Читать книгу "ПТУшник-2"

Глава 3

Домой возвращаюсь, прямо уставший до смерти и перевозбужденный до предела долгим прощанием с Юлечкой в подъезде ее дома.

Скажу откровенно, молодому организму все эти обнимашки и поцелуи до опухших губ очень нравятся. В данный момент взрослое сознание куда-то стыдливо исчезает, прикрывает свои опытные глаза, не мешает молодому телу наслаждаться. Нет какого-то сильного противоречия между тем, что я делаю, и тем, что знаю и помню, не сказать, чтобы меня подобная ситуация не радовала откровенно.

Далеко с девушкой я заходить не собираюсь, хотя она, судя по всему, вполне созревшая молодая женщина, еще и поэтому считается первой красавицей в своей школе.

Теперь же я с большим трудом поднимаюсь на свой этаж и с обессиленным видом вхожу в квартиру. Все же бегаю на ногах с раннего утра, съездил в Ленинград, там гулял пару часов, потом убегал от погони с захлебывающимся сердцем. Весь мокрый забрался в электричку и еще здесь в городе успел встретить на улице определенные проблемы.

Зато стоит отметить, как их наглядное решение прямо с ходу бросило ко мне в объятия довольно сильно впечатленную проявленной крутизной своего нового парня девушку.

Она-то стояла неподалеку и явно поняла, что не я прогнулся перед хабзайскими, а они сами первыми руку протянули в знак примирения. Даже то, что побитый мной раньше парень жмет мне ладонь, определенно означает – они приняли, как должное, мой неприкасаемый статус, как приятеля самого Сани Кирпоноса.

«Похоже, кто-то все же поинтересовался у него, что там со мной, почему я ссылаюсь на него, совершенно в себе такой уверенный».

Ну, и Саня не подвел, конкретно и четко все разъяснил народу хабзайскому. Подарю ему какую-нибудь книгу посолиднее с виду в знак благодарности. Если даже сам читать не будет, передарит своей подруге на день рождения, выступит красиво, как скрытый такой интеллигент.

Дома пришлось выслушать небольшую лекцию от отца, что они мои родители и несут ответственность за меня, поэтому я должен предупреждать их о своих поездках. А то пропал на целый день, только поесть домой забегаю. Подобное я им могу легко пообещать, нервировать родителей я не собираюсь больше.

Ну, кроме того, что уеду из дома и займусь всякими достаточно рискованными делами, впрочем, им о таком знать вообще не стоит, будут переживать постоянно без всякой пользы.

«Пора бы уже поговорить с ними», – только успеваю подумать, как проваливаюсь в сон.

Снится мне мой обычный тревожный сон. Про то, что у меня есть несколько машин, но я не могу вспомнить, где я их оставил. Потом нахожу одну из них, как-то так случайно, она стоит где-то в закутке и разобрана почти полностью, я прикидываю, что с ней теперь делать. Да, такие подробности мне уже раз десять снились в прошлой жизни и вот теперь уже в молодом теле снова настигли мое сознание. Здесь-то никаких машин у меня еще долго не будет, нашу копейку, полученную отцом по очереди, он продал через комиссионный магазин и больше машину иметь не хочет. До нее был еще безухий «Запорожец», на нем мы даже на Украину ездили. Правда, саму дорогу я плохо помню, только треск самого мотора всплывает в памяти.

Проснувшись с утра, я иду на завтрак, наворачиваю две тарелки каши, прежде чем замечаю, что мать морщится от боли и пьет какие-то капли.

– Мамуля, что у вас лицо такое?

– Да вот, сынок, зуб разболелся у меня, ничего не помогает от боли, – говорит мне матушка.

Я доедаю кашу и понимаю, что меня что-то тревожит в ее словах.

– А какой зуб? И где?

