качество.

Какой-то сносный выбор продуктов все же имеется, мои родители, наверняка, при каждом визите в универсам радуются. Где-то глубоко про себя внутри, своему очень своевременному решению уехать поближе к цивилизации от широких волжских просторов. И еще зоны для особо опасных преступников около города, приносящей в городскую жизнь свою неисправимую блатную романтику.

Эти же масло с сыром, уже нарезанные, завернутые в оберточную серую бумагу и взвешенные, лежат в корзинах, которые время от времени выкатывают женщины и девушки в белых халатах. Корзины обычные, почти такие же, как сейчас, товар довольно быстро расхватывается народом и сразу же растут очереди на трех работающих сейчас кассах.

В нашем городе советская торговля высоко несет знамя своих последних достижений. Все магазины превратились в передовые универсамы с кассами на выходе и корзинами для покупателей.

В седьмом классе мы с моим лучшим приятелем Стасом, таким рисковым, но продуманным парнем, сами придумали и проверили технику относительно безопасного воровства из магазинов. Именно на этих конфетах в пачках по двести граммов проверили. Такая мальчишеская удаль, чтобы проверить себя в рисковом деле. Почувствовать этаким Робин Гудом наоборот и поесть вволю красиво упакованных в блестящие обертки шоколадных конфет.

На входе в каждом магазине стоят ящики с отделениями, где можно оставить свои сумки или вещи, чтобы не носить их по магазину и не подвергать потом возможному досмотру на кассах.

Обычные, ничем не закрываемые отделения, в которые советские люди кладут свои вещи, уходят бродить по залу магазина самообслуживания и стоять в очередях. Сейчас подобные ящики в супермаркетах тоже есть, только уже с дверцами и хлипкими замками, закрываемыми на ключ.

Ничем не примечательную сетку с кошельком и одним желтым рублем в нем мы оставляли в таком отделении на входе. Потом заходили в магазин с другой сумкой и, положив в нее быстро намеченную пачку шоколадных конфет, проходили через кассу, как бы сделав вид, что ничего не брали. А если все-таки тормознут на выходе с пачкой конфет, говорим с невинным видом, что забыли деньги в той сетке, которая лежит в ящичке.

Железное алиби на всякий случай, когда глазастая продавщица заметит, что у тебя что-то лежит, тогда можно сослаться на свою забывчивость, только потом придется купить пачку. Обычно продавщицам совсем не до этого, чтобы проверять сумки у приличных на вид подростков, с независимым видом проходящих через кассы.

Три раза получилось наесться конфет бесплатно, на четвертый раз пришлось заплатить, однако потом живой интерес к подобным подвигам пропал.

Себя проверили и хорошо, явно готовы морально к очень серьезным делам в будущем. Да сами конфеты что-то приелись, после целой пачки, даже на двоих едоков, во рту становится приторно, а в животе как-то нехорошо. Начинает даже подташнивать, такое неприятное ощущение я даже сейчас помню. Какие-то конфеты все же не совсем качественные оказались, на сахарине каком-то состряпаны.

Снабжение в нашем городе серьезно лучше налажено, чем почти по всей остальной необъятной стране. Всегда есть какая-нибудь колбаса по два двадцать – два тридцать рублей за кило, даже апельсины попадаются время от времени. Сыры пары видов и сливочное масло тоже в наличии всегда, воровства мало, уголовной братии в городе почти нет, еще влияния она никакого здесь не имеет.

В отличие от почти всей остальной страны, где царят суровые блатные понятия на улицах, авторитетные воры учат правильной жизни по понятиям подрастающее поколение и происходят постоянные драки район на район. Когда на чужую улицу зайти без приглашения – значит, подвергнуть свою жизнь опасности, притом нешуточной.

Мы, конечно, ничего про довольно странную для нас жизнь не знаем. В газетах об этом не пишут, по радио не рассказывают и в книгах о советской действительности редко что-то похожее найдешь, только когда обличаются родимые пятна и пороки капитализма. Что не все наши люди одинаково хорошие, даже на седьмом десятилетии народной власти и с разной степени радостью строят лучший в мире социальный строй, наш социализм.

