Читать книгу "Жизнь и другие смертельные номера"

9

– Святая Мария и Иосиф, Либби. Ты сошла с ума? – вопросила Джесс. Она осматривала мою квартиру – опустошенную. Я думала, что распродажа по случаю смерти и развода будет длиться до вечера, но с самого утра первым делом явилась дизайнер интерьеров с мебельным фургоном и парой здоровенных парней и смела почти все. «Это правда ваше?» – то и дело спрашивала дизайнер. Вероятно, когда сбываешь скандинавскую мебель по ценам Армии спасения, люди подозревают, что дело здесь нечисто. Хотя моей первоначальной целью было побыстрее избавиться от барахла. Я поняла, что дизайнер имеет средства, чтобы основательно пополнить мой благотворительный фонд, и накинула на ее счет лишнюю тысячу. Это заставило ее замолчать.

Я бы не впустила Джесс, если бы знала, что это она, но я подумала, что пришел очередной покупатель.

– Нет, правда, – в ужасе продолжала она, – тебе нужно показаться специалисту. Прямо сегодня.

Я проследила за взглядом Джесс: там, где стоял кремовый секционный шкаф, теперь мотались клочки пыли.

– Возможно, – допустила я. И перевела взгляд на ее дневное одеяние. – Правда, я не ношу перьев в волосах на полном серьезе и не хожу с сумкой из шкуры ламы.

– Это страус. – Она фыркнула. – И я вообще-то тебе звонила. Извини за прошлый вечер, но вряд ли ты что-нибудь исправишь, если будешь избегать меня.

– А я не собираюсь ничего исправлять.

Теперь настал ее черед смотреть на меня скептически.

– Хотя теоретически в это трудно поверить, состояние твоей квартиры свидетельствует, что ты говоришь правду. Куда ты дела мебель?

– Меняю обстановку, – ответила я, не в силах сдержать улыбку.

– Либби, это нехорошо. Эта мебель много значила для Тома.

– Жаль, этого не скажешь о наших брачных обетах, – засмеялась я, но смех прозвучал невесело. – К тому же мы обе знаем, что это я заплатила за все, что здесь есть. Э-э, то есть, что здесь было. Так что могу поступать, как мне хочется.

– Не сомневаюсь.

– Том живет у вас? – спросила я.

– Да. Поживет немного. – Она огляделась, ища, куда бы присесть, но выбор был только между кофейным столиком – длинным стеклянным предметом, одновременно уродливым и неустойчивым, и полом. – Хочешь выйти покурить?

– Конечно.

Я еще не продала мебель из патио, так что мы уселись в плетеные кресла друг против друга, и Джесс закурила. Она много лет пытается бросить, в основном из-за того, что О’Рейли ненавидит запах табака, но все еще выкуривает несколько штук в день и считает, что окончательно бросит, когда забеременеет. Джесс откладывает беременность как только может, а ведь она на два года старше меня.

– Так значит, ты давно знала, – сказала я.

Она выпустила тонкую струйку дыма.

– Нет, я узнала только на прошлой неделе. Но подозрения у меня были.

Я вздрогнула. Значит, Джесс подозревала. Почему же я ничего не видела?

– Ох, Либби, не делай такое лицо, – сказала она, гася недокуренную сигарету в стеклянном блюдечке, которое я держала специально для нее. Она никогда не докуривала до конца, это ей казалось слишком простонародным, что ли. – Я же не видела, как он тайком крадется в гей-клуб.

– А что? Почему тогда? – спросила я. Я снова начинала плакать, это меня злило.

– Честно сказать, не знаю. Мне просто казалось… – она уставилась на золотистые арки, нависавшие над гаражом кондоминиума. – Мне всегда казалось, что он неравнодушен к Майклу, – сказала она, имея в виду О’Рейли.

– Правда? – спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Мгм. – Она засмеялась. – Я как-то сказала об этом Майклу, и он решил, что у меня не все дома, потому я ничего подобного больше не говорила, но, думаю, он втайне со мной согласен. Он был потрясен, когда Том ему признался. То есть, если ты пребывала во мраке, то Майкл находился в пещере с работающим фонариком, который отказывался включать. Не хочу сказать, что он гомофоб, – быстро добавила она, вероятно, вспомнив о Поле.

– Я знаю, – заверила я ее. – И не сомневайся, я все понимаю. Тебе кажется, что знаешь человека…

– А потом оказывается, что вовсе нет. Что ничего подобного.

