Текст книги "Пушки царя Иоганна"

– Никита, – воскликнул я, ухмыльнувшись от подобной наглости, – спроси у господ сенаторов, где это меня так сильно разбили, что высказывают такие претензии?!

– Ясновельможный пан герцог, – тоже воскликнул Сапега, – именно такие инструкции дал мне наш всемилостивейший и христианнейший король!

– Ну, то, что наш брат Сигизмунд головой скорбен – не новость, – сочувственно отвечал ему я, – но вы, господа сенаторы, до сих пор считались людьми неглупыми. А если это так, то к чему этот балаган?

– А какие условия посчитали бы справедливыми ваше королевское высочество?

– Мое царское величество, – подчеркнул я свой титул, – было бы совершенно удовлетворено следующими условиями. Все, что мое – мое! То есть все земли, города и крепости, которые я взял на шпагу, включая Смоленск, Чернигов, Белую и так далее, остаются в составе русского царства отныне и навсегда. Равно это касается Риги и земель в Ливонии, занятых моим братом королем Густавом Адольфом. Пленные обмениваются все на всех, за исключением тех, кто пожелает остаться на службе в своем новом отечестве. Если Речь Посполитая, в вашем лице, согласится заключить с моим царством оборонительный союз против татар и осман, то я согласен отказаться от контрибуции. В противном случае я полагаю справедливой сумму не менее чем в пятьдесят тысяч талеров единовременно и еще столько же частями в течение пяти ближайших лет.

Услышав мои требования, особенно в части, касающейся выплат, сенаторы поперхнулись, и только епископ Адам Новодворский ошеломленно выдохнул:

– Вы требуете контрибуции в сто тысяч злотых?..

– Вы тоже думаете, что это мало? Вы правы, ваше преосвященство, обычно я оперирую несколько большими суммами, но снисходя к бедственному положению Речи Посполитой, склонен проявить милосердие.

Пока господа комиссары переглядывались, Гонсевский заинтересованно спросил, что я понимаю под оборонительным союзом от турок.

– Это означает, – любезно пояснил я, – что если на наши пределы нападут подданные османского султана, то храброе воинство Речи Посполитой должно прийти к нам на помощь.

– А если на наши?

– Вот тут в зависимости от обстоятельств.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, если извечные враги христианского мира – османы, нападут на вас, желая искоренить истинную веру, то мы непременно придем на помощь к своим братьям-полякам. А вот если война будет спровоцирована неуемными аппетитами некоторых магнатов, вмешивающихся в дела подвластных султану государств, то мы умываем руки.

– То есть мы вам помогать обязаны, а вы нам – нет?

– Ну не хотите же вы, чтобы я воевал за интересы Потоцких, пытающихся посадить на трон в Яссах своих ставленников – Могил?

– Боюсь, это предложение неприемлемо.

– Ну, нет так нет. Давайте вернемся к обсуждению размеров контрибуции.

– Это неслыханно! Мы находимся на вашей земле, а не вы на нашей!!! Кроме того, вы упомянули Чернигов, а он, слава Создателю, занят польскими войсками.

– То, что вы признаете ту землю моей, уже хорошо. Что касается второго пункта, то это недолго исправить.

– Вы угрожаете нам?

– Предупреждаю, пан Гонсевский. Пока – только предупреждаю. Право же, я никогда не хотел этой войны, и ее ход не доставляет мне не малейшего удовольствия. С тех пор как меня избрали царем, я всего лишь обороняюсь и возвращаю земли, незаконно отторгнутые у моего царства. Сам же я совершенно не желаю чужих территорий, ибо дарованная мне Божьим провидением страна и без того обширна и богата.

– Ваш набег на Ригу не выглядел обороной, – прищурился рефендарий.

– А разве я получил хоть пядь земли в Ливонии?

– Вы получили миллион злотых!

– Гнусная клевета! Эти мерзкие бюргеры обманули меня и заплатили едва ли половину этой суммы. К тому же большая ее часть была выплачена настолько некачественной монетой, что мне даже неудобно признаваться в своем промахе. Поэтому предупреждаю сразу: если мы договоримся о контрибуции, то я буду настаивать на тщательнейшей проверке, как веса монет, так и содержания в них драгоценного металла.

