Текст книги "Пушки царя Иоганна"

Господа сенаторы оказались в крайне неудобном положении. Дело в том, что пока они столпились у гроба покойного гетмана, мне принесли кресло, в которое я уселся. Они же продолжали стоять у гроба, а вернуться на свои места им было неудобно. Я же и не думал приглашать их сесть, откровенно забавляясь их неудобством.

– У нас есть грамоты, удостоверяющие наши полномочия, – попробовал возразить Сапега.

– Вот как, и кому же они адресованы?

– Вам, ваше королевское высочество.

– Кому-кому?

– Великому герцогу Мекленбурга.

– Вот и поезжайте с ними в Мекленбург. Право же, не понимаю, что вы делаете с этими документами на Среднерусской возвышенности.

– Где? – выпучил глаза канцлер.

– Посреди русского царства, – чертыхнувшись про себя, пояснил я.

– Мы не знаем никакого русского царства! – окрысился глава польского посольства. – Есть Великое княжество Русское, входящее в состав нашего государства, и есть варварское Московское царство, которое вы вероломно захватили.

– Вот, значит, как вы заговорили? Что же, видит бог, я этого не хотел. До свидания, господа, на сегодня переговоры окончены, а завтра их продолжат пушки.

– Погодите, ваше королевское высочество… – попробовал привлечь мое внимание Новодворский.

– Вы что-то хотели, ваше преосвященство?

– Пан герцог, но ваши условия неприемлемы! – заявил он почти жалобным голосом.

– В какой части?

– Мы не будем платить контрибуцию!

– Значит, по поводу Смоленска, Чернигова и прочих городов возражений нет?

– Нет, то есть – есть… то есть… – совершенно запутался епископ. – У нас нет таких полномочий от сената Речи Посполитой.

– Как вам не стыдно! Пытались выдать себя за полномочных послов, а на самом деле…

– Но мы и есть полномочные послы.

– Послушайте, панове, если вы прибыли послами, то давайте заключать договор. Условия я вам назвал. Если же вы явились, чтобы воевать… я распоряжусь, чтобы вас погребли согласно вашему сану.

Оставшись одни, сенаторы с тревожным видом обступили Сапегу. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, пытался смотреть в сторону, но куда бы он ни устремлял взгляд, отовсюду на него с укором глядели глаза панов комиссаров.

– Что вы на меня так смотрите?.. – глухо спросил канцлер.

– Вам не следовало так разговаривать с герцогом, – выразил всеобщее мнение Гонсевский.

– Я знаю, – тяжело вздохнул тот в ответ, – но он меня вынудил.

– Верно: вы сделали ровно то, что он хотел. Вы оскорбили его в присутствии множества людей, после того как он великодушно и благородно вернул нам тело пана гетмана для погребения. Теперь он в своем праве.

– Вы думаете, он пойдет на крайние меры?

– Это война, пан канцлер, в ней не бывает крайних и не крайних мер.

– Но мы – послы!

– Нет, ясновельможный пан, мы вели подкрепление к войску покойного гетмана. У нас укрылся после поражения раненый королевич. Герцог ясно дал нам понять: либо мы послы и принимаем его требования, либо мы воюем, и – вае виктис[63]63
  vae victis – горе побежденным (лат.).


[Закрыть].

– Паны сенаторы, – окликнул их командовавший почетным караулом ротмистр, – прошу прощения, что прерываю ваши милости, но московиты отпустили нескольких наших.

– Кого «наших»? – не понял Гонсевский.

– Ну, я хотел сказать, пан рефендарий – нескольких пленных шляхтичей.

– Приведите их сюда, – велел Сапега.

Повинуясь приказу, караульные скоро подвели к сенаторам нескольких человек в некогда нарядных, но теперь совершенно оборванных одеждах.

– Кто вы, панове?

– Вы не узнаете меня?.. – глухо спросил самый молодой из них, поправляя повязку на лбу.

– Пан Адам Казановский? – с трудом узнал его канцлер.

– Да, это я, а также пан Бартоломей Ленцкий и пан Юницкий.

– Откуда вы?