Я чуть не выболтала все. Какая-то часть меня хотела избавиться от этого ужаса, давившего на грудь, как наковальня. Но я не хотела, чтобы Джесс всем рассказала, а это значило попросить ее лечь под наковальню вместе со мной.

– Джесс, мы, конечно, должны остаться подругами, но я собираюсь уехать из Чикаго и думаю, что вернусь не скоро.

Джесс уже подносила спичку к следующей сигарете, но положила ее на стол и пересела ближе ко мне.

– Либби, я тебя люблю, но иногда ты меня беспокоишь.

– Интересно, почему все так говорят?

– Ну с какой стати ты вообразила, что география может помешать нашей дружбе? Мы с тобой дружим… сколько уже?

Я мысленно сосчитала.

– Двенадцать лет как минимум.

– Вот именно. – Она обняла меня, и я постаралась не напрячься: я уже говорила, что не в восторге, когда меня трогает кто-то, кроме Тома. – Знаешь, все это пройдет. В один прекрасный день ты проснешься и тебе вовсе не захочется заявляться к Тому на работу и валять там дурочку.

Я нахмурилась.

– Я не валяла дурочку. Я просто хотела сообщить ему, что наш брак официально расторгается.

– Да все, что хочешь, лишь бы помогло тебе это пережить, – сказала она шутливо и снова обняла меня за плечи. – Но послушай. Все начнет налаживаться. Я знаю.

– Очень мило, Джесс. – Я снова начала выдыхаться. – Хотелось бы в это верить.

После ухода Джесс я начала укладывать в коробки то, что осталось в квартире и в основном валялось кучами на полу (хотя спальня осталась нетронутой: я так и не заставила себя впустить туда кого-нибудь, к тому же мне нужно было где-то спать, пока я не улетела в Мексику). Кое-что я собиралась послать Полу. Остальное выбросить или раздать.

Не следовало этого делать, но в конце концов я растянулась на кровати и стала перелистывать свадебный альбом. Том в шикарном костюме, который, не раздумывая, купил в кредит, выплата которого растянулась на два года; я в мамином свадебном платье, которое пришлось основательно распустить, но все равно оно выглядело роскошно. У обоих улыбки до ушей и юношески пухлые лица – сразу видно, что наш возраст ближе к двадцати, чем к сорока.

Пол прав: мы были слишком молоды, чтобы принять такое жизненно важное решение. Да, я, наверное, была слишком глупа, чтобы что-либо понимать, но Том-то должен был – именно должен – знать, что когда-нибудь ему придется предать меня, сказав правду. И все же взял и женился на мне. Скажу честно, когда я об этом думала, мне хотелось убить его, в самом буквальном смысле слова.

Я перелистала несколько страниц альбома и остановилась на фотографии, где мы с Томом стоим посреди оживленной центральной улицы. Как раз на бетонном возвышении, разделяющем две полосы движения, но мое платье так струилось по асфальту, что казалось, будто именно мы раздвигаем поток автомобилей. Том слегка наклонил меня назад, чтобы поцеловать; прямо за моей головой виден был приближающийся автобус, смазанный расстоянием и скоростью. Увидев снимок сразу после свадьбы, я подумала: как здорово. Здорово! Смотрите, мой брак так прочен, что даже этот многотонный городской автобус не в состоянии его сокрушить!

Девчонка, которая не сумела опознать метафору, поистине наехавшую на нее? Которая воображала, что ее будущее – это дом, полный смеющихся детей, и муж, который будет любить ее до конца жизни?

Я с ней больше не знакома. И не уверена, что когда-либо была знакома.

10

После маминой смерти мне тоже хотелось умереть. Я редко вспоминаю то время, предпочитаю делать вид, будто его и не было. В нашей семье почти нет фотографий, сделанных в год после похорон, но на немногих имеющихся запечатлены неуклюжая, полноватая девочка с короткой стрижкой, ее брат, стройный и вызывающе красивый, но при этом явно чувствующий себя неловко каждой клеточкой своего тела, их отец, убитый горем пожилой человек с похожей на молнию седой полосой в волосах и рядом с ними – тень на том месте, где должна была стоять мать и жена. Понятно, почему мне не хочется углубляться в воспоминания.