– О, могу успокоить ваше королевское высочество, в этой проверке не будет необходимости.

– Мы заключим союз?

– Нет, конечно; просто вы в любом случае не получите ни гроша!

– Вы не поверите, но именно так мне сказал рижский бургомистр при нашей первой встрече.

– Тот, который обманул вас при расчете?

– Да, именно он. К сожалению, он теперь подданный моего брата короля Густава Адольфа, и я не могу его повесить. Все-таки мы союзники.

– Я смотрю, – усмехнулся Сапега, – союзники не поспешили вам на помощь.

– Вы правы, ясновельможный пан, однако с подобного рода договорами частенько происходит странное: пока союзник терпит поражение, о них все забывают. Но стоит ему одержать победу, как все сразу же вспоминают о своих обязательствах. Особенно если от их выполнения ожидаются некие преференции.

– Вы надеетесь на помощь короля Швеции?

– Я надеюсь на ваше благоразумие, господин канцлер. Король Сигизмунд считает себя еще и королем свевов, готов и вендов[61]61
  Титул шведского короля.


[Закрыть], и это заблуждение уже стоило Речи Посполитой Риги и значительной части Польской Лифляндии. Ваш королевич Владислав с чего-то вбил себе в голову, что он еще и русский царь. И из-за этого множество храбрых шляхтичей остались в поле под Можайском. Поэтому я спрашиваю вас: не слишком ли дорого вам обходятся амбиции этой семейки?

– Но Владислав действительно имеет законные права на московский трон.

– Ухо от селедки имеет ваш королевич, а не права на престол, и вы это знаете. А еще вы знаете, что он неспроста поспешил в этот поход, не дождавшись вас. Он хотел стать царем без вашей помощи и получить абсолютную власть. И если бы ему это удалось, и он стал бы еще и вашим королем, то я бы и ломаного гроша не поставил за шляхетские вольности.

– Вы очень откровенны, ваше королевское высочество, и мне это нравится. Я тоже буду с вами откровенен. Вы одержали одну из самых выдающихся своих побед, признаю это. Но Речь Посполитая может выставить в поле еще не одну такую армию. И даже сейчас к Москве движется войско Сагайдачного, так что, вполне возможно, это была последняя ваша победа.

– Большая часть этого войска – сброд, умеющий только грабить. Они могут доставить немало неприятностей, это верно, но они не принесут вам победы. Казаки пройдутся по моим землям подобно саранче, я в ответ направлю к вам подвластных мне татар. Это может продолжаться довольно долго, но будет ли в этом хоть какой-нибудь прок? Давайте просто заключим мир и покончим с этим. Я вернусь в Москву, вы к себе…

– Вы так торопитесь вернуться в Москву? – громко спросил неожиданно вышедший из толпы поляков Калиновский.

Ксендз был одет как мирянин и выглядел при этом довольно непрезентабельно, но все равно его появление было для меня крайне неприятным сюрпризом, поскольку я был уверен, что он находится при Владиславе и им не удалось еще соединиться с сенаторами. Впрочем, неожиданности только начинались. Вслед за Калиновским показались несколько рослых гайдуков, тащивших носилки, на которых восседал королевич. Костюм его, в отличие от наряда священника, был в порядке, но лицо сильно бледное, и похоже, что он сильно страдал от раны.

– Видите ли, святой отец, – отвечал я с немного натянутой улыбкой, – все дело в том, что я никогда не видел слона.

– Слона?! – не смог сдержать удивления священник, но я уже приветствовал польского принца:

– Рад видеть вас живым, кузен. Надеюсь, вы не слишком пострадали?

– Благодарю, – сухо отвечал он, – как вижу, вы падение с лошади пережили лучше, чем я.

– Вы правы, ваше высочество, уже через несколько минут после падения я вел своих солдат к победе.

– Да, в тот раз вы Божьим попущением одолели нас, – с горечью промолвил принц и поморщился от боли.

– Вы все же нездоровы, кузен; у вас есть лекарь?