– Из московитского плена, как видите. Герцог сказал, что королевич Владислав очень плох, и, возможно, ему станет легче, если он увидит меня. Поэтому он любезно…

– Черт бы побрал этого мекленбургского дьявола и его любезность! – не выдержав, заорал канцлер. – Сначала он пообещал угостить нас ядрами из своих пушек, а теперь проявляет милосердие к раненому королевичу.

– Он и вправду так плох? – встревоженно спросил Казановский.

– Все в руках Божьих, – вздел руки к небу Новодворский, – а скажите, пушки герцога и вправду так страшны, как о них говорят?

– Ваше преосвященство, – выступил вперед Ленцкий, – я служу уже много лет и дрался с немцами, турками, шведами и конечно же московитами, но никогда не видел ничего страшнее. Не знаю, какой демон научил герцога и его людей этой премудрости, а только если они примутся за ваш лагерь хорошенько, то он и часа не продержится.

– Как вы попали в плен?

– После поражения нашего войска под Можайском, мы отходили к Литве, но на нас обрушился этот проклятый перебежчик Валуев. Нас было почти тысяча, и никому не посчастливилось уйти. Я лишь чудом выжил.

– А вы? – обернулся Гонсевский к Юницкому.

– Я отступал в отряде пана Казановского-старшего, возглавившего войска после смерти Ходкевича и исчезновения его высочества. Мы уже почти добрались до Литвы, как нас перехватили войска Прозоровского.

– Кому-нибудь удалось уйти?

– Не знаю, я был ранен в самом начале боя и не видел, чем все кончилось, однако слышал от московитов, что какой-то части наших жолнежей удалось спастись и добраться до границы. Там стоит отряд Храповицкого, и московиты не рискуют соваться слишком уж близко.

– Пан Якуб верен себе, – хмыкнул канцлер, – обещал, что не выступит против герцога, и стоит на рубеже. Ладно, ступайте в лагерь, господа, вам надо отдохнуть.

– Шах и мат!

– Вы что-то сказали, пан Гонсевский?

– Шах и мат, – повторил рефендарий с мрачным видом.

– О чем вы?

– Вы не играете в шахматы, пан канцлер?

– Играю, но при чем тут это!

– Иоганн Альбрехт, или как там теперь его зовут, поставил нам шах и мат.

– Каким образом?

– Если бы эти трое были больны чумой, они нанесли бы куда меньше вреда.

– Да почему? Вы говорите загадками!

– Никаких загадок, пан канцлер, просто не пройдет и часа, как даже последний кашевар в нашем лагере будет знать, как смертоносна мекленбургская артиллерия, и что все наши войска уничтожены московитами. Никакого боя завтра не будет, ибо наши же жолнежи потащат нас к герцогу заключать мир.

Закончив переговоры, я направился в наш лагерь, где тут же приказал собраться всем командирам полков. Те, впрочем, ожидали моего вызова и вскоре собрались.

– Что у тебя, Рутгер? – без лишних предисловий обратился я к Ван Дейку.

– Пушки готовы, припасов к ним довольно, – лапидарно отозвался голландец.

– У тебя, Анисим?

– Все готово, государь, – хитро ухмыльнулся Пушкарев, – как солнце сядет, разожжем столько костров, что ляхам небо с овчинку покажется. Подумают, что вся ногайская орда к нам на помощь пришла.

– Корнилий?

– И мы готовы, ваше величество, – поклонился мой бывший телохранитель, – ни одна мышь не проскочит.

– Угу, королевич с этим проклятым ксендзом немного крупнее мышей, но проскочили!

– Меня здесь не было, – пожал плечами Михальский.

– Не гневайся, государь, – пробасил Вельяминов, – на свою беду сюда Владислав пробрался. Ладно ведь все получилось.

– Может, и так. Про запорожцев вести есть?

– Есть, как не быть! Прорвались, проклятые, через засечную линию и хотели уже дальше идти, да прослышали про то, как ляхи под Можайском оконфузились, да и встали.

– Выжидают, чем дело кончится?

– Конечно! Это же такое крапивное семя, хуже татар.

– Хуже не хуже, а просто так их отпускать нельзя.

– Позволено ли мне будет спросить ваше величество, – подал голос Корнилий, – что вы хотите предпринять?