Мать показывает на верхний зуб с правой стороны ее лица и тут до меня доходит. Спина сразу же холодеет от предчувствия надвигающейся беды, я внезапно вспоминаю, почему меня нет на выпускных фотографиях после восьмого класса. А меня там нет потому, что мать в это время заболела менингитом, я остался с ней сидеть, ждать скорую, когда весь класс поехал куда-то в Пушкин на автобусе. Точно, именно гнойным менингитом, который вылечивается только в десяти процентах случаев, как отцу сказали врачи.

И случилось все подобное именно из-за корней верхнего зуба, которые рукожопый стоматолог пропихнул матери в гайморовы пазухи.

– Мама, когда к врачу пойдете?

– В понедельник, сынок.

– А, чего ждать-то? Надо сегодня двигать к дежурному! – говорю я матери, однако она отказывается, говорит, что отправится завтра к терапевту, а уже он назначит ей врача.

– Терпеть собираетесь, мамуля? Я схожу в приемный покой и узнаю, что можно сделать! – настроен я решительно.

Мать удивлена моей настойчивостью, отец тоже просит меня не лезть в это дело:

– Без тебя разберутся! Завтра сходит в поликлинику, там ее направят к врачу, – есть у них такой покорно-крестьянский подход к таким вопросам.

Что нам назначат люди в белых халатах, то мы и примем смиренно.

«Вот, что-то такое я и помню, все так и случилось», – поэтому я быстро одеваюсь и отправляюсь в наш приемный покой, чтобы договориться самому насчет приема.

Завтра меня отправят в школу, придется еще с родителями сражаться по такому поводу. Поэтому я хочу решить вопрос с зубом именно сегодня. Забираю все деньги, которые могу достать без возни с тайником, у меня при себе двадцать рублей.

Вполне хватит, чтобы договориться с кем-то из врачей, кто вызовет у меня доверие или сможет порекомендовать кого-то знающего для такого случая. В приемном отделении я некоторое время общаюсь с дежурной медсестрой насчет хорошего врача-стоматолога, презентуя ей коробочку «Ассорти», купленную по дороге, и получаю нужный совет прийти после двух часов, когда будет принимать опытный врач Колотилова.

– Колотилова? Черт, если она не сможет, тогда никто больше, – сразу понимаю я, благодарю медсестру и убегаю домой.

По дороге я размышляю, что мне придется сделать, чтобы уговорить мамулю. Она у меня бывает очень упряма, когда что-то происходит в непонятном для нее ключе. Придется подключить все же все мои возможности, даже рассказать о моем недавно появившемся предчувствии будущего, в любом случае я должен добиться своего.

Зуб у мамули должен вырвать лучший мастер, а я лучше здесь не знаю.

Лет через двенадцать я сам попаду именно к Колотиловой на прием. Слава богу, что именно к ней, после драки с какими-то чертями, косящими под бандитов, на Апрашке. Пропустил тяжелый удар сбоку, потом отлупил обоих жуликов, но все же решил провериться у стоматолога, что у меня там с челюстью случилось. Рентген показал смещение зуба мудрости на нижней челюсти, доктор предложила мне его вырвать на всякий случай. После чего отправила меня в стационар именно к Колотиловой, та присмотрелась к снимку внимательно, тоже сказала, что лучше рвать сейчас.

Даже без всякого укола с обезболивающим тут же засунула мне какую-то отвертку под сам зуб, со словами:

– Там болеть нечему!

Надавила так, что я реально испугался за челюсть, через пять секунд мощного давления что-то громко треснуло в моей голове. И здоровенный зуб мудрости с огромной дырой на жевательной поверхности, помыв от крови под раковиной, вручили мне.

Таких мгновенных и блестящих удалений в моей жизни больше не было, пусть зубы мудрости с верхней челюсти вылетели тоже за пару минут. Однако нижняя челюсть совсем другое дело, там все гораздо сложнее обычно получается.

Уже тогда Инне Александровне было лет семьдесят пять, и про зубы она знала все…

Из стационара тогда я уходил на цыпочках: каждой шаг с пяткой отдается ударом в голове, кровь течет ручьем, я сплевываю ее каждые десять метров в выданную мне большую салфетку. Однако я казался себе самым счастливым человеком на свете после настолько быстрого и эффективного избавления от серьезной проблемы, вообще даже без боли.