В конце концов я пришла в себя, и Пол тоже, – нам это удалось, потому что мы спрятались от окружающего мира: раздружились с друзьями, забросили свои увлечения, в школе учились кое-как, с головой погрузились в чтение романов и пристрастились к фильмам-ужастикам (что приводило в ужас отца, но тем не менее он отдал нам свою членскую карту магазина «Блокбастер»: он боялся, что отказ нанесет еще большую травму нашим неокрепшим душам). Разговаривали мы мало и исключительно друг с другом или с папой; несмотря на «потрошительские» фильмы, мы хотели защитить его, насколько на это способны двое осиротевших подростков, а если бы мы игнорировали отца, это дало бы противоположный результат.

Я хочу сказать, что тогда отшельничество сработало, так что неудивительно, что теперь, когда моя взрослая жизнь за несколько часов развалилась на куски и продолжала рассыпаться в последующие дни, я инстинктивно воссоздавала этот безлюдный пузырь, который когда-то помог мне обрести покой. Мне нужно было перенестись в лучшее место, чтобы я могла жить так, будто скоро умру. А это на удивление трудно, когда на самом деле скоро умрешь, – совсем не то, что, например, подпевать записи какой-нибудь песенки, написанной парнем, который никогда не страдал ничем серьезнее желудочного гриппа, или читать надпись на магнитике на холодильнике, напоминающую, что если этот день в твоей жизни последний, можно съесть на обед баллончик взбитых сливок – начни с десерта и все такое, – а потом отправиться с друзьями на танцы в стиле кантри.

Мне не хотелось петь, не хотелось объедаться фальшивыми молочными продуктами или надевать ковбойские сапоги. Но если я буду месяц-другой игнорировать окружающий мир, то – я была в этом уверена – в конце концов сумею погрузиться в маленькие жизненные радости на то время, что мне еще осталось.

Но, учитывая голосовые сообщения, полученные в течение тридцати шести часов после распродажи по случаю смерти и развода, достигнуть одиночества было не так просто.

ПОЛ: Знаешь ли, мне не нравится, когда ты не звонишь каждый день. Позвони, а то я найму отряд водолазов, чтобы поискали тебя на дне Чикаго-Ривер.

ПАПА: Пол рассказал мне о Томе. Мне очень жаль, детка. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь.

ДЖЕКИ: Либби, коровища! Возвращайся, а то пошлю курьера, чтобы притащил тебя за волосы. Без помощницы я сдохну от праздничной рекламы, так что поднимай свою коровью задницу и марш в офис! Сию секунду!

ПОЛ: Либз? Все брось и позвони мне.

ПОЛ: Либз! Сегодня же.

МЕДИЦИНСКИЙ РАБОТНИК: Я звоню Элизабет Миллер. Элизабет, доктор С… (удалить).

ДЖЕКИ: Либби, это не смешно. Поднимай свою толстую ж… (удалить).

ПОЛ: С сожалением заявляю, что если ты в ближайшее время не возьмешь трубку, я буду вынужден сесть в самолет и отправиться на поиски. Несмотря на то что для этого потребуется забраться в большой металлический ящик, подняться в воздух и отдаться на милость простолюдина, которому платят всего лишь сто пятьдесят шесть тысяч долларов в год за управление вышеупомянутой железякой, а я, как тебе известно, готов скорее на эпиляцию в интимных местах, чем на это. Позвони, ладно?

ДЖЕКИ: Я поговорила с отделом кадров. Для тебя найдется прибавка в пятнадцать тысяч… (удалить).

РАДЖ: Квартира в списке, и я уже получил несколько запросов. Могу начать показывать, как только будешь готова. До связи.

ТОМ: Мгм (похоже, он уронил телефон).

ТОМ: Опять я. Ты в порядке? Можешь позвонить? Пожалуйста!

ПАПА: Опять я. Либби Лу! Позвони, как только сможешь.

Я отправила Полу фотографию пустой квартиры в знак того, что я жива, уселась на кухонную стойку и позвонила отцу.

Казалось, он очень старался, чтобы его голос не звучал устало.

– Привет, дочура. Пол мне рассказал о тебе и Томе. Мне ужасно жаль, правда. Ты заслуживаешь лучшего.

– Спасибо, пап, – сказала я и, хотя поклялась себе этого не делать, все же нарушила обещание и заплакала.

– Ничего, ничего, – сказал он в какой-то момент, отчего я заплакала еще горше.

– Извини, – шмыгнула я носом, когда снова обрела дар речи. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Как Долорес? – Насколько нам с Полом было известно, отец уже два года встречался с Долорес, но упорно называл ее «приятельницей».