– Сам не знаю, – пожал я плечами, – надо бы и поучить панов-атаманов, чтобы в другой раз и носа не казали в нашу сторону. Однако так, чтобы не переусердствовать. И лучше всего, чтобы брат мой Сигизмунд, а также все сенаторы в Речи Посполитой были уверены, что казаки их предали и со мной сговорились.

– Раз так, – усмехнулся Михальский, – то и делать ничего не надо. Сейчас в Польше начнут решать, кто же виноват в поражении, и лучшей кандидатуры, чем Сагайдачный, им не найти.

– Ты думаешь?

– Конечно, казаки ведь для большинства магнатов и шляхтичей как кость в горле. Особенно когда стоит мир. Вот если случается война с турками или татарами, тогда про них вспоминают, дают им льготы, расширяют реестр, а как только гроза проходит – тут же забывают про свои обещания.

– Это верно, – поразмыслив, согласился я, – самих себя обвинить не с руки, а вот Сагайдачного – за то, что не поспел к сражению – в самый раз.

– Может, его к нам переманить? – прищурился Пушкарев.

– Нет уж, – засмеялся я, – хватит с меня одного прохиндея!

– Грех тебе так говорить, царь-батюшка, – состроил умильную рожу Анисим, – уж я ночи не сплю, все думаю, как твоей царской милости услужить.

План наш полностью удался. Едва занялся рассвет, из польского лагеря прискакали парламентеры, уведомившие мое царское величество, что ясновельможные паны комиссары согласны на все мои условия и готовы подписать мирный договор. Польско-Литовская сторона соглашалась вернуться к довоенным границам и вернуть все захваченные ранее русские земли. За мной признавался царский титул, а в договоре вместо привычной для поляков Московии было написано «Русское царство». Согласны они были на обмен пленными, а также контрибуцию. Последняя была заявлена как компенсация за похищенные из московского кремля ценности. Правда, Александр Корвин Гонсевский клялся, что среди вывезенного в Польшу имущества не было шапки Мономаха, но взамен они соглашались уступить московскую корону, изготовленную для Владислава. После заключения мира, мы еще раз встретились с ним. Королевич был все еще плох, хотя его состояние, по словам О’Коннора, внушало куда меньше опасений, нежели при первом визите.

– Прощайте, кузен, – сказал я лежащему в кровати королевичу, – надеюсь, в другой раз мы встретимся в более приятной обстановке.

– Как знать, – отозвался он слабым голосом, – может, в следующий раз я буду более удачлив.

Намек на нашу стычку в бою был более чем прозрачен, но я лишь улыбнулся в ответ.

– Благодарю вас, – продолжал Владислав, – за то, что вы отпустили моего друга, пана Адама.

– Не стоит, кузен, вряд ли он смог бы быть мне полезен в той же степени, как вам.

– Могу я задать вам один вопрос?

– Сколько угодно, друг мой.

– Скажите… – Королевич неожиданно приподнялся и с жаром спросил: – Ведь это вы были тогда?

– О чем вы?

– Это вы – фон Кирхер?

– Не знаю, о каком фон Кирхере вы толкуете, – усмехнулся я, – однако хочу дать вам совет. Осмотрительнее набирайте свои войска и уж, конечно, следите за порохом.

Эпилог

Эх, слышали бы вы, каково били колокола на звонницах московских храмов, когда встречала столица царское войско! Видели бы вы, как радостно встречали государя ее жители! Нет, не были вы тогда в Москве, а то бы и детям и внукам своим рассказывали о том, как праздновала православная Русь победу над извечным врагом. Вышли царскому войску навстречу и стар и млад. Впереди в парадных ризах шло духовенство, за ним следом разодетые в богатые шубы и горлатные шапки бояре и прочий служивый люд чином поменьше. А простого народу и вовсе море целое было. На всех заборах и деревьях стаями сидели вездесущие мальчишки. Купцы, мастеровые, крестьяне, приехавшие в столицу на торги, просто обыватели – все вышли встречать. Мужики, бабы, молодые парни и девки – всем было любопытно взглянуть хоть одним глазком на государя и его армию. И то сказать – было на что посмотреть! Кирасиры в блестящих и рейтары в вороненых латах, драгуны и солдаты в одинаковых заморских одеждах. Стрельцы в цветных кафтанах и с бердышами на плечах.