Единственно, решаю после такого случая на всякие разборки с жуликами, которыми славится Апрашка, выходить с топором, с широким таким рубящим лезвием, в руке. Самый такой серьезный аргумент, что лучше некуда, законом не запрещено иметь любой топор в машине, а его хозяин – полный отморозок, значит.

Поэтому, узнав про дежурство Колотиловой именно сегодня, я понимаю, что должен во что бы то ни стало отвести мамулю именно к ней. Придется делать рентген или не придется, решить можно потом, сегодня самое главное – попасть на прием к Колотиловой и закрепить матушку именно за ней.

Домой я прибегаю прямо на рысях, однако тут мой энтузиазм упирается в мамулину непоколебимость. У меня не получается сдвинуть ее с намерения идти в поликлинику именно завтра. Именно к своему лору, который отправит ее к плохому врачу, может, даже не такому уж и плохому. Просто у него окажется очень неудачный день или сильное похмелье после выходных не даст вырвать зуб так, как он умеет.

Да еще отец тоже не понимает моей настойчивости, поэтому прикрикивает на меня, чтобы я не лез в дело, в котором ничего не понимаю. А мне и возразить-то особо нечего!

– Хорошо, отец и мать, мне придется серьезно поговорить с вами! – быстро решаюсь я.

Сестренка бегает на нашей ледяной горке во дворе, мешать нам не будет, нашему серьезному разговору. Надеюсь, что никто ее не столкнет снова и не врежется в нее с ходу, как в тот раз, за прошедшее время я еще пару раз основательно поучил ее случайных обидчиков. Теперь она катается с горки, как принцесса в гордом одиночестве долго усаживается на лед, желающих разговаривать со мной среди всякой мелкоты больше нет.

– Давайте присядем на кухне за столом, разговор у нас очень серьезный и долгий. И писать тоже придется немало.

Родители, снова ожидающие от меня новый сюрприз, с явно встревоженными лицами располагаются на кухне. Я приношу две тетрадки и две ручки, одну оставляю себе, вторую подсовываю отцу.

– Для чего все это? – не понимает отец, начинающий злиться, только матушка баюкает свою больную скулу и не спорит со мной.

– Минуту терпения, придется кое-что записать с моих слов, – спокойно объясняю я.

Наливаю себе стакан воды и ставлю его перед собой, как докладчик на собрании. Смотрю на родителей и начинаю:

– Слова мои вас удивят сразу же, однако дайте мне договорить. То, что вы услышите, нельзя никому говорить и пересказывать. Впрочем, вам все равно никто не поверит, потому что я расскажу фантастические вещи.

Смотрю на лица родителей и продолжаю, сделав глоток воды из стакана, что-то сразу горло пересохло от волнения.

– Дело в том, что с недавнего времени я вижу сны про наше с вами будущее. Далеко по времени я заходить не стану, рано подобное вам еще рассказывать, да и доказать я пока ничего не могу.

У отца на лице появляется скептическая ухмылка, он мне уже заранее не верит.

«Ну, а кто бы поверил в подобное чудо?» – хорошо понятно мне самому.

Ничего, мои слова будут проверены со временем, а вот про страшные последствия для матушкиного здоровья из-за неудачно вырванного зуба им придется поверить уже сегодня.

– Зато, что могу рассказать сейчас – мы запишем и довольно подробно! Первое – в ноябре этого года, десятого числа, – почему-то я именно сейчас вспомнил точно трагическую дату, – умрет Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь ЦК КПСС.

Даю родителям осознать мои слова и продолжаю:

– Когда такое случится, вы скажете, что я просто угадал случайно. Второе – после него генсеком станет Андропов, он умрет в феврале восемьдесят четвертого года. Думаю, теперь можно записать мои слова, – говорю я сам и открываю тетрадь.