– О, с ней все в порядке. На той неделе мы ходили в кино, – сказал он. Я представила, как он сидит в своем крошечном, отделанном кедром, бунгало, смотрит матчи «Тайгерс» в городке, болеющем за «Ред Сокс», потом отправляется спать – один. Я жалела, что в последние годы так редко навещала отца, даже больше, чем о своем браке с Томом. Я была поглощена работой, попытками забеременеть и – что ни говори, все мои отговорки никуда не годились и теперь вообще ничего не значили. Может быть, я на месяц сокращу свое путешествие и побуду с ним подольше.

– Я собираюсь в Мексику, папа, – сказала я. Но не добавила, что ушла с работы и уже купила билет.

– В Мексику? Дорогая, тебе не кажется, что это неудачный выбор, ведь вы ездили туда вдвоем на медовый месяц.

Об этом я как-то не подумала, призналась я, водя рукой по прохладному покрытию стойки. Том утверждал, что белый стеатит слишком сильно отполирован и липнет к рукам, но это было чуть ли не единственное в квартире, что мне по-настоящему нравилось.

– Каждый раз при виде тако или сомбреро ты будешь вспоминать о Томе, – сказал папа. – Ничего, что я произношу его имя, или лучше не упоминать?

– Ничего. – Я представила, как Том плывет с аквалангом рядом со мной в Мексиканском заливе. Под нами только что проплыл гигантский скат-хвостокол, и Том, зная, что мне страшно, спокойно взял меня за руку и слегка потянул в знак того, что пора возвращаться на берег. Когда мы выбрались на сушу, он завернул меня в сухое полотенце и обнимал, пока мои зубы не перестали стучать. В этом весь Том: с ним я всегда чувствовала себя в тепле и безопасности. А теперь, когда это чувство безопасности было мне так необходимо, я его лишилась.

– Ну и хорошо, а то если бы я старался его не упоминать, я бы, наверное, только о нем и говорил. В любом случае, детка, почему бы тебе не поехать в другое место? На Гавайи, например. Нет, там слишком романтично, это нехорошо… х-мм.

– Я слушаю, папа, – напомнила я. У него была привычка разговаривать с самим собой, и с возрастом она усугублялась.

– Извини, дочура. О, знаю! Пуэрто-Рико. Поезжай в Пуэрто-Рико, – сказал он. – Один из лучших пляжей, на каком побывали мы с мамой, был на южной стороне богом забытого островка под названием Вьекес.

– Правда? – спросила я. Иногда такое случалось – он удивлял меня каким-нибудь рассказом о маме, которого я раньше не слышала, как будто ждал подходящего случая.

– Ага. Тогда там стоял морской флот и местные были не в восторге, но я читал в газете, что несколько лет назад власти оттуда убрались. Так или иначе, если ничего не изменилось, влюбленные парочки туда не ездят, и там потрясающе. Там была бухта, где вода по ночам светилась, и всюду бегали дикие лошади… мама говорила, что хотела бы побывать там еще раз.

– Хм, – сказала я. Светящаяся бухта казалась легким безумием, но я была заинтригована.

Он продолжал:

– Думаю, тебе бы там понравилось. Все говорят по-английски и по-испански, так что все просто, к тому же это территория США и не нужно менять деньги на песо или как их там… Хотя меня немного беспокоит, что ты едешь одна. Может быть, прихватишь Пола или свою подружку Джен? – Он имел в виду Джесс.

– Подумаю, пап. Спасибо за наводку.

– На здоровье. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Либби Лу?

Я почувствовала, как слезы опять подступают к горлу.

– Пап, мне надо бежать, но скоро увидимся, хорошо?

– Очень на это надеюсь, дочура. Правда.

Даже сквозь слезы я почувствовала, что лучик надежды опять рядом. Ведь папа только что подал мне самую обнадеживающую идею с того момента, как я ткнула Тома вилкой. Мои дни сочтены, а я трачу время в городе, который называют родным мой типа бывший муж, мой несостоявшийся любовник и доктор, который сообщил мне худшую на свете весть. Но зачем здесь оставаться? И не останусь – ведь на свете есть место, где говорят по-испански, не нужен паспорт и имеется сулящий утешение пляж, да и лететь совсем недалеко. Конечно, отказавшись от поездки в Мексику, я потеряю деньги, но это меня в данный момент не волновало. На тот свет деньги не заберешь.

Да, я поеду на этот самый остров Вьекес и выясню, почему он так понравился маме. Поеду прямо сейчас.

