Читать книгу "Письма на вощеной бумаге"

– Нет, прости.

– А с кем она могла об этом поговорить? За исключением папы, конечно.

– Твоя мама никогда особо не делилась своими мотивами или переживаниями. Все держала в себе. Сама знаешь. Она бы хорошо вписалась в арктическую жизнь, там люди тоже мало разговаривают.

– Я не могу вот так просто поставить галочку и забыть об этом.

– Понимаю.

Внезапно в юрту вошел Лукас.

– А, вот вы где. Герр и фрау Константин, которые живут по адресу: Энгельбертштрассе, 73, на третьем этаже, хотели бы купить плюшевую игрушку, желательно горбатого кита, для своей восьмилетней внучки Мары. Но в музейном магазине в данный момент никого нет. – Он укоризненно приподнял брови. – Кроме того, должен сообщить, что Харальд только что съел Стокгольм. А Беттина снова заснула на Гренландии.

⁂

Мысль о предательстве матери легла с Кати в постель, как дурно пахнущий и возмутительно громко храпящий парень. Когда утром она пыталась смыть ночь с волос, с лица и особенно с головы, ей казалось, что она не сомкнула глаз.

Обычно суббота становилась для Кати главным событием недели. После сытного завтрака – важного начала длинного дня – она отправлялась в салон. Официально он назывался «Женская парикмахерская „Роза“», но все называли его просто «салон». Как будто для того, чтобы попасть туда, нужно было в платье с оборками и цокая туфлями на высоких каблуках пройти через зеркальный зал в западном крыле.

Салон, полностью выкрашенный в абрикосовый цвет, располагался между небольшим цветочным магазином «Кавалер розы», который не так давно начал предлагать самодельные плетеные корзины, и тату-студией «Чернильное сердце», которая всевозможными рисунками и фотографиями с покрасневшей кожей рекламировала на витрине свои услуги. После ее открытия мать Кати постоянно причитала, какой безвкусицей считает такое разрисовывание своего тела.

Салоном управляла мадам Катрин – с ударением на последний слог и буквой «е» на конце, которая на французском пишется, но не произносится. «Как говорят на Лазурном Берегу», – любила повторять она.

Когда Кати открыла дверь, навстречу ей поплыл аромат шампуня, спрея, краски для волос и средств для химической завивки, разогретых фенами и сушильными аппаратами – сушуарами. Она любила это сочетание с самого детства, особенно когда оно дополнялось обрывками разговоров и смехом. А иногда и музыкой, потому что мадам Катрин имела обыкновение напевать во время укладки волос. В основном песни из мюзиклов, а также классику – ABBA, Bee Gees и особенно любимых The Beatles (она утверждала, что однажды у нее состоялась романтическая встреча с Ринго Старром и что барабанщики – самые горячие мужчины). Кати нравилось и то, что в салоне кипела жизнь, а люди приходили и уходили веселые и с улыбкой на губах. Именно поэтому она в какой-то момент захотела стать парикмахером, но, к сожалению, мадам Катрин так и не предложила ей пройти стажировку.

– Мадам Кати здесь! – крикнула молодая помощница за стойкой администратора, делая ударение в имени на второй слог, как говорят на Лазурном Берегу.

– Для тебя уже все готово, дорогая, – прощебетала мадам Катрин, которая в это время наносила лак для волос на прическу одной клиентки так, словно это золотая пыль. Как всегда, на ней было струящееся платье, сегодня бордовое с серебряными полосками, из-за которого создавалось впечатление, словно она умела читать будущее по хрустальному шару. Хотя на самом деле читала его по прическам посетительниц. – Еще я положила тебе все образцы средств после бритья, которые поступили на этой неделе. – Она подправила несколько непокорных прядей, затем через зеркало посмотрела в лицо клиентке: – В таком виде можете появиться на любой королевской свадьбе!

Напевая себе под нос, мадам Катрин подошла к Кати и вручила ей сумку, ожидавшую за ресепшеном. Бросив неодобрительный взгляд на лицо Кати, она намочила слюной вышитый носовой платок и вытерла пятно с ее щеки.

– Клубничное варенье, поросенок?