– Сынок, ты что? Такое не только писать, даже вслух говорить нельзя, – оттаивает в момент отец.

Я его понимаю, данные предсказания никого не оставят равнодушными. Пусть в них нет никакой зримой антисоветчины, однако как-то уж больно быстро мрут генсеки вслед за Брежневым, что достаточно подозрительно.

Неужели в могучей и умной партии сидят такие вот дураки, что выбирают будущих покойников каждый год заново?

Такие и сидят, конечно, только умные очень, сливают последних представителей старой гвардии и выводят на первые роли своего человека, который сделает всех по-настоящему богатыми людьми.

Однако подобные знания есть только в моей голове, что же могут подумать мои родители в восемьдесят втором году, когда концом социализма не то, что не пахнет, даже думать о таком – смешно!

Крепка советская власть и еще тысячи лет стоять будет! Да я сам до восемьдесят восьмого года, в стенах военной системы не подозревал о том, как может что-то радикально измениться в нашей жизни и жизни целой страны.

Даже выборы в том году, когда наше училище должно было, казалось, в массовом порядке отдать свои голоса первому секретарю райкома, а победил на них все же какой-то инженер-дзюдоист, ставленник молодых демократов по фамилии Андреев, не поколебало уверенности в Советской власти. Ведь хорошо даже, что немного власти у КПСС отнимут другие, хорошие люди, от подобных перемен станет только лучше в стране.

Даже комсорг нашего класса агитировал больше всех за дзюдоиста, невесть откуда вынырнувшего, лично расклеивал листовки на факультете, а мы ему помогали. Бесили начальника училища до невозможности своими листовками, орал он тогда будь здоров на дежурного по факультету и сам срывал демократическую мерзость со стендов.

Да еще саму систему я заканчивал, абсолютно не понимая, что происходит в стране, роль партии и комсомола еще никем не оспаривалась. Во всяком случае мы об этом не знали и, честно говоря, не собирались переживать.

Впереди – выпуск, мы лейтенанты ВМФ, целый месяц отпуска, первые два оклада выдают в училищной кассе, целые пятьсот рублей, мы почти сказочно богаты.

Да, сейчас немного неловко и смешно вспоминать те времена, однако тогда в восемьдесят девятом все так и казалось на самом деле. А что там происходит с партией – совсем наплевать, все же ее диктатура во всем абсолютно надоела каждому нормальному человеку. Хочется немного больше знаний, доступности и свободы по жизни.

В Приморье, в самой части, меня еще избрали по инерции комсоргом цеха, вместо увольняющегося парня, на пару лет меня старше. Скажем так, просто удирающего обратно в Питер из не по-детски страшного места Приморья.

– Так я билет комсомольский потерял! – попробовал отмазаться я на первом собрании, тем более нам даже учетные карточки на руки выдали.

Раньше подобная утеря служило стопроцентной отмазкой, после такого заявления никакие избрания тебе уже точно не грозили. Правда, уже и мне было не страшно для карьеры отказаться от комсомола, и в части перестали обращаться внимание на советский регламент. Уже имелось какое-то неясное, но уверенное понимание конца советской системы.

– Ерунда! – махнул рукой лохматый старлей, штатный комсомолец части. – Учетная карточка же есть, выпишем новый!

«Вот, даже потеря билета ни от чего не спасает!» – почти поразился я, не ожидая такого ответа на свой хитрый ход с отказом.

Я, уже присевший было после своего ловкого маневра, снова привстал:

– Так я учетную карточку тоже потерял! Все вместе и потерял в дороге!

Ну, вообще железобетонный аргумент! Шиш вам, а не комсомольская нагрузка!

– Все, не выступай! Тебя уже выбрали единогласно! – дружный лес рук подтвердил слова главного комсомольца.

– Подойдешь после собрания, расскажу, что тебе делать придется, – уже по-деловому обратился он ко мне.