Правда, не с человеческим лицом, как в Польше или Сербии. Тьфу, она же сейчас – Югославия!

У нас тоже есть свои уличные авторитеты. Обычно стайка из нескольких пэтэушников, которые могут обозвать или отвесить оплеуху зазевавшемуся школьнику, если тому особенно не повезет. Сам я с подобным делом не сталкивался в прошлой жизни до девятого класса. Когда пришлось пару раз перемахнуться с борзыми, только совсем неумелыми в драке пэтэушниками, настоящими аутсайдерами по жизни, в учебе, да и в самом кулачном бою тоже.

«А теперь как? А вот теперь посмотрим, я тоже уже не прежний миролюбивый пацан, не очень уверенный в себе», – усмехаюсь я в каком-то предвкушении.

Дальше я иду в соседний микрорайон, в похожий универсам-близнец, в котором есть что-то новое из ассортимента, но в общем на прилавках лежит все то же самое. Потом прохожу мимо своей школы, в которую тогда отходил десять лет, от звонка до звонка.

В той жизни отходил, в новой еще подумаю о подобном варианте. Тупить два лишних года в обычной школе мне уже не интересно, понемногу собираются разные мысли насчет будущей жизни. И на те самые два года появляются другие планы, гораздо более веселые и продуктивные.

– Да я за пару лет себе на комнату в Питере заработаю! Если не на отдельную квартиру!

Захожу ради интереса в универсам «Ленинград», рядом одноименный ресторан, в котором я проведу немало времени после первого развода, в поисках веселья и случайных подруг. Вместе с тем же возмужавшим к тому времени Жекой, так же быстро бросившим лейтенантскую службу в пыльном Чебаркуле.

То есть уже вряд ли что-то похожее случится именно со мной. По второму разу прошлую жизнь досконально не особо горю желанием повторить, потому что согласен удовольствоваться в данном случае одной памятью о прошлом. Да еще я теперь жить собираюсь в Питере, если не уеду за границу.

Так и бреду по городу, мимо центра подводников дальше к ДК «Строитель», мимо ПТУ к главному промтоварному магазину города «Таллину», который работает сегодня до восемнадцати ноль-ноль.

Советская торговля не имеет права отдыхать столько времени, как простые трудящиеся, впрочем, что-то я путаю, похоже. В СССР новогодние выходные заканчиваются после первого января, хорошо, что в этом году второе и третье января – суббота и воскресенье, и так выходные дни по календарю.

Уже при новой демократической власти два раза продлевали новогодние выходные, теперь даже не знают, что с ними делать, оставить так или перенести частично на майские праздники.

Пройдясь вдоль прилавков промтоварных отделов и оценив скромный, серенький ассортимент, я поворачиваю в Андерсенград. Очень крутую копию старинной крепости в центре города, где вскоре стою в очереди в кафе за блинчиками со сметаной.

Не то, чтобы я сильно проголодался, однако желательно подольше погреться в теплом месте. Еще мне очень хочется вспомнить давно забытое ощущение довольно вкусной кухни в красивом детском городке.

Наворачивая блины с мороженым и сметаной, я с заметным удовольствием рассматриваю родителей с детьми в клетчатых пальтейках и шубейках из цигейки. Уже наметанным глазом отмечая лица симпатичных мамочек по привычке, когда замечаю пару знакомых курток местного хабзая, мелькнувших где-то около входа.

Забыв про них, доедаю блины, выхожу на улицу, спускаюсь мимо старинной пушки вниз, когда слышу сзади нагловатый и хриплый голос:

– Эй, малой! Подожди-ка!

Поворачиваюсь и вижу пару пэтэушников, выходящих из тоннеля под верхней частью крепости.