– Пустяки, – отмахнулся он, – у меня достаточно сил, чтобы принимать участие в переговорах. Кстати, о каком слоне вы вели речь?

– Видите ли, ваше высочество, я ожидаю прибытия персидских послов, которые в числе прочего везут мне в подарок от шаха несколько диковинных зверей. Им пора бы уже прибыть, а тут вы со своим глупым походом…

– Понимаю-понимаю, – сочувственно вздохнул ставший рядом с королевичем ксендз, – слон – это действительно важно. Он ведь может, чего доброго, пострадать во время бунта.

– Бунта?.. – высоко поднял брови Сапега.

Не знаю, откуда этот проклятый священник получал вести, но судя по всему, его информаторы недаром ели свой хлеб. Услышав это, сенаторы приободрились и стали поглядывать на меня с нескрываемым злорадством.

– Боюсь, вас неверно информировали, – с деланым равнодушием отозвался я, – в Москве действительно были некоторые беспорядки, но они уже закончились.

– Вы уверены?

– Ну, конечно, я отправил в столицу вызволенных мною из плена русских воевод – Шеина, князя Трубецкого и других важных персон – и волнения сразу же успокоились. Они, кстати, и были вызваны ложными известиями о том, что вы расправились с нашими пленными. Узнав об этом, москвичи страшно возбудились и потребовали ответить такими же мерами. Они отчего-то немного недолюбливают поляков. Впрочем, я полагаю, пан рефендарий помнит об этом. Не так ли?

– Надеюсь, с нашими пленными все благополучно? – напряженно спросил Владислав, вскинув на меня глаза.

– Разумеется, – пожал я плечами, – они ведь не в Москве, а в совершенно других городах нашего царства. И пока им ничто не угрожает.

– Слава Езусу, – откинулся тот на спину и закрыл глаза. Похоже, ему и впрямь было нехорошо.

– Господа сенаторы, – обратился я к переговорщикам, – ваш сюрприз удался, но он может стоить здоровья или даже жизни вашему королевичу, посему я полагаю, что для первого дня достаточно. Предлагаю продолжить завтра. Впереди ночь, и у вас есть время обдумать ситуацию и привести ваши желания в соответствие с вашими возможностями, но хочу сказать сразу – есть один пункт, в котором я не уступлю. Я настоятельно требую возвращения царских и церковных реликвий, украденных и вывезенных вами из московского кремля!

С этими словами я решительно встал и, коротко кивнув в сторону носилок принца, двинулся к выходу. Сенаторы тоже поднялись и, поклонившись мне вслед, озадаченно переглянулись.

– Я говорил вам, что его высочеству стоит поберечь себя, – со сдержанным гневом стал выговаривать Калиновскому Сапега.

– Это было желание королевича, – парировал тот, – к тому же нам явно удалось вывести из себя мекленбургского дьявола. Он определенно не ожидал нас тут увидеть!

– Это точно, – усмехнулся подошедший к ним епископ Новодворский, – он даже перестал разыгрывать этот глупый фарс.

– О чем вы?

– Я о поведении герцога. Он только что разбил наши войска, а ведет себя будто… я даже не знаю, с кем его сравнить! Пожаловался на то, что его обманули рижане, и тут же сказал, что ожидает помощи шведов. А закончил требованием вернуть какие-то сокровища. Ей-богу, я решительно ничего не понимаю!

– Все очень просто, – с улыбкой отвечал ему Калиновский, – герцог оказался в крайне сложной ситуации и, растерявшись, делает одну ошибку за другой.

– Или тянет время, ожидая прибытия подкреплений, – хмыкнул Гонсевский.

– Вы думаете? – встрепенулся Сапега.

– Я почти уверен, что он что-то задумал и потому ломает перед нами комедию.

– Имперский князь – и ломает комедию?

– Именно, только смеяться будем не мы с вами.

Вскочив в седло и двинувшись прочь из деревни, я на минуту остановился и, подозвав к себе свитских, с раздражением спросил:

– Где Михальский?

– Не ведаю, государь, – отозвался Вельяминов, – второй день от него вестей нет.