Основным моим занятием оказался сбор комсомольских взносов, больше никакой текучкой меня не загрузили. Похоже, уже все отчетливо понимают, что организация советской молодежи доживает последние годы, если не месяцы и лишнюю движуху с ерундой не нагоняют.

У бойцов срочной службы я, конечно, не стал собирать по две копейки, собрал только с офицеров цеха взносы, набралось что-то около двенадцати рублей.

Впрочем, я в популистских целях, коварно надеясь на разжалование из комсоргов, не стал отдавать их старлею, а купил хороший кожаный мячик в спорттоварах и выдал его матросам. От безделья они часто играют в футбол на огромной цеховой территории, а подобная забота от нового комсорга парней зримо порадовала.

Комсомолец части махнул на меня рукой, еще через месяц я довольно внезапно для себя самого начал процедуру увольнения со службы, а комсомольский билет с учетной карточкой так и остались лежать где-то в документах на шкафу у родителей…

Однако придется все-таки закончить разговор с родителями:

– Так, запишем все по-хитрому, – я придумываю, как зашифровать послание о будущем.

– Вот, 10.11.1982 – Б. Ничего опасного, но правильным напоминанием послужит. Потом, 02.84 – А. Это месяц, когда Андропов помрет, дату я не помню. Теперь, 03.85 – Ч. Это про третьего генсека, который Константин Устинович Черненко. 03.85 – Генсеком выберут Михаила Горбачева, он страну и развалит.

– Да, зачем вообще надо писать? Мы и так все запомним, – сопротивляется отец.

– Обязательно нужно, тебе доверия нет, папуля, точно попробуешь съехать в сторону. Матушка от зуба мучается и ей не до чего сейчас, – уверенно отвечаю я.

Я заставляю заполнить свой листок отца, что он делает, правильно понимая – я выдаю сейчас какие-то опасные глупости.

– Смотри, сынок, если обманул нас, тогда в военное училище пойдешь после ПТУ, – выставляет он предварительное условие.

– Пойду, не переживай, – а про себя думаю, что без среднего образования меня туда никто не возьмет.

Заканчивать путягу я тоже не собираюсь, пора уже сходить в музыкальную школу и проверить свой слух.

«Поработать популярным рокером, пишущим опережающие время песни», – данная мысль мне нравится больше других.

Еще писать популярные книги и открыть более углубленно такой жанр, как фэнтези, тоже хорошая идея.

– Так, теперь самое главное. Сегодня ночью мне приснился сон, что матушке ЛОР назначит врача, мужика, от которого очень сильно несет табаком. И от него, и от его рук. Он пропихнет ей корни удаленного зуба в гайморову пазуху, после чего матушка переболеет гнойным менингитом. Только такое еще не все, потом три года она будет страшно мучиться с этими корнями. Только в Военно-медицинской академии на новом рентгене врачи их увидят и вытащат!

Про врача, пахнущего табаком, я рассказываю, если матушка все же сейчас упрется и завтра попадет к нему на прием. Может хоть тогда выскочит из кресла, вспомнив мои слова и почувствовав запах.

Родители сидят снова потрясенные яркостью моего сна и такими вот невеселыми перспективами. Даже мамуля прекратила баюкать щеку и внимательно слушает меня.

– Поэтому сейчас собираемся и идем в приемный покой, после обеда туда заступает проверенный мной врач. Самый лучший в городе! Насчет внимательного лечения я договорюсь сам, вы мне не мешайте.

«И деньги возьму, и книгу из-за шкафа, посолиднее такую, вообще отличная благодарность будет», – решаю я про себя.

Глава 4

На прием к Инне Александровне мы попали быстро, она осмотрела больной зуб и предложила рвать сразу.

До этого я успел потихоньку презентовать приятно удивленному доктору толстый томик Вальтера Скотта, поэтому принимают матушку по высшему разряду. Сразу, внимательно и предупредительно, все именно так происходит, как я и хочу.