Государь, увидев духовенство, спешился и, приложившись к вынесенной ему иконе, долго и усердно молился, а вместе с ним и все его воинство, а также и весь встречающий люд. Бояре тоже молились, мелко крестясь и перешептываясь между собой.

– Ишь ты, мир заключил, – негромко, но так, что многие расслышали, буркнул князь Лыков, – а думу-то боярскую и не спросил.

– Ничто, – тут же отозвался Черкасский, – он еще найдет, что спросить… и с кого!

Многие из присутствующих про себя поежились, иные ухмыльнулись, но вида не подали ни те ни другие, продолжая стоять с постными лицами.

– Что-то Михальского не видно, – озабоченно спросил Романов. – Где его, антихриста, носит?

– Кто знает, – с деланым сочувствием отозвался Хованский, – может, он уже у тебя на дворе?

– Чего это вдруг? – испугался боярин.

– А кто до бунта допустил?

– А чего это я допустил! – окрысился тот. – Я наоборот, сразу же людей поднял и посек бунтовщиков…

– Надо было Пронского вместе с людишками его – имать, и в железа́, а то они языками трепали, да до греха-то и довели народ.

– Так посадили под арест князя Петра…

– Поздно посадили! Вон сколько беды от их болтовни приключилось. Я чаю, за Лизку Лямкину с дочкой государь спросит.

– Вельяминов чего-то волком глядит…

– Твой бы терем подпалили – ты бы еще не так глядел.

– Думаешь, знает уже?

– Уж конечно, нашлось кому доложить.

– Да ведь потушили терем!

– Так то стрельцы потушили, когда бунтовщиков от слободы отогнали, а не ты. А уж куда его сестра делась – и вовсе никто не ведает.

– Ой, беда-то какая…

Закончив молиться, я встал и направился к стоящим кучкой думцам. Те, ни слова не говоря, повалились в ноги и уткнулись бородатыми рожами в землю. Стоящий рядом Никита, казалось, был готов кинуться на них с саблей, но сдержался. За спинами бояр выросли стремянные стрельцы во главе с Анисимом, и лица их не выражали ничего доброго.

– Встаньте, – коротко велел я.

Бояре стали подниматься, причем одни, не чуявшие за собой особой вины – сразу же, другие еще бы повалялись, пережидая царский гнев. Дождавшись, пока все встанут, я спросил:

– Ну, рассказывайте, что у вас тут приключилось?

– Виноваты кругом, государь, – выступил вперед Черкасский, – недоглядели. Ратники побитого Пронского как в Москве появились, так стали кричать, сукины дети, что иноземцы тебя предали, оттого и замятня приключилась. Одни сдуру на Кукуй напали, других нечистый на Стрелецкую слободу понес.

– Иноземная слобода стенами огорожена, – сумрачным голосом заметил я.

– Так ее и не взяли, – вступил в разговор Романов. – Сначала стража отбилась, а потом и мы на помощь подошли.

– А…

– То в городе приключилось, – со вздохом ответил боярин на мой невысказанный вопрос. – На карету их напали. Видать, по должникам ездили.

– Девочку нашли?

– Нет, государь, ищем покуда.

– Так зачинщик – Пронский?

– Нет. Он как узнал, что бунт приключился, тоже со своими людишками бросился с бунтовщиками биться, да только поздно было уже.

– А кто?

– Ивашка Телятевский, чтобы ни дна ему, ни покрышки!

– Нашли?

– Прости, государь, как сквозь землю провалился, проклятый.

– Не вели казнить, государь, вели слово молвить, – выступил вперед Лыков.

– Говори, Борис Михайлович.

– Моя то вина, – скорбно вздохнул князь. – Упустил главного супостата.

– Как так?

– На двор его напали тати, – пояснил Черкасский. – Большая драка была! Всех татей посекли, а главарь утек.

– Племяша моего, молодого князя Щербатова, едва до смерти не убили, – снова подал голос Лыков.

– А что это он не в полку был?

– На линию его посылали по службе, – тихо сказал мне Никита, несмотря на горе, ничего не забывающий и не упускающий. – Как вернулся, полк уже в походе был.