Том поймал меня почти на пути в аэропорт.

– Куда это ты намылилась, Либби? – сказал он, возникнув на лестничной клетке перед дверью.

Я по привычке улыбнулась, но потом более сообразительные нейроны в моем мозгу щелкнули, и я вспомнила, что этот человек мне больше не союзник, скорее враг.

– Пожар! – завопила я, потому что где-то прочитала, что это самый быстрый способ получить помощь, если на тебя напали.

– Нет, ты не побежишь, – сказал он, хотя и отступил назад. Вероятно, он опасался, и справедливо, что я обвиню его в незаконном проникновении в жилище, а потом достану из кармана очередной предмет кухонного обихода.

– Как бы не так, – ответила я, пытаясь улизнуть. С двумя большими чемоданами, притороченными к моей особе, это было не так просто.

Поняв, что мой уход неизбежен, Том рванулся вперед и схватил меня за руку. Я вырвала руку, отчего больший из чемоданов перевесил. Должна с прискорбием сообщить, что моя рука продолжала крепко цепляться за его ручку, так что я покатилась – бум-бум-бум – по лестнице животом вниз; синтетический ковер цеплялся к моему шраму, как клейкая лента. Я заскрипела зубами, стараясь не закричать от боли. Вместе с чемоданом я приземлилась на первом этаже, перед входом в квартиры.

Один из соседей по имени Билл, а может быть, Уилл, высунул голову в дверь, вероятно, чтобы выяснить, кто это устроил такую шумиху в восемь утра. «Привет! – сказал он. Потом глянул вниз и увидел меня. – О-ох! Вы в порядке?»

Краем глаза я увидела, что Том уже рядом.

– На помощь! – крикнула я. – Бывший муж хочет меня убить!

– Прекрати, Либби, – сказал Том; несмотря ни на что, он все-таки дал себе труд прихватить мой второй чемодан.

Я с усилием поднялась. Живот ужасно жгло, и я была почти уверена, что шов наполовину разошелся, но нужно было учиться привыкать к боли. Возможно, в магазине «Брукстоун» в аэропорту продаются диски с программами самовнушения.

– Позвать кого-нибудь? – спросил Билл-или-Уилл, взглянув на Тома, который уже стоял рядом со мной.

– Только если я снова закричу, – ответила я. Повернулась к Тому и широко открыла рот, приподняв уголки губ в жуткой клоунской ухмылке.

Сосед скрылся в квартире, но я была уверена, что он торчит прямо за дверью, ожидая, во что выльется супружеская свара – в комедию или трагедию.

– Либби, – предостерегающе сказал Том. – Пожалуйста, перестань. Я просто хочу с тобой поговорить. Хочу, чтобы ты знала: это не твоя вина. Судя по твоему поведению, ты в этом не уверена. Думаю, тебе нужно сходить к психологу.

– Моя вина? – сказала я. – Моя? Это когда же ты решил, будто я думаю, что ты пошел по мужикам из-за меня?

– А мы не можем обсудить это в другом месте? У нас дома, например? – Похоже, он окончательно вышел из себя.

– Видишь ли, какая штука, – сказала я. Живот болел не на шутку, и трудно было отделить боль от злости на Тома. – Ты настаиваешь на том, чтобы поговорить, хотя я определенно не желаю разговаривать. Ты отправляешь меня к мозгоправу. У тебя мания контроля, Том, и ты считаешь, что и сейчас, когда ты разрушил наш брак, ты можешь контролировать ситуацию, ведь та жалкая жизнь, которую мы с тобой вели, была твоим личным кукольным спектаклем. Так вот, Джим Хенсон, у меня хорошая новость: представление окончено. Мои реакции – это мое личное дело. Мое! – взвизгнула я как мои племяннички. – Не твое.

Похоже, он удивился не меньше, чем когда я ткнула его вилкой.

– Извини, Либби. Я сказал, что тебе нужно показаться доктору, только потому что хотел помочь. Тебе правда надо. Ты сама не своя.

– Та Либби, которую ты знал, умерла, Том, – сказала я. – И кстати, я сменила замки. Пока я не вернусь и не найму адвоката, тебе нужно найти жилье.

Я подхватила багаж и со слоновьей грацией поволокла его из входной двери на тротуар, к бордюру. Потом засунула два пальца в рот и свистнула, подзывая такси, которое заказала, чтобы ехать в аэропорт О’Хара. Меня ждал остаток моей жизни, и я не собиралась опаздывать.