– Плохо, без него тут шляется кто хочет, как у себя дома.

– Господь с тобой: все пути перекрыли – мышь не проскочит, птица не пролетит…

– Ага, а Владислав этот откуда взялся?

– Да пес его знает, латинянина этого. Может, он давно тут?

– Нет, он с войсками был… ладно, разберемся. И это… передайте О’Коннору, чтобы навестил болящего.

– А может, Господь его и без врачебной помощи приберет?

– Да кабы… тьфу, пропасть! Я хотел сказать – полегче на поворотах, он мне родня все же, через жену. Надо куртуазность проявить, сиречь вежество! Ты мне лучше вот что скажи: откуда этот чертов Калиновский про бунт в Москве ведает?

– Вестимо откуда, от соглядатаев…

– Каких еще соглядатаев?

– Да мало ли у тебя латинских выкормышей в академии…

– Подожди, ты про Игнатия, что ли?

– А про кого еще – природный иезуит, а ты его к обучению юношества приставил.

– Но-но, ты опять царской воле перечишь?

– Прости, государь, ты спросил, а я ответил.

Я некоторое время молчал, старательно сдерживая раздражение. Неприязнь Никиты к проректору Славяно-греко-латинской академии новостью для меня не была. Но пока что укорить бывшего падре Игнасио было абсолютно не в чем. Преподавал он на совесть, в подозрительных связях замечен не был, да и заменить его по большому счету было пока некем. Ученые греки, приезжавшие время от времени в Москву, больше чаяли серебра, а не просвещения. Да и фанариоты[62]62
  Фанар – греческий квартал в Стамбуле, резиденция Константинопольского патриарха.


[Закрыть], по моему мнению, были ничуть не лучше иезуитов.

– Государь-надежа, не вели казнить, вели слово молвить! – отвлек меня от размышлений чей-то крик.

Обернувшись, я увидел человека, одетого в причудливую смесь польского и русского костюмов, пытающегося миновать охрану. Это у него плохо получалось, потому что кирасиры из моей свиты встали на его пути стеной.

– Кто таков?

– Помещик здешний, – сорвал он с головы шапку, – Тимошка Шушерин. Нижайше прошу у вашего величества милости!

– Ну говори, – позволил я.

– Пресветлый и ясновельможный государь, – начал тот, путая польские и русские обороты, – на одну только вашу справедливость уповаю…

– Дело говори!

– Конечно-конечно, ваше царское и королевское величество… не во гнев вам будь сказано, но я действительно здешний законный пан, а дьяки вашей милости не хотят этого признавать, и я вынужден влачить жалкое существование и не имею возможности услужить вашему величеству так, как мне этого бы хотелось!

– Ты чего-нибудь понял? – удивленно спросил я Вельяминова.

– Да понять-то немудрено, – усмехнулся окольничий, – дворянин сей в войске королевича был, а теперь, значит, амнистию получил и поместье свое назад желает.

– Да, как это было обещано в грамоте, – с готовностью подтвердил помещик, к которому на мгновение вернулась способность понятно выражаться.

– Раз я обещал – значит, вернут.

– Это если тут никого другого не испоместили… – уточнил окольничий.

– Как можно, – заверещал Шушерин, – это есть моя вотчина! У меня и грамоты на сей счет имеются.

– Ну-ка, покажи, что у тебя за грамоты.

Дворянин помялся и, вытащив из висевшей на боку сумы берестяной футляр, достал оттуда пергамент и с опаской подал Вельяминову. Тот не стал изображать из себя грамотного и тут же передал документ Ртищеву. Дьяк мельком глянул в документ и ухмыльнулся.

– Что там смешного?

– Да как же, государь, ты только погляди, кем сия грамотка выдана.

– И кем же?

– Королем Жигимонтом, в лето одна тысяча шестьсот десятое от Рождества Христова.

– Теперь понятно, почему ее дьяки не признают! – засмеялся Никита.

– Так что с того, – округлил глаза Шушерин, – разве государь не обещал признать все пожалования прежних государей?