– Малиновое. Подарок от фрау Люпенау.

– Твоей бывшей учительницы? Она получила письмо? Наверняка напечатанное на машинке. И все же?.. – Хозяйка салона указала на пятно на носовом платке.

– Иногда в жизни случаются удивительные вещи.

Кати произнесла эту фразу, не вкладывая в нее особого смысла, но если судьба действительно существовала, то в этот момент она многозначительно улыбнулась. Ведь всего через несколько дней она перевернет жизнь Кати с ног на голову.

Кати направилась в город, где на площади Мюнстерплац сегодня работал фермерский рынок. Она всегда устанавливала свой павильон недалеко от церкви. Воду и электричество Кати получала через шланг и кабель из ближайшей азиатской закусочной. Рядом с ней находились киоск со срезанными цветами, ларек с дешевой одеждой и автолавка пекарни из соседней деревни, перед которой уже образовалась очередь. Пекарь в берете и его молодая коллега едва успевали отпускать товар.

Раскладывая парикмахерские принадлежности на маленьком разборном столике и ощущая, как они сегодня ложатся в руку, Кати – уже не в первый раз – почувствовала себя музыкантом, настраивающим инструмент перед концертом. Она проверила, чтобы шампунь, гель для волос и лосьон после бритья были с цитрусовыми и цветочными ароматами, которые наводили на мысли о свежевыстиранных простынях, закрепленных разноцветными прищепками на вращающейся сушилке для белья в саду.

Как обычно, на брусчатку перед своим маленьким павильоном она поставила небольшую корзинку, выложенную красно-белой тканевой салфеткой. Деньгами, которые жертвовали прохожие, она покрывала свои расходы, а остальное отдавала Вокзальной миссии[1]1
  Вокзальная миссия – церковная благотворительная служба, которая работает на вокзалах и оказывает любую помощь всем, кто в ней нуждается, независимо от вероисповедания и абсолютно безвозмездно. Здесь и далее примечания переводчика.


[Закрыть]. Поскольку Кати стригла только бездомных, городские власти не брали с нее плату за пользование местом на площади.

Конечно же, Камбала в очередной раз первым занял место в кресле напротив Кати. Он уже давно нетерпеливо ждал на ступенях собора, внимательно следя за тем, когда она начнет. С виду Камбала напоминал огромную каменную глыбу. Такое прозвище он получил не из-за сходства с одноименной рыбой, а из-за одного-единственного случая, когда с восторгом и в красках описывал, как ел вкуснейшую камбалу. На улице не так уж много и требовалось, чтобы получить прозвище. И тогда оно приставало к человеку крепче, чем старая жевательная резинка прилипает к подошвам ботинок. Камбала еще радовался, что никому тогда не ляпнул, как сильно любит заумаген[2]2
  Заумаген – традиционное блюдо пфальцской кухни; фаршированный свиной желудок.


[Закрыть].

– Сзади покороче. Чтобы все могли полюбоваться моей татуировкой с тигром!

– Герр Камбала, как приятно, что вы сегодня снова почтили нас своим присутствием. – Кати застегнула парикмахерскую накидку с рисунком в виде подсолнухов на шее Камбалы. – Удастся ли мне на этот раз убедить вас сделать классическую завивку? Или лучше мелкие кудряшки? Осмелюсь заметить, что вам все пойдет!

Камбала разразился громким хохотом.

– Мини-завивка? Этого мне только не хватало! – подмигнул он Кати. – Ты ведь знаешь, как сделать меня красивым. Всегда знаешь! – Вдруг уголки рта Камбалы опустились. – Скажи-ка, у тебя правда грустный вид или это у меня очки заляпаны?

Очки Камбалы, многократно подклеенные пластырями и резинками для стеклянных консервных банок, действительно были заляпаны, но Кати, конечно же, не стала этого упоминать.

– Все в порядке. Спасибо, что беспокоишься обо мне.

– Хочешь, я набью кому-нибудь рыло за тебя? Я набью, ты только скажи!

– Как будто ты стал бы кого-то избивать! Ты же настоящий ягненок, Камбала. Как раз за это ты мне и нравишься. Волков и так хватает.