Я же попросил подождать до завтра, чтобы сделать сначала рентген, все же побаиваюсь за корни зуба, может они какие-то особенные у мамули. И на старуху бывает проруха, лучше не рисковать совсем, если есть такая возможность и жизнь не под непосредственной угрозой находится. Поэтому я договорился на визит завтра и направление на рентген с утра понедельника перед приемом.

Мамуля оказалась недовольной, что придется еще день мучиться с зубом, только, что делать, если рентген в нашей поликлинике в воскресенье не работает.

– Посиди на обезболивающем до утра, матушка, – решаю я.

– Они же вредные, эти таблетки, – что-то мама уже знает о негативных последствиях ядреного болгарского темпалгина и прочих обезболивающих средств.

– Придется принимать, гнойный менингит гораздо страшнее, а три года последующих мучений того точно не стоят.

Мы возвращаемся домой, купив таблеток в аптеке, там меня очень активно берет в оборот отец. Он уже обдумал, как следует, все услышанное от меня. Теперь хочет все-таки добиться своего, рассчитывая поймать меня на опрометчивых словах, которые все кажутся ему просто сотрясанием воздуха.

На самом деле не хочет верить в мои рассказы, считает их просто выдумкой и юношеской блажью. Поэтому думает, как сейчас добиться своего, чтобы я для начала пошел в девятый класс и выбросил из головы идею о поступлении в ПТУ. Хочет гордиться сыном перед знакомыми, а не стесняться того, что я не смог подняться выше в жизни, чем он сам.

Такие вот непоколебимые понятия у его поколения, что служить офицером гораздо престижнее, чем где-то разливать пиво или хорошо ремонтировать обувь. Зарабатывая при этом в разы больше, чем он сам, то есть именно «делая» деньги для себя, а не мантуля в промзоне на дядю.

«Из пятидесятых-шестидесятых-семидесятых годов подобные понятия, принесенные в теперешние восьмидесятые, воспитанные крайне развитой пропагандой одного очень интересного теперь для историков социального строя», – вздыхаю я про себя.

Только времена на дворе уже совсем другие, и понятие «сделать» стало гораздо престижнее, чем «заработать» или «заслужить».

Однако мои родители от подобной жизни находятся очень далеко, у них нет никаких знакомых в магазинах и КБО, никакого доступа к дефицитам, что выкинут в каком-то магазине или на что придет очередь – тому и рады. Просто и честно трудятся на своих производствах, как подавляющее большинство остальных советских людей.

Удалось все же большевикам воспитать интересную общность – советский народ, правда, понятие такое – оно больше именно к славянским народам относится. У других народов все же дело обстоит немного не так, хотя в игры с коммунизмом и его понятиями они играют гораздо изобретательнее, однако сами всерьез его не воспринимают.

– Ну, хорошо, давай поговорим, сын. Раз уж ты стал такой большой и споришь с отцом, – начинает разговор отец.

– Подожди-ка, папуля. Позвонить мне нужно, – вспоминаю я, что после вчерашнего вечера щедрых поцелуев не стоит надолго оставлять Юлечку без ласкового присмотра, обязательно нужно правильно подогревать отношения.

Девушка должна получать все, что положено такой известной в своей школе красавице от влюбленного не на шутку подростка, все нежные признания и ласковые слова. С подобным обхождением проблем не будет, легко намурлычу все, что ей требуется. Да еще деньги завелись у меня нормальные, и на раскрутку для небольшого бизнеса хватит, и побаловать подругу можно.

Разговариваю пять минут, все сказал, как она хочет слышать, никаких мальчишеских глупостей и дерзостей, заодно договорился на прогулку в три часа дня. Еще намекнул на подарок к Восьмому марта, погуляем по магазинам, возможно, ей что-то понравится.

Если же ничего подобного не найдется, тогда можно вспомнить популярный в СССР лозунг: «Книга – лучший подарок!»