– Ты говори, да не заговаривайся! – строго прикрикнул на него Вельяминов. – Когда это Жигимонт нашим законным государем стал?

– Но польский-то круль он законный…

Это заявление показалось нам таким забавным, что мы дружно рассмеялись над насупившимся владельцем села.

– А скажи мне, любезный, – спросил я, отсмеявшись, – не знаешь ли ты, как сюда проник королевич со свитой?

– Знаю, – пожал плечами тот, – я сам их сюда провел.

– Как это?..

– Да так, пан Калиновский попросил и даже заплатил немного пенензов, а я знаю здесь каждую кочку, не то что тропинку.

– И ты после этого не постеснялся ко мне прийти?..

– Конечно, ведь пан ксендз сказывал, что ему скоро надо будет обратно…

– Хм, а скажи мне, дружок, хочешь ли ты снова получить эту чудную деревню в свое владение, уже по моей грамоте?

– Хочу, ваше величество!

– Тогда знаешь, что надо делать…

– Да уж, недаром сказано, что простота хуже воровства, – со смешком сказал Никита, когда я закончил переговоры с Шушериным.

– Не скажи, Никита Иванович, непрост сей помещик. Ой, непрост!

Небольшие отряды поляков и литвин, оставшиеся для блокады Смоленска, не могли контролировать все пути, ведущие в город, а поэтому тамошний воевода Прозоровский, хоть и с опозданием, но получал все необходимые известия. Узнав, что войско королевича разбито, князь ненадолго задумался. В общем, его было не в чем упрекнуть. Город он удержал, на польские посулы не поддался, а то, что они на приступ не пошли… так на все воля Божья! Что же до того, что он до сих пор не сделал ни одной вылазки… так это недолго и исправить. Впрочем, вышедшие ранним утром из Смоленска ратники не нашли рядом с городом противника. Враги тоже узнали о поражении своей армии и не стали искушать судьбу. Князь-воевода, отрядив гонца к царю с известием об одолении супостата, тут же двинулся в погоню.

Немногочисленные польско-литовские отряды, уцелевшие после можайского сражения, уходили в сторону Литвы. Еще совсем недавно бравые шляхтичи ехали по этим местам в составе большого и сильного войска. Каждый вечер после тяжелого ратного труда они отдыхали в богатых шатрах. Устраивали пиры, во время которых кичились друг перед другом своим богатством и знатностью. Многочисленная челядь только и думала, как бы угодить своим хозяевам, и ловила каждое слово, каждый жест, исходившие от господ… А теперь они возвращались домой, как бесприютные странники, прячась от погони. Проклятые московиты, постоянно преследовавшие их, налетали то с одной стороны, то с другой, и польские ряды таяли, как снег по весне. Несколько попыток контратаки кончились плачевно. Многие шляхтичи, решив, что в одиночку пробраться домой будет проще, бежали, бросив своего предводителя. Войска Прозоровского, Валуева и Михальского, казалось, были со всех сторон, а отряд королевича как в воду канул.

В густой чаще леса остановились трое таких беглецов. Один из них – довольно толстый шляхтич, пошарил по сумкам и, достав небольшой сверток, предложил содержимое своим товарищам:

– Возьми, Янек.

Корбут с благодарностью принял у него пищу и обратился к третьему спутнику, в котором довольно трудно было признать теперь первую красавицу при дворе королевича Владислава – панну Агнешку Карнковскую.

– Вам надо поесть… – тихо промолвил он, обращаясь к девушке.

– Спасибо, – так же тихо ответила она, – но я так устала, что не могу есть.

– Вам нужно подкрепить свои силы.

– Зачем?

– Чтобы жить.

– Зачем мне теперь жить? Я навеки опозорена, Владислав меня бросил, а отец умер, да еще и остался без достойного погребения. Мне теперь одна дорога – в монастырь! Да еще и найдется ли среди них хоть один, чтобы принять такую грешницу?..

– Не говорите так!

– Но ведь это же правда. Моя жизнь кончена, и лучше бы мне умереть прямо здесь…

– Если вы умрете, то и мне незачем жить.

– Почему?

– Потому что я… – замялся молодой человек, – потому что…

– Что, Янек?