– Я тебе нравлюсь? – Камбала провел пальцами по волосам. – Наверняка из-за моей буйной шевелюры!

Он снова рассмеялся, и Кати постепенно расслабилась. Сегодня ее мама точно сюда не явится. Сегодня ее ждали только благодарные головы. Только мытье, стрижка, укладка. Все бесплатно.

Пришло много знакомых. После Камбалы в кресло сели Зора, Угол, Ильзебилль, Президент, Хелен Кёпфен, Цацка и 911. Ее постоянные клиенты. Все они – люди, которые каждый день наблюдали, как мимо них проплывает роскошь в форме дорогой обуви на уровне их глаз. Кати хотела, чтобы, сидя в ее кресле, каждый из них на какое-то время почувствовал себя тем, кто обут в эксклюзивную обувь.

Солнце уже поднялось в полуденное положение над западной башней собора, когда к ней подошел необычно одетый мужчина: потрепанный темно-синий костюм с сочетающимся с ним жилетом и когда-то белой рубашкой под ним. Несмотря на изношенность одежды, он напоминал Кати звезд старых черно-белых голливудских фильмов. Высоких элегантных мужчин вроде Кэри Гранта или Рока Хадсона, которых невольно представляешь себе на шикарных званых ужинах или за рулеточным столом в солидном казино. Впрочем, под копной волос едва удавалось рассмотреть его лицо. Больше всего Кати нравилось, когда у нее получалось открыть лицо под такой гривой и всклокоченной бородой, словно она археолог, раскапывающий сокровище. А потом наблюдать за выражением глаз человека, который снова увидел самого себя спустя столько времени.

Мужчина ничего не сказал, просто ошеломленно смотрел на нее.

– Пожалуйста, садитесь, это бесплатно. – Кати указала на стул.

Он поставил на пол рюкзак и три объемных полиэтиленовых пакета со своими пожитками, затем нерешительно сел, ни на секунду не отрывая от нее глаз.

– Я Кати. – Она протянула ему руку. – С кем имею честь познакомиться?

Ответа не последовало. Кати попробовала обратиться к нему на английском, испанском и еще на нескольких языках, на которых говорили на улице. Но мужчина не ответил ни на одном из них.

– А вы, случайно, не глухой? – Кати указала на свои уши и покачала головой.

Мужчина тоже покачал головой.

– Так вы слышите? – спросила Кати на всякий случай. Вдруг мужчина лишь повторил ее движение головой?

На этот раз он кивнул.

– Тишина – это прекрасно. Я и так много сегодня проговорила. Как насчет модной короткой стрижки? И бороду полностью убрать?

Опять кивок. А за ним еще один.

– Так и сделаем. Теперь просто откиньтесь назад и расслабьтесь.

От безымянного мужчины резко пахло. От его одежды тоже резко пахло. А почему, собственно, так принято говорить? Родители бывали резки, учителя, начальство, но одежда? Резкие люди не стали бы носить одежду, от которой так резко пахнет. От этой мысли Кати не сдержала улыбку.

Сначала она смыла с его волос грязь и уличную пыль, также попадались сосновые иголки и пыльца. Кати наслаждалась их постукиванием по металлической чаше для мытья головы: так ее работу действительно становилось слышно. Затем она элегантно обернула полотенце вокруг головы мужчины и немного потерла его волосы, чтобы посушить. Безымянный оставался необычайно неподвижен, как будто находился в состоянии шока. Из-за этого Кати обращалась с ним особенно осторожно. Ритмично расчесывая его волосы, она творила свою собственную мелодию из ярких, высоких нот, будто песню, созданную из стекла.

С каждым волоском с его головы падал день, так быстро пролетели недели, потом месяцы. Открывшееся лицо выглядело исхудалым, но красивым, а глаза оттенка лесной зелени – мудрыми и внимательными. На вид ему было около сорока, и морщины беспокойства явно преобладали над морщинами смеха. Впрочем, несколько последних тоже обнаружилось.

Наконец безымянный мужчина посмотрел в зеркало и увидел человека, с которым когда-то давно попрощался.

Ему стало тяжелее дышать, как будто из легких внезапно вытек весь воздух.