– Что до твоего терема, Никита Иванович, то его стрельцы отбили и пожечь не дали. А вот где твои домашние укрылись, пока не ведаю.

В принципе, если не считать нескольких мелких деталей, обо всем произошедшем я уже знал. Кто-то умело воспользовался паникой, возникшей после прибытия беглецов из полка князя Пронского, и спровоцировал бунт. Иноземцев в Москве никогда особенно не любили, а уж после Смуты тем более. Так что призыв: «Бей немцев!» упал на благодатную почву. Как это обычно бывает в таких случаях, сначала оставшиеся ведать город думцы впали в ступор, но затем пришли в себя и стали действовать. Взявшие на себя руководство Романов с Черкасским подняли оставшихся стрельцов с немногочисленными поместными и разогнали толпы бунтовщиков, после чего занялись сыском. Так что волнения довольно скоро прекратились, но вести о них распространились и едва не привели к печальным последствиям. Впрочем, взяв ситуацию под контроль, бояре тут же уведомили об этом меня, и на переговорах с поляками это никак не отразилось. А возвращение в Москву отбитых у врага наших пленных окончательно принесло успокоение в сердца и мысли столичных жителей. Но все же меня не отпускала мысль, что есть во всей этой истории какая-то недоговоренность. Какая именно, я еще не знал, но был уверен, что рано или поздно все равно докопаюсь до истины.

– Ладно, не будем людям праздник портить, – вздохнул я, – все же не каждый день такие победы случаются. Пусть порадуются, благо есть чему.

Бояре, облегченно вздохнув, понятливо закивали и бросились заниматься своими прямыми обязанностями. Затрубили трубы, и войска двинулись внутрь города. Сначала кавалерия, затем повезли захваченные у врага пушки, причем рядом с ними шли глашатаи и, громко крича, объясняли собравшимся, что это за орудия и при каких обстоятельствах они перешли в наши руки. Дойдя до кремля, процессия разделилась: трофеи отправились в Пушечный двор, стрельцы и рейтары двинулись к своим домам, а люди начальные во главе со мной отправились сначала в собор, а лишь затем, отстояв службу, смогли разойтись.

На Москву уже спустилась ночь, когда я наконец освободился. Придворные приготовили для меня и моих приближенных баню и готовились накрыть на стол, однако сил выдерживать томительную неизвестность больше не было. Хотелось хоть какой-то ясности, и поэтому я с Никитой, Анисимом и небольшой свитой тайком покинули кремль и поскакали напрямую в Кукуй. Где-то в стороне гремели радостные крики, а мы, терзая бока коней шпорами, стремительно неслись к цели нашего путешествия.

Завидев нас, часовые тут же открыли ворота, и мы, не останавливаясь, промчались до самой лютеранской кирхи. Спрыгнув с коня, я ворвался внутрь и остановился как вкопанный. Посреди молельного зала, распространяя вокруг явственный запах тлена, который ничто не могло перебить, стояли три гроба. На нетвердых ногах я прошел к ним и, стиснув зубы, заглянул внутрь. В первом лежало тело Курта Лямке. Говоря по совести, при взгляде на него я не испытал особых чувств. Еще один солдат, павший в еще одном сражении. Наверное, я становлюсь циником, а точнее, давно им стал. В среднем покоилась Лизхен, и я задержался рядом чуть дольше. Похоже, над ее лицом хорошо потрудился бальзамировщик, но все равно были видны следы, оставленные нападавшими. Постояв минуту, я двинулся дальше, и тут мои ноги едва не подкосились. Старый Фриц лежал с таким невероятным спокойствием на лице, что казалось, будто он не умер, а лишь на минуту прилег отдохнуть от множества дел, выпавших на его долю. Не в силах стоять, я опустился рядом с гробом и застыл.

– Крепитесь, ваше величество, – раздался голос незаметно подошедшего патера. – Ваши близкие сейчас в лучшем из миров.

– Это плохое утешение, святой отец, – пробурчал я в ответ. – Мой Фридрих не заслужил такого конца.