Один, который повыше, курит с крайне деловым видом, второй, ростом почти с меня, выжидательно смотрит на мое лицо, отыскивая на нем эмоции испуга и страха.

«Ага, спрятались тут перекурить, и я как раз мимо прохожу, поэтому решили докопаться. Думают наивно, может получится денежкой разжиться на халяву, поднять свой статус в своих же хабзайских глазах», – хорошо понятно мне.

Раньше я бы немного струхнул, не зная, чего ожидать от непонятной ситуации, но вот теперь с новыми взрослыми мозгами паниковать больше не собираюсь. Пусть я внешне маленький паренек, однако противники не сильно крупнее меня, хотя и постарше, как минимум, на один год. Но вот солидная уверенность у меня уже есть, за долгую и достаточно боевую жизнь, пусть я не вешу сейчас девяносто кило, а примерно раза в два поменьше.

– Чего вам? – спокойно спрашиваю я подходящих подростков.

– Слушай, деньги есть? Есть немного? – настойчиво спрашивает курящий и тоже глядит мне в лицо, ожидая увидеть неуверенность или испуг.

Сейчас я скажу, что нет, тогда они предложат поискать, поэтому отвечаю уверенно, что для меня теперь совсем не трудно:

– Есть, конечно! Что я, нищий какой-то, что ли? Нищим в кафе делать нечего, только на входе корки хлебные грызть!

О-па, уверенный голос и наглая интонация показывают мелким шакалам, что жертва никак не чувствует себя жертвой, поэтому обобрать ее немного затруднительно. Они мнутся и делают вид, что готовы отстать с претензиями, раньше я бы ушел счастливый, но вот сейчас мне такого уже как-то маловато будет. Пора дать им прикурить, чтобы узнавали издалека и не лезли с настолько наглыми предложениями, как поделиться монетой, к будущему сильно авторитетному парню.

«Нужна победа за явным преимуществом, чтобы крылья за спиной выросли и уверенность перла из меня», – уверен я.

Я себя самого, конечно, не вижу сейчас, но перед моим взрослым и циничным взглядом мнутся двое щуплых девятиклассников, решивших срубить немного деньжат с невысокого подростка. Может быть они рискнули на такое дело первый раз в жизни, наслушавшись рассказов более старших и опытных товарищей, как щипать мелочь у мелких школьников.

«Хорошо бы им выписать прививку от попрошайничества именно сейчас, сломать на взлете, так сказать, криминальной карьеры. Вылечить и вернуть обществу полноценными людьми», – усмехаюсь я.

Поэтому добавляю презрительно:

– И чего вам надо, бедолаги?

Парни понимают, что наезжают уже на них, лица становятся решительными, все же их двое здесь и они старше.

Но я больше ничего не жду, давно зажав в кармане куртки гайку в левой руке, легко сокращаю дистанцию, коротко и увесисто бью курящего по правой скуле. Кулак с тяжелой железкой прикладывается точно, именно как надо, сигарета вылетает изо рта парня, как бенгальская свеча. Совсем не ожидавший подобного резкого развития диалога пэтэушник валится в снег и еще сильно ударяется лбом об утрамбованный наст.

Неужели я его таким ударом из сознания выбил? Похоже, что выбил, упал он вообще без контроля своего тела. Второй поднимает руки, достаточно неумело, ему я тоже быстро с ходу пробиваю двоечку по лицу, он не падает, потому что готов и просто отскакивает после ударов.

Сверху кто-то кричит басовитым мужским голосом, перегнувшись через каменное ограждение:

– Эй, мелкие! Ну-ка, прекратили драться! А то сейчас спущусь! Уши надеру!

Надо же, наша мелкая разборка привлекла внимание общественности, которая здесь – сила, а именно усатого мужика в меховой шапке с поднятыми ушами. Вон и второй к нему подходит, с интересом смотря вниз.

Пора уносить ноги, добивать никого не требуется, пэтэушники превратились неожиданно для себя в потерпевших, поэтому ничего больше не хотят. Я сразу же поворачиваюсь и иду мимо пустого сейчас бассейна к парку Белые Пески, чтобы сразу убежать, если что.