– Нравится? – спросила Кати, проводя пальцами по его блестящим волосам. – Я могу подстричь еще короче. Но мне нравится так.

Незнакомец посмотрел ей в глаза и улыбнулся, его взгляд словно остекленел.

– Рада, что вы считаете так же. Сейчас вы немного напоминаете мне кинозвезду эпохи «Техниколора»! – Она подмигнула ему, сняла парикмахерскую накидку и смахнула несколько волос с шеи и затылка. – Тогда желаю удачного дня. И никаких дождей, бурь и града!

Пока Кати разбирала павильон и один за другим переносила инструменты в свой оранжевый «жук», Безымянный наблюдал за ней с недоверием, будто она исполняла какой-то магический трюк.

Кати подумала, что заслужила пирожное из пекарни. Чтобы подсластить себе день. За прилавком стояли пожилая дама с туго завязанным пучком и маленькая девочка. Когда подошла очередь Кати, малышка направила на нее волшебную палочку, с конца которой свисал сверкающий «дождик».

– Ты благословлена!

Кати не могла не улыбнуться.

– А разве маленьким пекарям можно благословлять других?

– Если она говорит, что вы благословлены, значит, вы благословлены! – вмешалась старуха тоном армейского командира. – Или хотите сказать, что ребенок лжет?

– Нет, конечно нет.

– То-то же! Радуйтесь, что вас благословили. Вам не повредит! Чего вы хотите? Кроме как пугать бедного ребенка.

– Виндбойтель[3]3
  Виндбойтель – традиционный десерт немецкой кухни; пирожное из заварного теста с начинкой из крема или взбитых сливок.


[Закрыть]?

– Это вопрос или заказ?

– Заказ.

– Тогда ладно! – Продавщица упаковала одно пирожное, передала ей через прилавок и взяла деньги.

– Благословляю тебя еще раз! – объявила девочка. – Один раз хорошо, а два – лучше перестраховаться. Ты уже что-нибудь чувствуешь?

– Да, – откликнулась Кати и подавила смех, чтобы на нее снова не рявкнули. – Чувствую себя как минимум на сто грамм счастливее.

Малышка просияла.

– Это же как целая шоколадка!

⁂

Северин слишком хорошо знал, насколько тяжело таскать с собой заботы и угрызения совести, даже надежды и мечты. Однако на улице больше всего весило то, что находилось в рюкзаке или в полиэтиленовых пакетах. Каждый грамм весил в три раза больше, чем должен. Тем не менее Северин неизменно носил с собой книгу. Она всегда представлялась ему самым легким грузом. Когда кто-то спрашивал, почему для него это так важно, он всегда с улыбкой отвечал: «Это мой неприкосновенный словарный запас». Потому что так и есть: в самом прямом смысле, каждое слово – неприкосновенное сокровище.

Когда началось странствие Северина по улицам, у него не было ни одной книги. Не было и слов – ни для себя, ни для других. Но в какой-то момент его голова вновь затосковала по ним, а сердце – еще сильнее. Однако, поскольку Северин не хотел ни с кем разговаривать, он раздобыл себе роман, потому что внутри него жили люди, которые рассказывали ему свои истории, не желая слышать его собственную. И все же мысленно он тоже рассказывал некоторым из них кое-что о себе. Говорил молча. Но при этом никогда не затрагивал тему несчастья, которое привело его на улицу.

Первую книгу он взял в общедоступном книжном шкафу, в который превратили списанную телефонную будку. Некоторые из последующих покупал из корзин магазинов подержанных вещей. Прочитав, он всегда клал их в такое место, где они были защищены и где их обязательно мог кто-нибудь найти. В какой-то момент Северин начинал записывать на полях свои мысли по поводу определенных строк из книги. Таким образом он вел беседу со следующим читателем, в руки которого она попадет.

Но сегодня Северин не мог нормально читать свой «словарный запас», не говоря уже о том, чтобы писать что-то на полях.

Ему никак не удавалось выбросить из головы женщину, проворно щелкающую ножницами. Потому что ее существование было абсолютно, категорически невозможно.

Река мягко плескалась у ног Северина, когда он подсел поближе к Камбале. Железнодорожный мост над ними защищал их и остальных таких же от моросящего дождя, а уличные фонари не позволяли ночи поглотить весь свет.