– Не говорите так, мой кайзер, – мягко возразил тот, – я хорошо знал старину Фрица и могу вам точно сказать, он был бы доволен. Старик всегда хотел умереть за вас и очень переживал свою немощь. Я был на месте, где все случилось, и могу сказать, что это была славная битва. Они с Куртом не отступили ни на шаг и дрались до последнего, защищая госпожу Элизабет и маленькую Марту.

– Может, вы еще скажете, где она?

– Я не знаю, где ваша дочь, но говорят, ее вырвал из рук нападавших и увез какой-то драгун. Я уверен, что она жива и скоро найдется.

– Мне бы вашу уверенность, святой отец… Кстати, вы довольно живо рассказывали о последнем бое старого Фрица.

– Я не всегда был священником, мой кайзер. Вы меня не помните, но я когда-то служил в том же эскадроне, где вы начинали службу.

– Святоша Рудди?..

– Да, ваше величество, именно так меня и называли.

– Вы были хорошим рейтаром.

– Пастор из меня получился не хуже, – одними губами улыбнулся бывший наемник. – Это я настоял, чтобы их не хоронили без вас.

– Вы все правильно сделали, отец Рудольф, но теперь предайте эти тела земле. Они заслужили покой.

Договорив, я снял с пояса кошелек и передал его священнику, после чего сразу же вышел. Мои спутники терпеливо ожидали меня, и я вдруг отчетливо увидел, как осунулись и посерели лица Никиты и Анисима.

– Про твоих-то что слыхать? – спросил я у Пушкарева, припомнив внезапно, что его терем с лавкой стояли рядом с вельминовским.

– Поехали посмотрим, – пожал плечами тот, – авось чего сыщем.

– Ты деревянный, что ль, – скривился от душевной боли Никита, – не чувствуешь ничего, ровно чурбан!

– Может, и деревянный, – не стал спорить полуголова, и что-то в его безмятежном виде так меня удивило, что я, ни секунды не медля, вскочил в седло.

Кривые улочки Стрелецкой слободы были переполнены вернувшимися домой стрельцами и телегами из полкового обоза. Кое-где навзрыд рыдали женщины, как видно, оплакивая павших в бою. В других местах стрельцы деловито таскали с повозок привезенные домой трофеи, а в третьих уже рекой лилось хлебное вино и раздавались разухабистые песни.

Чернобородый Семен, получив разрешение от полусотника, прихрамывая, отправился домой. Лошади у него не было, так что добычу пришлось тащить на себе в перекинутом через плечо узле. Впрочем, последний был невелик, и стрелец, отказавшись от предложенной ему помощи, бодро ковылял по улице. Поначалу по давней своей привычке бухтел, дескать, мало выделили за таковой-то поход. И то сказать, разве это доля для пораненного в сече? Два польских жупана, не слишком испачканных кровью, несколько пар исподнего да справные сапоги на немецкий манер! Всякий сведущий человек скажет, что это курам на смех, и Семен не преминул излить желчь на товарищей, деливших добычу. Однако с каждым шагом, приближавшим его к дому, лицо служивого разглаживалось. Припрятанные им несколько драгоценных перстней, срезанных с убитых, украшенный серебром кинжал и, самое главное, полный кошель диковинных золотых монет приятно грели душу. «Корову куплю и лошадь. А лучше две коровы… хотя что там коровы, это же теперь можно в торговлю удариться али еще чем заняться, – размышлял он над своей удачей, – тут главное, не обмишулиться и все хорошенько обдумать!»

У ворот его никто не ждал, и стрелец снова почувствовал злобу. Как же так, он раненый из похода с добычей, а домашним и горя мало! Открыв калитку, он сбросил узел на землю и зычно заорал:

– Эй, где вы там! Маланья, выдь сейчас же!!!

Жена, худая женщина с поблекшим лицом, испуганно выскочила на крыльцо и тут же с поклоном бросилась к мужу. За ней следом выбежали дети, но не кинулись к отцу, а нахохлившись, встали у двери, с тревогой наблюдая за происходящим. Пока мать с поклонами встречала своего кормильца, младший тихонько шепнул сестре:

– Видать, тятенька не пошел в кабак.

– Значит, бить будет! – со вздохом отвечала старшая.

– Что-то неласково вы меня встречаете, – ощерился Семен на своих домашних, – даже кобель не показался!

– Издох Серко, – робко возразила ему жена.