– Прошу простить меня, что я лезу не в свое дело, – не выдержал пан Криницкий, – да только разве вы не видите, что бедный Ян сохнет по вашей милости! Конечно, вы привыкли общаться с королевичем и его придворными… где уж вам заметить любовь простого шляхтича, служащего у вашего отца. Но только мне он как сын, а потому я не могу спокойно смотреть, как он мучается.

– Это правда? – широко распахнула глаза девушка.

Покрасневший как вареный рак Корбут смог только обреченно кивнуть, а пан Адам продолжал свою речь:

– Да конечно же правда! Говоря по совести, я совершенно не одобряю эту его сердечную склонность и надеялся, что она со временем пройдет, да только, видать, судьба у него такая. Конечно, он бедный сирота и не пара вашей милости, однако и у него есть сердце, и оно скоро разорвется от вашей холодности. И если есть в вас хоть капля христианского сострадания, так прогоните его прочь от себя, чтобы он не видел вас более и не мучился.

– Что ты такое говоришь, пан Адам! – вскричал парень, ошарашенный его речами. – Да я жизнь готов отдать, чтобы только быть рядом с панной Агнешкой и дышать с ней одним воздухом. Видеть ее, знать, что она жива, – и не надо мне в жизни большего счастья.

Разгорячившийся молодой человек вскочил перед своим пожилым приятелем и принялся высказывать ему все что думает, переходя иной раз на крик. Наконец, выговорившись, он обернулся к девушке и застыл как громом пораженный: панна Агнешка, закрыв лицо руками, горько плакала.

– Езус Мария, – воскликнул Янек, – неужто вашу милость так оскорбили мои слова?

– Нет, что ты… просто я думала, что после всего того, что со мной случилось, на меня ни один шляхтич не посмотрит иначе как с презрением.

– Что вы такое говорите, да разве найдется на всем белом свете такой человек, которому пришло бы в голову презирать вас!

– Ты просто очень добр, Янек, на самом деле моя жизнь кончена. Я дурная женщина и никому не нужна. Надеюсь, я смогу вымолить у Господа прощение.

– Простите, панна Агнешка, – снова вмешался в разговор Криницкий, – а только теперь вы говорите глупости. Оно, конечно, нехорошо, что с вами приключилась такая беда, да только вы еще молоды, и рано вам себя хоронить. К тому же не в укор вашей милости будь сказано, но покойный пан Теодор был человеком практичным и оставил вам изрядное наследство. Так что бедствовать вы уж точно не будете, а если вздумалось бы вам выйти замуж, так охотников нашлось бы столько, что едва уместились бы от этой поляны до самого Вильно. Конечно, женихи эти будут не первый сорт, да и вряд ли станут любить вашу милость так, как мой бедный Янек, но уж устроить свою жизнь вы точно сможете.

Спешное бегство и полное лишений путешествие оставили свои следы на прекрасном лице панны Карнковской. Волосы ее были грязны и спутанны, румянец на щеках сменила болезненная бледность, а текущие из глаз слезы оставили на давно не мытом лице грязные полосы. Но глаза… глаза ее оставались прежними. Они умели быть лучистыми, как утреннее солнышко, и колючими, как льдинки, теплыми, как погожий летний денек, и холодными, как февральская вьюга. Но теперь эти глаза были полны необычайной горечи, и у всякого взглянувшего в них непременно защемило бы сердце.

– Вы не понимаете, – глухо сказала она, отвернувшись, – я ношу под сердцем ребенка. Я беременна от…

– Молчите, – прервал ее Корбут и, опустившись рядом на колени, снял шапку. – Одно ваше слово – и нас обвенчают в первом же встреченном нами костеле. Клянусь вам: кого бы ни послал вам Господь – мальчика или девочку, я воспитаю этого ребенка как своего собственного. Клянусь вам также Пресвятой Девой Марией, что ни словом, ни помыслом никогда не упрекну вас ни в чем.