Камбала защитным жестом накрыл рукой полиэтиленовые пакеты, в которых лежали его самые важные вещи.

– Чего тебе надо?

– Спросить тебя кое о чем.

– Я тебе не доверяю. – Камбала отодвинулся от Северина.

– Но можешь доверять.

– Нет, не могу. У тебя чересчур красивые зубы, такие ровные и без пятен. С тобой что-то не так!

Северин сунул руку в карман темно-синего пиджака и достал смятую пачку сигарет с фильтром.

– Возьми. В знак моих добрых намерений.

Камбала скептически посмотрел на пачку и понюхал содержимое.

– Что с ними не так?

– Могу забрать обратно.

– Ладно уж. Оставлю себе, коли на то пошло. – Камбала сплюнул в траву рядом с собой, затем достал из пачки сигарету. – Но лучше я их проверю.

Северин молчал. В конце концов, ничего не говорить – это тоже разговор. А суетливость всегда вызывала у окружающих подозрения. Он дал Камбале спокойно закурить, что тот и сделал, выдохнув пышные завитки дыма.

– А сигаретка-то нормальная. – Камбала спрятал пачку в карман. – Только не знаю, относится ли то же самое к твоему вопросу.

– Он касается Кати, парикмахера.

– Я в курсе, что Кати – парикмахер. Мы с ней вот так вот общаемся! – Камбала положил средний палец на указательный.

– Тебе известно, где она живет?

– Хочешь знать, где она живет? Да что ты за тип!

– Ты неправильно понял. Я…

– Если ты что-нибудь с ней сделаешь, хоть что-нибудь, тебе придется иметь дело со мной! Это я тебе обещаю! – Камбала снова выудил пачку сигарет и бросил ее в лицо Северину. – Проваливай, разговор окончен!

– Я просто хочу ее поблагодарить, я забыл сегодня.

Камбала недовольно заворчал:

– Почему ты вообще не заговорил с Кати? Ты же умеешь разговаривать. Не люблю, когда люди странно себя с ней ведут. Она такого не заслуживает.

– Боялся сказать что-то не то, поэтому предпочел вообще ничего не говорить.

– Даже когда ничего не говоришь, все равно может получиться что-то не то.

Наверху, на мосту, по рельсам лениво дребезжал товарный поезд.

– Я хочу подарить ей что-нибудь в качестве благодарности.

– Кати вернется на то же место в следующую субботу, тогда и подаришь.

– К следующей субботе я уже уйду. – Ложь, потому что Северин хотел сперва понять, что же такого было в Кати. Насколько это в принципе возможно понять.

– Представления не имею, где именно она живет. С чего бы ей мне рассказывать? Я знаю только место.

– Это уже кое-что.

Камбала сказал ему название городка. И направление.

– Всегда на юг.

Северин встал.

– Тогда я пошел.

– Посреди ночи?

– Ночью дороги пустые. – Он потянулся за рюкзаком и пакетами из супермаркета.

– Вот чудной. Завтра воскресенье, парикмахерские все равно закрыты.

– Всего хорошего, Камбала.

– И тебе.

Северин никогда не задерживался на одном месте надолго, ему всегда нужно было двигаться дальше, нужно было уйти. Каждый шаг означал прощание, каждый брошенный через плечо взгляд – прощание навеки. Булыжники площади Мюнстерплац простирались перед ним в лунно-серебристом свете, вокруг не было ни души, лишь изредка вдалеке раздавались звуки автомобильных двигателей, похожие на странных насекомых. Северин внимательно прислушивался к тому, что улавливали его уши; в конце концов, когда-то в этом заключалась его профессия. И несмотря на то, что он отказался от нее, не слышать все равно не мог. Мог закрыть глаза, но не уши.

Неосвещенные витрины магазинов на торговой улице казались безжизненными, как театральные подмостки без актеров. Только одна отличалась от других. Она принадлежала книжному магазину, где трехногая кошка скреблась в дверь одной лапой, как будто внутри находился кто-то, с кем ей не терпелось снова встретиться. А возможно, как с улыбкой подумал Северин, она хотела познакомиться со всеми кошками, живущими между книжными обложками.