– Давно? – насторожился хозяин.

– Вчера еще. Скулил бедолага и на амбар рычал, мы уж думали, хорь там завелся…

– Без собаки худо, – задумчиво протянул Семен, – того и гляди лихие люди залезут!

– Да чего брать-то у нас, – горестно вздохнула супруга, тут же вызвав гнев у мужа.

– Но-но! Глянь, чего принес. А назавтра пойду к казначею, сказывали, за поход да за рану еще и серебра отсыпят…

– Да ты ранен! – переполошилась Маланья.

– Нет, я на палку от нечего делать опираюсь! Лучше иди на стол собери, а то отощал в походе, – с немалым раздражением в голосе отвечал ей Семен и обернулся к детям. – А вы занесите пищаль с бердышом в дом, пока я гляну, кто там у нас завелся.

– Да готово уж все…

– Делайте что велено!

Дети, ни слова не говоря, тут же кинулись и, подхватив отцовское вооружение и узел с тряпьем, поволокли их внутрь дома.

– Может, еще и не станет драться, – шепнула сестра младшему, согнувшись от тяжести.

Дав поручения домашним, Семен скорым шагом пошел в амбар. Хорек, даже если и вправду завелся, совершенно не интересовал стрельца. Главное было хорошенько припрятать драгоценную добычу, чтобы даже жена не знала о ней и никому не рассказала ненароком по женской своей глупости. Внутри было сухо и пахло сеном. Задумавшись, куда бы лучше сунуть заветный кошель, стрелец на секунду застыл и тут же развернулся, уловив краем глаза какое-то движение. Рука его сама собой легла на рукоять сабли, но выхватить ее он не успел, поскольку в грудь уперлось дуло пистолета.

– Не шуми… – очень тихо, почти шепотом прошипел стоящий перед ним человек, одетый в какую-то рвань.

– Ты кто?!

– Не узнал?.. – прошипел тот в ответ и как-то по-змеиному ухмыльнулся.

У стрельца в ответ совсем опустились руки, ибо на него смотрел не кто иной, как всеми разыскиваемый Иван Телятевский. Мало кто теперь признал бы в этом оборванце прежнего спесивого и богатого дворянина. Но Семен встречался с ним прежде и навсегда запомнил его лицо.

– Укрой меня, – вкрадчивым голосом прошептал ему бунтовщик.

– Да как же я тебя укрою? – изумился тот. – Тебя же все ищут!

– А ты постарайся! Ведь ежели меня схватят, то я молчать не стану.

– О чем ты?

– Запамятовал? – В голосе Телятевского прорезалось ехидство. – Так тебе палачи враз напомнят, кто тогда ночью сигнал подал, что Ивашка Мекленбургский в Кукуй едет!

– Господь с тобой, – взмолился стрелец, – не знал я, что вы задумали! И никогда ни словом, ни делом, ни помыслом даже не злоумышлял про государя!

– Ишь как заговорил! То не иначе, как антихристом его звал, а теперь, значит, – государь!

– Тише ты, – принял решение Семен, – схороню я тебя до поры! А как все утихнет, то и вывезу из Москвы.

– То-то же, – отозвался незваный гость, – а теперь принеси мне хоть хлеба кусок. Какой день не евши…

– Сейчас-сейчас, – засуетился хозяин, – принесу, нечто я без понятия.

В голове стрельца молотом била мысль, что как бы он ни прятал Телятевского, его все одно сыщут, а вместе с ним непременно найдут и Семенову добычу, похоронив надежду на богатую жизнь. Это еще если на дыбу не потянут, на что, к слову говоря, надежды никакой не было.

– Только ты это… – продолжал он, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой истории, – поднимись наверх, там не бывает никто. А то тут заметит кто ненароком. А я тебе сейчас еды принесу.

Слова его, очевидно, показались беглому дворянину основательными, и потому он не стал перечить и встал на лестницу. Поднявшись на пару ступенек, он вдруг почуял что-то неладное и обернулся, но было поздно. Стрелец уже схватил стоявшую в углу слегу и с размаху опустил на голову Телятевского. Удар был так силен, что под бунтовщиком хрустнула лестница, и он с немалым грохотом шмякнулся на пол. Семен же продолжал остервенело лупить по бездыханному телу, пока его орудие не сломалось. Все было кончено – переломанное тело Телятевского лежало так, что не оставалось ни малейших сомнений, что он мертв. Теперь оставалось решить, что делать с трупом.