Но никто за мной не бежит, второй парень поднимает длинного, правда, далеко не сразу. Они тоже уходят с места стычки вокруг крепости в другую сторону.

Я же на подъеме настроения забираюсь на самый верх горы, где смотрю на метеоритный кратер, который кажется мне очень большим и глубоким. Сейчас, в середине дня, он весь усеян детворой, все катаются с визгом на картонках, ледянках и санках.

Коварно опасных для стоящих и не ожидающих внезапного удара по ногам ватрушек еще не изобретено и не запущено в производство…

Не знаю, захочу ли я теперь здесь кататься, как раньше. Да, вообще, несоответствие моего тела моей голове меня серьезно пугает, как я буду чувствовать себя среди одноклассников? И какие чувства станут вызывать одноклассницы или девочки постарше? Раньше вызывали живой, неподдельный интерес, а вот как будет сейчас?

«Не окажется ли подобный интерес своеобразной формой этакой педофилии?» – улыбаюсь я про себя.

Вчерашний день с рыбалкой и шаровой молнией понемногу рассасывается в моей новой голове, а то, что я вижу вокруг себя, все более наполняется настоящим вкусом и цветом.

«До какой же стадии дойдет мое вживание в тело подростка?»

Я иду по самому верху парка, обхожу катающихся и на основном спуске вижу несколько смутно знакомых парней, но не подхожу к ним. Кататься сейчас откровенно холодно, поэтому я спускаюсь вниз, захожу сначала в овощной, где у меня когда-то стоял фотоотдел, рассматриваю страшноватые с виду овощи и фрукты советского плодоовощного агрокомплекса.

В самую старую часть города я решил не заходить сегодня, ведь уже замерз порядочно. Кроме того, опасаюсь встретить тех же пэтэушников с большой группой поддержки возле кинотеатра или кафе «Дюны». Лучше я сегодня останусь в победителях за явным преимуществом, а там дальше посмотрим.

Поэтому возвращаюсь домой, по дороге навестив еще один универсам, тот самый, где мы со Стасом приноровились воровать конфеты. Конфеты лежат на месте, однако никакого криминального интереса предсказуемо не вызывают у меня.

Вечер провожу дома, размышляя над своей судьбой и выборочно рассматривая книги в книжном шкафу. Из особо интересного вижу «Черный обелиск» и «Трех товарищей», которые где-то по очень большому блату достал отец. Слушаю его рассказы о прошлой жизни, задав сначала наводящие вопросы, потом мы ужинаем все вместе на крохотной кухоньке, смотрим черно-белый телевизор, какой-то неинтересный мне фильм.

Вечером я долго читаю книгу Ремарка в своей комнате при свете настольной лампы и внезапно меня осеняет. Ведь почти все книги классика именно о нем самом, про его личную жизнь. Вот молодец, описал свое прошлое, немного сгустил краски и добавил интересного, пусть даже не совсем своего.

Если прочитать внимательно «На Западном фронте без перемен», кажется, что писатель сам лично пару лет провел в окопах, а на самом деле воевал всего полтора месяца до ранения и больше на фронт не вернулся. Но реальное впечатление создается именно такое, ощущение полной сопричастности к происходящему в окопах на протяжении долгого времени.

Это и есть писательский талант, с чем никто спорить не станет.

Кроме романа «Время жить и время умирать» и еще книги про концлагерь, все остальные – именно про него самого, насколько я помню. Ну, еще про гонщика под вопросом, какое-то отношение к гонкам Ремарк имел, только я не помню точно уже, больше не спросить мгновенно в Википедии и у Гугла.

В каждой книге имеется свой любимый алкогольный напиток, заканчивает писатель повествование о своей жизни в Нью-Йорке русской водкой и этнически русской подругой Наташей, как высшей ступенью своей жизненной эволюции.