– Привет, кошка, – произнес Северин. Та никак не отреагировала.

Но когда он подошел ближе и наклонился, животное все-таки позволило почесать его головку и издало звук, больше похожий на тихий лай, чем на мяуканье.

– Ты ведь тоже не знаешь, кто ты на самом деле, верно? – Северин погладил кошку по спине, и она прогнулась от удовольствия. – У нас есть кое-что общее. Хочешь пойти со мной? Я собираюсь в деревню, уверен, мышеловам там хорошо живется.

Но кошка побежала обратно к двери книжного магазина и свернулась там клубочком.

– Видимо, ты уже нашла свое место, – сказал Северин и встал.

А затем в одиночестве отправился вглубь ночи.

Глава 2. Письмо без адресата

На следующий вечер Кати вошла в комнату в конце коридора.

– Привет, папа, – поздоровалась она, кинув взгляд на старую черную вешалку для одежды, какие и по сей день можно встретить в венских кофейнях. На ней висели широкополая шляпа-федора и тренч, точно такой же, какой носил Хамфри Богарт в «Касабланке», одном из любимых фильмов ее отца. Кати расположила вешалку-стойку таким образом, чтобы отец всегда мог смотреть в сад.

– Еще одно прощание? – спросил бы он ее. Если бы еще был жив. И если бы не перестал разговаривать с ней, когда еще был жив. С ее восьмого дня рождения они почти не общались. Только по минимуму. Кати мечтала услышать от него больше слов. Сейчас ей удавалось наверстывать их по чуть-чуть в этой комнате, пока она писала одно из своих писем. – Прощальные сцены в фильмах – это всегда моменты, которые нужно снимать крупным планом.

– Новое начало, – ответила она.

Бог не бросал кости. А Кати бросала.

Целых пять пожелтевших кубиков в специальном кожаном стаканчике. Они были взяты из разных настольных игр, в каждой из которых уже давно не хватало каких-нибудь элементов. Если выпадал дубль, она писала письмо от руки. Во всех остальных случаях – печатала.

Кати всегда бросала кости в этой комнате, которая раньше служила кабинетом Ахима. После его поспешного отъезда она превратила ее в комнату для чтения – хотя больше всего ей нравилось проглатывать романы, сидя в ванне. Затем она превратилась в спортивный зал, хотя занималась спортом Кати только на улице, а потом – в комнату для хобби, хотя у нее не было никаких увлечений, для которых требовалась бы отдельная комната.

Теперь же она стала ее кабинетом для письма, где реликвии, свидетельствующие о прежних назначениях этого помещения, стояли, как древние колонны в современном городе.

К древесно-стружечным обоям был прикреплен большой прямоугольный кусок оберточной бумаги, изнаночной стороной вперед. На нем значилось тридцать семь имен, на большинстве которых стоял штамп со словом «Доставлено». В момент, когда печать касалась имени, у Кати всякий раз будто валун падал с плеч.

Она села за стол, который на самом деле был швейной машинкой, утапливающейся в деревянную столешницу, и встряхнула приготовленные кубики в кожаном стаканчике. Клацанье пластиковых кубиков, подпрыгивающих внутри, звучало еще долго, прежде чем Кати с громким хлопком поставила стаканчик на столешницу и подняла его.

Выпало две четверки.

– Дубль. Замечательно, – сказал бы ее отец. И, возможно, отпустил бы еще какой-нибудь комментарий о Джеймсе Бонде в казино. – Мне больше нравится, когда ты выбрасываешь дубли.

Протяжно вздохнув, Кати перевернула один из кубиков на тройку.

– Нет никакого дубля. Печатное письмо.

– Этот день настал? – спросил бы ее отец.

Кати кивнула. Пришло время для особого письма.

Ахиму, ее бывшему мужу.

Он прекрасно ладил с ее матерью, пока был женат на Кати, даже более того – они стали близкими друзьями.

Оставалось надеяться, что он любезно ответит ей на парочку вопросов.

