Читать книгу "Письма на вощеной бумаге"

Коротко улыбнувшись на прощание, она оставила Безымянного и ушла.

– Ты можешь встретить тысячу людей и забыть каждого из них за пять минут. Ты можешь встретить кого-то всего на пять минут и не забыть его за тысячу лет, – сказал он ей вслед.

Кати не обернулась.

Ведь тогда ей пришлось бы что-то ответить. А она понятия не имела, что именно. Раньше с ней такого не случалось.

⁂

Чуть позже Кати сидела за своим пепельно-серым письменным столом в офисе и, выдавая удостоверения личности, свидетельства о регистрации, справки об отсутствии судимости и свидетельства о нахождении в живых, параллельно перекатывала на губах разные имена, чтобы проверить, подходят ли они незнакомцу. Михаэль? Андреас? Штефан? Райнер? Йохен? Александр? Нет, нет и еще раз нет.

Только при выдаче загранпаспортов она не примеряла имена, потому что посетители любили подробно рассказывать ей, куда собираются с ними поехать. И где бы ни находилось это их «где-то», там всегда было намного лучше, чем здесь.

В обеденный перерыв Кати отправилась к Ахиму.

Сейчас он уже должен вернуться домой с работы на центральном складе. Ахим существовал как часовой механизм. Вот почему ей всегда было с ним так спокойно.

И так скучно.

Он жил со своей новой женой Бригиттой, которую все называли Бигги, в доме блокированной застройки, в последнем в ряду, на окраине их городка. За садом, выходящим на север, простирались прямоугольные поля с битумными фермерскими дорогами. Когда Кати припарковалась перед домом, небо затянули облака, словно пожелтевшие белые занавески, пропускающие лишь грязный свет.

Окно на кухне было приоткрыто, и Кати еще с тротуара уловила запах горячего жира со сковороды, на которой Бригитта жарила фрикадельки. Их будут подавать с отварным картофелем и кольраби. Как и каждый понедельник у Ахима.

Кнопка звонка была в форме подсолнуха. Нажав на нее, Кати почувствовала холод кончиком пальца.

– Она здесь! – крикнула Бигги из кухни.

– Иду, – раздался голос Ахима из глубины дома.

Кати поправила волосы. Сегодня она предпочла классический конский хвост, потому что знала: Ахим считает его недостаточно привлекательным. Он любил объемные прически, как у женщин из сериалов восьмидесятых.

И вот он открыл дверь, к которой вели две ступеньки. На его ногах красовались бежевые тапочки. С годами ее бывший муж потерял все четкие линии на лице и теле и округлился со всех сторон, как камень, который долгое время омывала вода.

– Кати.

– Ахим.

Даже большая любовь со временем может стать пугающе маленькой. Настолько, что ты вдруг понимаешь: тебе уже никогда в ней не уместиться.

– Я ожидал тебя гораздо раньше.

Они прожили в браке двенадцать лет. С момента расставания годовщина их свадьбы прошла уже четырежды, с каждым разом все менее болезненно.

Кати развернула бумагу для бутербродов. Лист, в углу которого осталось небольшое жирное пятно. Несовершенный лист. Она намеренно выбрала его для этого письма.

– Не надо, – попросил Ахим, подняв руки в защитном жесте. – Я не хочу слушать это письмо. И не буду его слушать.

– Ахим, – начала Кати.

– Прочитаешь еще хоть слово, и я закрываю дверь! А если ты бросишь письмо в почтовый ящик, то оно сразу попадет в мусорное ведро. Я не хочу слышать твои обвинения, не хочу слышать, как ты уверена в собственной правоте. Оставь все это при себе. Я не окажу тебе такую услугу и не собираюсь молчать, пока ты вываливаешь на меня свой мусор. И не надо так на меня смотреть.

– А как я смотрю?

– В твоих больших глазах столько разочарования. Это уже давно не работает.

Кати опустила письмо.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Ты всегда так делаешь, когда тебе не разрешают зачитать твое письмо?

Кати снова сложила вощеную бумагу.

– Нет, но мне нужно кое-что узнать.

– О нас?

– О моей маме.

Ахим скрестил руки.

– Если речь о том, что меня не было на похоронах, то я…

– Нет, речь о… Ты расскажешь мне о ней? Какие у вас с ней сложились отношения?

– Ты же и сама знаешь. – Мышцы на его шее напряглись.

– Да, но я никогда не спрашивала тебя о подробностях, о встречах, разговорах.

– Зачем тебе?..

– Я прошу тебя, ладно?

Ахим тяжело вдохнул и выдохнул. Но Кати знала, как он любит поговорить. При этом его голос менялся на голос ведущего исторической программы по телевизору.

– Твоя мама всегда была добра ко мне, Кати. Более того, это она когда-то посоветовала мне заговорить с тобой на празднике стрелкового общества. У меня почти сложилось впечатление, что она хотела нас свести. А позже твоя мать даже подсказывала мне, какие фильмы тебе нравятся, какая еда, ну, и все такое, чтобы я заставил тебя почувствовать, что мы родственные души. С Бигги мне пришлось все выяснять самому, разговаривая и слушая.