Что довольно символично после самой Марлен Дитрих.

Тоже своеобразный попаданец-беглец в совершенно новый для него мир широких авеню, белозубых ослепительных улыбок, кадиллаков и полного отсутствия войны вокруг. И эсэсовцы вокруг – только актеры в красивых мундирах почему-то еврейской внешности.

Потом откладываю книгу, долго смотрю на темное окно, оглядываясь время от времени на сладко спящую сестренку. Мне требуется много, о чем подумать и много чего решить про свою новую-старую жизнь.

После чего беру сдвоенный листок бумаги, на нем пишу на всякий случай, если забуду, конспект того, что случится в будущем, знание которого мне поможет по жизни. Вдруг пропадет полностью моя память о будущем, когда сознание окончательно устаканится в теле, а на поверхность вынырнет уже мое подростковое сознание. Пишу долго, вспоминая почти по дням свою жизнь. Листок прячу в одну из книг на своей полке, у меня их там немного, всего пятнадцать штук.

Сегодня я успешно подрался, потому что внутри меня не прежний добродушный паренек, не умеющий отстаивать свою точку зрения, а взрослый и жесткий мужик, прошедший по жизни и Крым, и рым.

На самом деле, если с технической точки зрения – отстаивать свое достоинство мне не так сложно. Ведь я уже ровно три года, с середины пятого класса занимаюсь боксом, даже имею на ринге кое-какие успехи.

Год назад, в седьмом классе, я выиграл Всесоюзный турнир «Мирный атом», проводившийся в нашем городе. Выиграл очень легко, безо всяких проблем побил сначала какого-то парня из Москвы, в финале другого, носящего интересный титул – чемпион города Пикалево.

Не знаю, такой ли город, чтобы хвастаться подобным достижением, теперь у меня есть грамота за первое место в категории до сорока килограммов. Да, всего до сорока килограммов, а в седьмом классе подобный вес не то, чтобы совсем маленький, но все-таки гораздо ниже среднего по классу.

Даже не так, просто одноклассники, довольно многие из них, начиная с шестого класса, обогнали меня по росту на одну-две головы и теперь весят по шестьдесят-семьдесят кило. Правда, почти все они ушли в специальный класс для дзюдоистов в соседнюю школу, я встречаю их не так часто, тем более проблем с ними никаких не имею.

Отношения вполне приятельские, правда, смотрю я на них сильно снизу-вверх.

Однако сейчас в восьмом классе маленькие рост и вес, еще отсутствие тяжелого удара не то, чтобы сильно отравляют мне жизнь, но тут явно есть над чем упорно поработать и исправить. Есть над чем попотеть и, возможно, поправить в своей новой жизни, наметить новые рубежи, к которым мне стоит стремиться.

В девятом классе я вытянусь до метра восьмидесяти в росте, стану выше среднего, но останусь очень тощеньким по фактуре пареньком, пусть даже довольно жилистым. Даже на пятом курсе военно-морского училища моя будущая супруга с некой печалью во взоре томно говорила мне не раз, что из мужского у меня только шея и член.

А тогда я уже весил шестьдесят восемь кило, что тоже было явно недостаточно для моего роста.

Она-то за свою крайне бурную биографию привыкла к более плотным мужикам на себе и рядом с собой, но на четыре года ее терпения на меня хватило, за что ей отдельное спасибо.

Тогда я не понимал, что нужно сделать, чтобы поменять ситуацию в свою пользу, но теперь знаю, что полгода упорных занятий, и мои мышцы понемногу раскроются на теле. Еще, конечно, хорошее питание, теперь матушке придется готовить немного побольше для своего сыночка, который станет лопать за троих. И придется впахивать в зале бокса, в том самом ПТУ, на немногих имеющихся там силовых снарядах, вообще не отлынивая.

Начну именно завтра, на каникулах тренировок у нас нет, зато тренеры открывают зал в двенадцать часов дня до шести вечера, так что мне точно будет, чем там очень серьезно заняться.