Это было одно из тех писем, которые Кати писала бесчисленное множество раз, лежа ночью в постели, на темной бумаге между бодрствованием и сном. Какое же облегчение наконец-то выпустить эти слова из головы и знать, что они вот-вот отпечатаются на слегка помятой бумаге для бутербродов, благодаря легкому блеску которой каждое слово будет казаться навечно высеченным в алебастре.

Пока Кати писала, она не выглядывала в окно, не смотрела в сад или на крыши других домов, не видела ни сойку, расправившую крылья с небесно-голубыми пятнышками, ни светло-коричневую белку среди желтых осенних листьев, которая смело спрыгнула с толстой ветки на тоненькую, ни старую соседскую кошку, которая, виляя попой, бросилась к белке, но пробежала всего несколько метров, а потом остановилась и принялась вылизывать задние лапы, как будто этим и собиралась заняться с самого начала.

Кати обращала внимание только на вощеную бумагу на бумагоопорном валике, печатала стремительно, потом все медленнее и медленнее и в какой-то момент вообще не смогла писать дальше.

Тогда она продолжила от руки, причем так сильно вдавливала кончик ручки в листок, что он оставлял на нем глубокие бороздки.

На следующем этапе она вычеркнула все, что на самом деле не требовалось произносить, о чем достаточно было подумать. Та же участь ожидала все предложения о второстепенных проблемах, когда их отношения развалились, как межгосударственное объединение, страны которого отныне перешли в состояние войны. Это продолжалось до тех пор, пока от ее письма не осталось лишь самое главное, как если бы она отрезала от яблока всю мякоть, вплоть до неперевариваемой сердцевины.

Кати сложила бумагу для бутербродов так плотно, что согнутый край заострился, и спрятала письмо в конверт, на котором написала порядковый номер (32) и имя Ахима.

Самой большой проблемой Кати с письмами было время до их доставки. Как только она заканчивала письмо, ей хотелось, чтобы его как можно скорее получили.

Но этому письму предстояло подождать до следующего дня, как и самой Кати, потому что сегодня было уже поздно.

Завтра она прочтет его бывшему мужу.

⁂

Ночью ее голова просто-напросто продолжила писать письмо, однако, следя за этим процессом, Кати заснула. А когда пила утренний кофе за кухонным столом, чувствовала себя измотанной, как после долгого разговора.

Выйдя за дверь и остановившись на коврике из кокосового волокна, Кати почувствовала аромат осени. Ветер пах чем-то пряным, а когда она шла по усыпанному листьями тротуару, они потрескивали у нее под ногами, словно маленькие костерки.

Сначала нужно зайти в салон, чтобы вернуть парикмахерскую сумку и расплатиться за средства, которые она использовала. Мадам Катрин должна быть там – несмотря на то, что по понедельникам салон не работал. Дело в том, что хозяйке нравился тот промежуток времени, когда салон еще пустовал, а она могла заниматься последними приготовлениями. Все должно быть на своих местах, все закуплено, все чисто. Как в танцевальном зале перед тем, как туда войдут празднично одетые пары.

Кати осторожно постучала в стеклянную входную дверь.

Открывшая ее мадам Катрин предстала перед ней с идеальной завивкой и макияжем. Кати не помнила, чтобы эта женщина когда-либо выглядела как-то иначе, независимо от времени суток.

– Хочешь кофе, дорогая? Я только что поставила. Черный и крепкий! – Мадам Катрин гостеприимно распахнула дверь.

– Уже пила. Но спасибо.

– Да не за что, – отмахнулась она. – Как все прошло вчера?

– Хорошо, работы было много. Только попрошайки не приходят, потому что хорошая стрижка плохо сказывается на бизнесе. Так люди думают, что они просто притворяются бедными.

– Если бы по классу стрижки можно было определить, насколько человек богат, то меня бы считали миллионершей!

Мадам Катрин тряхнула поразительно упругими локонами, словно снималась в рекламе лака для волос.

– Меня даже благословили в конце. – Кати усмехнулась. – По мне видно, правда?

– Благословили? А меня еще никогда не благословляли клиенты, хотя, видит Бог, я не раз этого заслуживала.

– Я расскажу вам все позже, сейчас мне нужно в паспортный стол. – Кати передала ей сумку.