Девушка с изумлением посмотрела на стоящего перед ней на коленях молодого человека и, как видно, не знала, что ему ответить на эти слова. Неизвестно, сколько бы они так молчали, глядя друг на друга, но их снова прервал пан Адам. Вероятно, старого циника так растрогали эти слова, что он отвернулся, чтобы скрыть заблестевшую в глазах слезу, а заодно не видеть шапки Янека и не прикидывать, какие ветвистые рога могут украсить ее в будущем; но через минуту он встревоженным голосом сказал своим спутникам:

– Янек, дружок, и вы – прекрасная панна… уж простите, что я мешаю вам, а только мы здесь не одни. Если мы немедля вскочим в седла и поскачем прочь, то, может, Господь и смилуется над нами.

Молодые люди послушались Криницкого – и вовремя. Едва они оказались в седлах, как рядом раздался треск сучьев, и на поляну с другой стороны начали выезжать московские ратники. Троим беглецам не оставалось ничего иного, как ударить шпорами бока своих измученных долгим путешествием коней и попытаться спастись, поминутно рискуя быть выброшенными из седел хлестким ударом ветки. Впрочем, лошади их преследователей тоже были несвежими, и какое-то время погоня шла на равных. Однако лес скоро стал редеть, и преследователи, которых было человек двадцать, стали догонять их, окружая при этом и улюлюкая.

Отчаявшаяся Агнешка уже готова была просить Янека, чтобы он лишил ее жизни, избавив тем самым от нового плена, но бешеная скачка не давала ей вымолвить и слова. Погоня была уже совсем рядом, и казалось, ничто не сможет спасти беглецов, как вдруг перед ними оказалась немаленькая речка. Не колеблясь, бросились они в ее воды, решив, что лучше утонуть, чем попасться своим врагам. Но, на их удивление, преследователи и не подумали лезть в воду, а развернулись и, нахлестывая коней, поскакали назад. Это странное поведение объяснялось просто: на другом берегу уже строились гайдуки в одинаковых жупанах, раздувая на ходу фитили своих ружей. За ними были видны горячащие коней панцирные казаки, а также несколько пышно одетых шляхтичей.

– Само Провидение послало вас нам на помощь, ясновельможные паны! – воскликнул Криницкий, выбравшись на берег. – Скажите мне ваши имена, чтобы я до конца жизни поминал их в своих молитвах!

– Я ольшанский староста Якуб Храповицкий, – отозвался их предводитель. – Сердечно рад, что вам удалось спастись, панове. А как вас прикажете называть?

– Меня зовут Адам Криницкий, шляхтич герба Вовк, а это мой юный друг Ян Корбут и…

– …и его невеста, – закончила за него тяжело дышащая панна Агнешка.

– Невеста? – удивился польский военачальник. – Неподходящее тут место, чтобы гулять с невестами.

– Покажите нам, где тут ближайший костел, – воскликнул счастливым голосом Янек, – и мы тут же исправимся!

Из кустов на другом берегу за ними пристально наблюдали двое русских ратников. Один из них, в рейтарских доспехах – добрый молодец, косая сажень в плечах – кусая губы, смотрел на поляков, будто стремясь разглядеть их лица. Второй, постарше, в стеганом тегиляе, бегло окинув взглядом готовых к бою гайдуков, с досадой сказал своему товарищу:

– Савушка, какого нечистого мы с тобой тут высматриваем? Не ровен час, латиняне решат-таки на наш берег перейти… что тогда делать будем!

– Ничто, дядюшка, – пробасил в ответ рейтар, – бог не выдаст, свинья не съест! Должен я ее найти, сердцем чую – рядом она.

– Прокляну, – не слишком уверенным тоном посулил ему дядюшка.

– Все одно не отступлюсь, – набычился в ответ племянник.

– Да что ж такое!.. Господь ведь от тебя раз за разом беду отводит, а ты за ней сам бежишь, будто телок за титькой…

– Протасовы от своего никогда не отступались!

– Ладно, поглядим. А сейчас айда к Михальскому, расскажем про ляшский отряд.