Книг у меня со Стасом много, спасибо попавшемуся очень вовремя под руку спекулянту. Есть возможность для какого-то маневра, тем более друг пока на распространении эротических материалов среди школьников плотно работает, насчет целевой реализации книг еще ничего не придумал.

Потом я сажусь напротив отца и слушаю его.

– Сын, мне кажется неправильной твоя идея уехать в Ленинград. Ты ведь еще такой юный и неопытный, – ну и все в таком духе.

То, что именно я, наоборот, очень такой опытный, пока не стоит доводить до отца. Потому что вообще не понятно, как он отнесется к тому, что в теле подростка-сына засел взрослый мужик, непонятно вообще, как туда забравшийся.

Да ведь опытный я, откровенно говоря, для своего времени больше, про жизнь в восьмидесятые годы серьезно позабыл уже. Тем более доучился в довольно комфортной атмосфере небольшого, закрытого теми же пограничниками, города до десятого класса без всяких жизненных проблем. После чего так же легко перешел на государственное содержание в закрытую военную структуру и пять лет прятался там от взрослой жизни, как мне теперь кажется самому.

«Да, жизнь на улицах большого города для меня в новинку теперь окажется. И, конечно, в ПТУ придется ставить себя пожестче, чем в той же военной системе, – хорошо понятно мне. – Вот именно то, что раньше я про подобную жизнь ничего не знал, а только читал потом, накладывает свой непростой отпечаток».

Там-то сами курсанты – люди гораздо более приличные по жизни, особенно доминировать над кем-то не принято. А вот в общаге профессионально-технического училища или в нем самом все не так мягко окажется, впрочем, я готов к такому испытанию. Морально точно, осталось физику для солидности прокачать, впрочем, одного нокаутирующего удара тоже вполне хватит для начала.

Приятель из Пушкинского строительного рассказывал, что у них за колбасу на КМБ поначалу дрались, у нас такое точно бы не прокатило. Все-таки уровень самосознания явно повыше будет, подобные колбасные разборки только привлекут к тебе общее презрение.

Попался у нас как-то на воровстве из-за укладок с формой парень из соседнего взвода. Впрочем, давно за ним такое подозревали, однако поймали с поличным только на третьем курсе. Сразу же отчислили из системы, хотя он тоже был спортсменом, целый мастер спорта международного класса по подводному плаванию, чемпион Европы среди юниоров.

Постоянно первые места на всех соревнованиях занимал для училища. Но отчислили влет, даже ахнуть не успел.

Он еще потом попробовал восстановиться в училище и доучиться, начальство решило бывшую роту спросить, что мы думает о подобном варианте. Мнение оказалось единогласное – воровство не прощается никогда, с такими товарищами офицерам точно не по пути.

«Так что посмотрю, как с подобным делом в выбранном ПТУ окажется».

Однако пора ответить отцу на его слова, раз уж его совсем не убедили мои рассказы о смерти Брежнева и недолгом правлении остальных патриархов КПСС. Все мои знания начнут реализовываться только в ноябре, а сейчас еще начало марта, поэтому требуется что-то более близкое по временному промежутку.

Придется доставать что-то из семейных секретов и рассказывать отцу, что я данные сны увидел недавно. Наши разговоры с ним до сегодняшних времен я уже давно позабыл, да еще не рассказывал мне отец ничего из того, что я знаю теперь.

Ничего про историю семьи, ее украинской ветви, где немало всякого трагичного случилось по жизни.

– А, давай, отец, я расскажу тебе еще один сон, а ты сам сможешь оценить, насколько сны мне показывают правду.

– Давай. Расскажи. Потом я тебе расскажу, как у тебя жизнь после ПТУ пойдет, – не сдается отец, однако не подозревает того, что я сейчас выложу ему самому.

– Приснился мне сон, как вы с дедом Романом провожаете тебя на поезд в Ленинград, времени еще несколько часов до его отправления, вы на станции Ржевусской уже оказались, взяли бутылочку и закуску в буфете на вокзале.