– Зря ты там работаешь! Такая, как ты, должна быть мэром! Но ты меня не слушаешь, дорогая.

– Нет, слушаю, – отозвалась Кати. – И, между прочим, всегда с момента нашего знакомства.

Мадам Катрин театрально помахала на себя ладонями, как веером.

– Ну вот, ты меня смущаешь! Уходи быстрее, пока никто не увидел, как я краснею.

– Вам идет!

После этого мадам Катрин по-настоящему покраснела и быстро закрыла за Кати дверь салона.

Когда Кати повернулась в сторону улицы, ей в глаза сразу же бросилась одна прическа. Она узнавала свои собственные стрижки, как другие узнают домашних питомцев.

А все потому, что она всегда совершала одни и те же ошибки.

Мужчина сидел на скамейке автобусной остановки, держал в руках книгу с солнечно-желтым рисунком на обложке и теперь с радостью смотрел в ее сторону.

Затем незнакомец встал и направился к ней.

Он шел через дорогу, как будто на ней не было машин. Однако они были, и они сигналили. Мужчина не реагировал, глядя только на Кати, как будто лишь она одна достойна его внимания.

Когда он приблизился, Кати уловила запах лака для волос, которым сама пользовалась. Красное яблоко, роза и нотки ванили – как только что вынутое из духовки печенье курабье.

Мужчина начал насвистывать. И свистел он хорошо, нет, даже превосходно. Красивая мелодия, не попсовая, скорее торжественная. Этот человек напоминал Кати чрезвычайно талантливого дрозда, что вызвало у нее улыбку.

И вот мужчина остановился перед ней.

– Здравствуйте, фрау парикмахер.

Теперь она узнала его. Это же Безымянный.

– Значит, вы все-таки умеете разговаривать!

– Сначала я должен был приберечь для вас несколько хороших слов, чтобы не наговорить глупостей.

– Так вы из-за меня?.. – Кати отпрянула.

Мужчина позволил ей увеличить расстояние между ними и не стал подходить ближе, вместо этого подняв руки в знак того, что не собирается нападать.

– Это не слежка и не сталкинг, не бойтесь. Я просто хотел сказать спасибо.

– Очень мило, но, к сожалению, мне пора идти. В субботу можете снова прийти подстричься.

– Вы узнали мелодию, которую я только что насвистывал?

– Нет. А должна?

– Она вам понравилась?

Кати нахмурилась.

– Приятная, да. А что?

– Это хорошо. – Он кивнул. – Я рад.

Кати постучала пальцем по своим наручным часам.

– Мне действительно срочно надо…

– Вам, видимо, неприятен наш разговор.

– Что? Нет. – Кати сильно замотала головой. Причем даже слегка перестаралась.

– Глупо было приходить сюда. Наверняка я вас пугаю. – Он поджал губы. – Извините.

В его голосе звучала теплота, а манера произносить слова казалась приятно мелодичной. Хочется, чтобы таким голосом кто-то пел тебе песни, когда ты болеешь и лежишь в постели.

– Все в порядке. Вы действительно немного меня напугали. Но вы ведь просто пытались быть вежливым. А я иногда чрезмерно осмотрительна. – Кати протянула руку. – Я Кати Вальдштайн, а вы?

Мужчина заколебался и склонил голову:

– У меня нет имени.

– У каждого есть имя.

– Мне оно уже не нужно. Для большинства людей я «Эй ты» или «Эй, парень в смешной жилетке».

– И вам этого достаточно?

Безымянный пожал плечами.

– Имя мне ни к чему. Но если вы хотите дать мне какое-то, я готов его принять.

Кати снова нахмурила лоб и, когда поймала себя на этом, тут же расслабилась. Она никогда не хотела становиться женщиной, которая хмурит лоб. Вот только, к сожалению, ее лоб иногда испытывал острую необходимость встревоженно морщиться.

– Может быть, вы вспомните свое, когда я буду стричь вас в следующий раз?

– Думаете, оно спрятано под моими волосами?

– Под волосами прячется больше, чем люди себе представляют.

– Тогда я с удовольствием приду снова.

– Хорошо, «Эй ты». Значит, до встречи.

– Жду с нетерпением.