На следующий день сенаторы явились на переговоры без королевича. О’Коннор, ходивший к нему, сообщил мне, что у Владислава воспалилась нога, и он плохо себя чувствует, иногда погружаясь в забытье. Поляки, убедившись, что лекарь – иноземец, разрешили ему осмотреть высокородного пациента и оставить для него снадобья. Давали они их королевичу или нет – неизвестно, но мой лейб-медик собирался навестить его сегодня же вечером. На сей раз был мой черед удивлять противника. Едва мы уселись на свои места, как я сделал знак, и шестеро податней в черных, расшитых серебром кафтанах сквозь расступившуюся толпу охраны внесли гроб с телом Ходкевича. Сразу после сражения, едва его опознали, я приказал принять меры к сохранению тела. Пьер сразу заявил, что средств для бальзамирования у него при себе нет, поэтому останки прославленного полководца просто залили медом. Едва сенаторы поняли, что именно им принесли, они тут же поднялись со своих мест и обступили со всех сторон гроб.

– Какой выкуп вы хотите? – хрипло спросил Гонсевский.

– Ян Кароль Ходкевич был храбрым воином и достойным противником, – покачал я в ответ головой, – я хочу лишь, чтобы его тело было предано земле, со всеми причитающимися почестями.

– Весьма достойные намерения, – покивал епископ Новодворский, – я сам отслужу заупокойную мессу по пану гетману.

– Тогда мы можем быть спокойными за его душу.

– Ваше королевское высочество, – начал епископ, видимо, приободренный моими словами, – под Можайском, очевидно, пало много храбрых воинов, чьи души также нуждаются в напутствии служителя истинной церкви. Нельзя ли организовать их отпевание по обряду Римско-католической церкви?

– Нет ничего проще, ваше преосвященство: как только мы закончим переговоры, вы сразу же сможете вернуться к исправлению обязанностей пастыря. Обещаю, что вам не будут чинить препятствий.

– Да, это очень похвально, но когда мы их закончим?

– Все в ваших руках, святой отец. Я свои условия вам назвал. Вы производите впечатление неглупого человека, а потому не можете не понимать, что они очень умеренны. Видит бог, я не желаю продолжения этой войны и хотел бы ее как можно скорее прекратить.

– Но мы не обсудили множество важных вопросов, – возразил внимательно прислушивавшийся к нашим словам Сапега.

– Какие именно?

– Э… вопрос принадлежности титула московского царя.

– Не вижу, что тут можно обсуждать. Есть только один законный царь и это я.

– Но королевич Владислав…

– Лежит при смерти, – перебил я его. – Этот титул оказался неподъемной ношей для юного принца. Неужели вы хотите смерти вашего королевича?

– Нет, но…

– Тогда что мы обсуждаем?

– Но мы не можем отказаться от титула за Владислава.

– Ну и не отказывайтесь. Так и напишите на его могиле: «Здесь лежит несостоявшийся русский царь, умерший из-за упрямства своих сенаторов».

– Вы невозможны, ваше высочество…

– Правильно говорить: «Ваше величество», – перебил я канцлера.

– Мы не признаем вас царем!

– Послушайте, ясновельможный пан канцлер, ваш королевич привел сюда двадцать тысяч войска. Половина из них погибла или попала в плен, а другая разбежалась. Не далее как вчера вечером, я получил известия, что Прозоровский рассеял отряды, блокирующие Смоленск, а Валуев окружил и посек больше тысячи беглецов из-под Можайска. Ваше упрямство лишь увеличивает число жертв этой никому не нужной войны. Заметьте – ваших жертв. Вы можете признавать меня царем, можете не признавать. Суть от этого не меняется. Именно я являюсь единственным законным русским монархом, и вы ничего не можете с этим сделать. Если вы не желаете вести переговоры, что же, ничего не поделаешь – будем воевать. Можем начать прямо завтра.

– Но мы послы!

– Да ладно!.. И где же, позвольте спросить, ваши верительные грамоты? Почему вы пришли вместе с армией вторжения? Ей-богу, я не вижу ни малейших оснований полагать, что на ваши милости распространяется дипломатическая неприкосновенность. Пока идут переговоры, вас, разумеется не тронут. В случае заключения мира – тоже. А просто так – уж не обессудьте.