Отец смотрит на меня с немалым удивлением, и я продолжаю рассказ:

– Вот тогда дед тебе и расскажет, как он избежал лагерей после войны. Почему, будучи сыном расстрелянного врага народа, попав в окружение под Киевом, когда он смог добраться до своей деревни и семьи живым. Еще прожив в оккупации почти три года, был снова призван нашими после освобождения в армию зимой сорок четвертого года. Однако умудрился контуженым еще в плен попасть к немцам, почему он не был отправлен в лагеря? При том, что работал он у фермера в Шварцвальде и освободили его американцы, когда из двухсот человек в СССР захотели вернуться только пятеро, как по его рассказу. Почему его не осудили, хотя обычно хватало для приговора только одного плена? А у него и ЧСВН, и окружение, и два с половиной года оккупации, потом в плен попал, да еще американцы освободили? Ну, ведь стопроцентный шпион, так должны были особисты подумать. Не знаешь о таком? – интересуюсь я у отца, но он удивленно молчит.

Похоже, поражен в самое сердце моим рассказом и даже не знает, как реагировать на настолько сокровенные тайны семьи, которые оказались в открытом доступе теперь, то есть я про них откуда-то знаю.

Людей, чье детство пришлось на правление товарища Сталина, на кривой козе не объедешь и тайны из груди не вырвешь, даже на смертном одре, как у моего отца. Тем более его родного деда расстреляли в Умани в тридцать седьмом году, по доносу, возможно, спасающих свои жизни бригадира и председателя колхоза. Дед работал простым конюхом, правда, был поляком по происхождению, а заявление в НКВД на него написали украинец с евреем. В Борщаговке сорок процентов населения посещали синагогу, оставшихся пополам делили католический храм и православная церковь.

Когда на Украине открыли архивы КГБ, дед не поленился и съездил в Киев, где получил возможность ознакомиться с делом своего отца и точно узнал, кто же из односельчан написал донос.

Не знаю, пришла ли тогда жесткая разнарядка на поиск врагов народа или то, что одна из лошадей случайно сломала ногу в ничем не огороженной яме, послужило поводом для доноса, но такова историческая правда. Сами доносчики к тому времени в селе уже не проживали, как их потомки, так что мстить оказалось некому. Но прокатившаяся волна поджогов и даже убийств заставила новые киевские власти быстро прикрыть свободный доступ к архивам, насколько я слышал от отца.

Все свои знания я выкладываю отцу под видом приснившегося мне в одну из недавних ночей, все то, что он сам расскажет мне примерно через тридцать пять лет, о чем сейчас и сам еще полностью не знает.

– Так почему же деда Романа не посадили, когда он вернулся из Германии? – только один вопрос задает мне отец.

Похоже, теперь он поверил в вещую силу моих сновидений сразу и окончательно, что мне и требуется.

– Собирались, конечно, да только у него нашелся свой железный аргумент. Он достал из обмотки на ноге сохраненный в плену комсомольский билет, ну то, что от него осталось. Поэтому все обвинения сняли.

Отец, похоже, сильно встревожен тем, что я знаю столько всякого разного из истории семьи. Сам-то он мне рассказал про расстрелянного деда только через тридцать лет после крушения социализма, а сейчас просто не понимает, откуда у меня настолько опасная информация взялась.

Придется ему поверить в мои вещие сны, деваться некуда. Поэтому он пока перестает меня уговаривать остаться в школе и снова уходит обдумать мой рассказ. Мой новый рассказ явно заставил отца задуматься серьезнее.

Я даю ему прийти в себя, но очень хочу посмотреть, что отец сможет придумать для дальнейших уговоров. Пока же ухожу гулять с Юлечкой. День на улице такой весенний, солнышко светит, хорошенькая девчонка смеется над моими шутками – что еще требуется молодому парнишке для счастья.

Моему пожилому сознанию тоже нравится продолжать жить, даже в новом-старом теле, когда еще все впереди и никакая совесть о неправильно принятых когда-то решениях не напоминает по ночам.