Кати старалась спокойно вдыхать и выдыхать через нос, в то время как ее сердце то и дело пропускало удары. Ее саму, Кати, мама тогда отговаривала встречаться с Ахимом, твердила, что он не для нее, что он играет в другой лиге. Именно это в первую очередь и заставило ее по-настоящему его захотеть. Ее предыдущего парня, Хольгера, мать нахваливала. С каждым положительным словом образ Хольгера становился чуть бледнее, пока в конце концов не утратил весь соблазнительный блеск.

– Я не знала, что…

– С тобой я никогда не мог говорить так же открыто, как с твоей матерью! Даже когда моя бывшая вдруг снова заинтересовалась мной на народном фестивале, ну, ты помнишь, Сильвия, и я задумался. Твоя мама тогда проявила понимание ко мне и моим сомнениям.

Глубоко вдохнуть. Глубоко выдохнуть.

– И как же все пошло с Сильвией? – Кати не знала, хочет ли она услышать ответ.

– У нее внезапно пропал ко мне интерес. Она сказала, что это была просто последняя вспышка старого огня. Собственно, выразилась она не так, не буквально, но имела в виду именно это.

– А в наших отношениях? Моя мама тоже превращалась в твоего консультанта, когда у нас возникали проблемы?

– Кати, к чему это все? Почему это вдруг стало так важно?

– Потому что это просто важно. Мне нужно разобраться в своих отношениях с мамой. Даже если на самом деле сейчас уже слишком поздно.

Ахим вздохнул.

– Твоя мама всегда была моей главной советчицей и во время нашего брака, но она не хотела, чтобы я тебе рассказывал. Уверяла, что тебе это не понравится и что это вобьет клин между мной и тобой.

– Что еще она тебе говорила?

– Что мне не стоит слишком баловать тебя и что я в целом должен больше концентрироваться на своей карьере, чем на наших отношениях. Говорила, что ты – женщина, которая ценит, когда мужчина целиком погружается в свою работу, даже если сама никогда в этом не признается. Но в итоге это все равно не помогло. – Ахим покачал головой. – Не знаю, какой в этом смысл, и у меня действительно сейчас есть другие дела. – Его глаза сузились. – И только попробуй оставить тут где-нибудь это письмо!

Спустя секунду дверь за ним закрылась.

– Всего… – начала Кати.

Не то. Эти слова нужно говорить не закрытой двери. Им нужно лицо.

Кати сжимала письмо в руке, как табель с плохими оценками.

Затем положила его в конверт и бросила в почтовый ящик.

Когда оно ударилось о его металлическое дно, раздался глухой и пустой звук.

Она развернулась.

Неожиданно дверь снова открылась.

– Кати, подожди. Я хочу его послушать. – В одной руке Бигги держала письмо, а другой пригладила волосы, немного растрепавшиеся после готовки. Пахло от нее как от гигантской фрикадельки.

– Но это же письмо для Ахима.

– Я – твой единственный шанс, что он узнает о его содержании. – Она взяла Кати под руку. – Пойдем со мной.

Они вместе зашли за угол, где у стены дома стояли старые оранжево-белые полосатые качели, зафиксированные снизу, чтобы нельзя было раскачиваться. Бригитта села на них и похлопала по подушке рядом с собой.

– Не очень-то тут удобно, – сказала Кати, присоединяясь к ней.

– Вот почему Ахим не любит эти качели, – ответила Бигги. – А у меня здесь тишина и покой, когда хочется побыть одной и подумать. – Она зажгла сигарету. – К тому же здесь я могу покурить, оставшись незамеченной. – Бигги кивнула Кати. – Что ж, я готова.

Кати развернула бумагу для бутербродов во второй раз, причем сейчас это далось ей гораздо легче.

Ахим,

ты никогда не любил меня, не любил по-настоящему. Ты притворялся – ради меня, ради наших семей, но в основном ради себя самого. Я не была для тебя лучшим выбором, всего лишь самым простым.

Нам изначально особо не о чем было поговорить. А когда мы стали парой, невысказанные слова скопились между нами, как стена, из-за которой нам стало не видно друг друга. Не видно так, как нужно, по-настоящему.

Мы никогда не строили любовь, мы строили отношения.

Это не упрек. Вина лежит на нас обоих, нет, на нас обоих лежит ответственность.

А может, дело даже не в этом. Может, это цепочка неудачных совпадений или злополучная судьба.

Впрочем, я с первого поцелуя могла бы понять, что ты не тот самый. Но мы ведь вечно думаем, что все еще изменится к лучшему.

Возможно, ты тоже так думал. А когда этого не произошло, каждый из нас начал заставлять второго за это расплачиваться. Всеми этими мелкими обидами, придирками, которыми мы задевали друг друга, потому что больше не испытывали счастья и винили в этом другого человека.

Вместо того чтобы просто уйти.

Я не виню тебя за то, что ты изменил мне, потому что мы оба начали изменять гораздо раньше, годами, каждый сам себе.