– Не буду тебя выносить, – хрипло заявил он, обращаясь к покойнику, – тут закопаю. Сроду никто не сыщет!

Забросав тело дворянина всяким хламом, он собирался уже выйти, как вдруг в голове мелькнула мысль: «А ведь сей тать не мог с пустыми руками прийти, наверняка что-то припрятал!» Быстро обшарив амбар, Семен скоро нашел искомое: небольшой куль из рогожи с тяжелым свертком внутри. Торопливо развернув его, стрелец вытащил на свет причудливо изукрашенный ларец. Затаив дыхание, он непослушными пальцами нащупал хитрый замок и случайно нажал на пружину. Неожиданно тяжелая крышка поддалась, и заглянувший внутрь Семен едва не ослеп. На дне ларца лежала богато украшенная драгоценными камнями и сканью шапка с собольей оторочкой, а верхушку ее венчал золотой крест.

Когда жена и дети, обеспокоенные долгим отсутствием хозяина, зашли в амбар, они застали престранную картину. Чернобородый Семен с восхищением в глазах рассматривал диковинный ларец, не обращая никакого внимания на вошедших. Наконец он повернулся к ним и почти с мукой в голосе выдохнул:

– Слово и дело государево!..

В отличие от Кукуя, Стрелецкая слобода пострадала куда сильнее, правда, не вся, а только та ее часть, где имели жительство начальные люди. Терем Вельяминова носил явные следы пожара, а от усадьбы Михальского и вовсе осталось одно пепелище. Дом Пушкарева тоже пострадал, хотя и меньше других. Похоже, погромщики только-только успели ворваться в лавку, прежде чем их отогнала стража.

– Господи боже!.. – глухо заговорил Никита, увидев всеобщее разорение. – Ну отчего я своих в деревню не отправил, как Корнилий?

– Не печалься раньше времени, дружище, – попытался утешить я его, – найдем мы наших девочек, всю Москву перероем, а найдем!

– Прости, государь, – повинился окольничий, – у тебя свое горе, не меньше моего, а я…

– Да погодите вы панихиду петь, – прервал нас Анисим с легкой усмешкой, – сюда гляньте.

Обернувшись на его слова, мы с Никитой едва не потеряли дар речи. Из открывшихся ворот к нам навстречу выбежали домашние Пушкарева, а с ними Алена, держащая на руках маленькую девочку в сарафане. Приглядевшись к ней, я с немалым изумлением узнал в ребенке свою дочь. Спрыгнув с коня, я на подгибающихся ногах пошел к ним, вытянув руки.

– Сестрица, живая!.. – почти простонал Вельяминов и кинулся было вперед, едва не оттолкнув меня, но вовремя остановился.

Маленькая Марта доверчиво прижималась к девушке и немного испуганно смотрела на нас, а когда я попытался ее взять, едва не заплакала.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза и едва слышно обменивались короткими фразами. Впрочем, мы могли бы обойтись и без слов, настолько красноречивы были наши взгляды. Казалось, что жизнь вокруг нас замерла, и мы остались одни на всем белом свете. Я, Алена и доверчиво прижавшаяся к ней маленькая девочка.

– Намаялась, бедная, – извиняющимся тоном сказала девушка, – всего боится.

– Но… как?

– Судьба, как видно.

– И то верно, от нее не спрячешься.

– А зачем от нее прятаться?

– Ты ведь знаешь, женат я…

– Знаю.

– И дети у меня есть.

– И у нас будут.

– И как жить будем?

– Как Бог даст.

Немного обалдевший от увиденного Никита с немалым изумлением уставился на нас. Затем, видимо, не найдя, что сказать, прочистил горло и, обернувшись к Анисиму, почти прорычал: –Так ты знал?!

– Простите, государь, и ты, господин окольничий, – повинился тот с хитрой усмешкой, – знал! Только до поры молчать решил, уж больно у вас двоих недругов много. А так – не знает никто, и ладно.