Меня возмущает лишь то, как ты ушел: не поговорив ни о чем, без сожалений. Когда ты закрываешь за собой дверь, ты не оглядываешься. Но на самом деле ты не закрываешь за собой двери, а заставляешь их исчезнуть. Ты стер меня, время, которое мы провели вместе. А ведь были и хорошие моменты, было счастье. Общее счастье среди несчастья. Мне бы очень хотелось очистить его от грязи, положить в шкатулку и сберечь.

Но, возможно, нам просто нужно отпустить и это счастье или особенно это счастье, если мы оба желаем обрести мир.

Кати подняла глаза.

Всего хорошего.

Бигги улыбнулась, хотя ее глаза будто остекленели.

– Сейчас он уже лучше целуется. Спасибо, что ты его научила.

– У вас все в порядке? – Кати обняла ее.

– Я только что осознала кое-какие вещи. А это всегда хорошо, не так ли? – Бигги положила голову ей на плечо.

– Задай мне этот вопрос через несколько дней, – ответила Кати.

⁂

Кати открыла скрипучие ворота старого кладбища. Возможно ли, что здесь деревья сбрасывают листву раньше, чем те, что растут по другую сторону ограды? Во всяком случае, по дороге Кати казалось, будто растения проникаются настроениями людей, вынужденных отпускать в этом месте своих близких.

Она уже видела деревянный крест в третьем ряду, который в конце месяца заменят надгробным камнем. Полированный черный гранит с выгравированной розой. «Здесь покоится Хельга Вальдштайн, любимая жена и мать». Свободного места для могилы рядом с мужем не нашлось, поэтому она лежала прямо напротив, отделенная от него острыми краями гравия.

Кати остановилась.

– Привет, мама! – крикнула она через пустынное кладбище в сторону могилы. – Это я, твоя любимая дочь. А может, вовсе и не любимая? Лично я вот теперь не уверена.

Кати сделала паузу, пытаясь представить себе ответ матери. Не получилось.

– Что за игру ты со мной вела? – Голос Кати стал громче. – И, черт возьми, почему? Неужели думала, что для меня так будет лучше?

Кати взвизгнула от испуга, когда ей на плечо вдруг легла чья-то рука.

Обернувшись, она увидела встревоженное лицо своего дяди.

– Привет, малышка. Полагаю, можно не спрашивать, все ли в порядке.

Она кивнула.

– Сейчас все в порядке.

– Хочешь поговорить об этом?

Кати казалось, что мать в этот момент укоризненно взирает на нее из могилы, сквозь крышку гроба из натурального дуба, сквозь гниющие цветы на ней, сквозь комья земли. Для нее всегда имело огромное значение, что другие подумают о ней и ее семье. Ревущая на кладбище дочь точно не вписалась бы в ее последнее желание.

Кати ощутила необходимость создать дистанцию между собой и ею.

– Не знаю, готова ли я в данный момент к ответам.

– По-моему, на самом деле нет важнее тех ответов, к которым мы не готовы. – Он слабо улыбнулся. – Может, тебе стоит написать письмо маме и прочитать его ей прямо здесь?

– Мертвым я еще не писала. С ними вроде бы уже не нужно прощаться.

Мартин указал на пожилую женщину, которая с лейкой ковыляла к могиле, густо засаженной, как маленький замковый сад.

– Помнишь фрау Брёдель? Она уже двадцать два года никак не может попрощаться с мужем. Он был настоящим извергом. Я до сих пор удивляюсь, что священник не отказался похоронить его здесь.

Кати видела, как шевелится рот фрау Брёдель, но не могла разобрать, что та говорит.

– Рассказывает ему обо всем, что с ней произошло, с тех пор как она в последний раз приходила на кладбище?

– Нет, каждый раз она перечисляет старому мерзавцу все, что он сделал не так. И на это всегда уходит чертовски много времени. Но он еще ни разу не извинился.

– И тем не менее?.. – Кати указала на невинно-белое растение в горшке, которое фрау Брёдель в настоящий момент высаживала в землю.

– А иначе что подумают соседи!

– Тебя ведь это никогда не волновало, верно?

– Еще как волновало.

– Да?

– Я всегда стремился к тому, чтобы они считали меня вконец спятившим. – Мартин не сдержал ухмылку. – Так жизнь становится намного спокойнее.

Кати взяла его под руку.

– Ты добился этого самое позднее, когда завел лося в палисаднике.

– А я думаю, что нужный эффект был достигнут, когда я в одежде эскимоса раздавал листовки возле бассейна и предлагал поцелуи носами.

Он наградил Кати как раз таким поцелуем-потиранием носом о щеку.

– У тебя ледяной нос! – Рассмеявшись, Кати дернула головой в сторону.

– Видишь, какой я аутентичный! – Мартин поднял повыше пакет с покупками из ближайшего супермаркета, который Кати до этого даже не заметила. – А сейчас, к сожалению, мне пора домой, иначе продукты пропадут.

– Что вкусненького ты там набрал?

Он протянул ей скомканную бумажку со списком.

– Ультрапастеризованное молоко, кисломолочное масло, горький шоколад, соленая лакрица, помидоры, кочанный салат… а это еще что значит? Пищерыбалочки?

– Так пишут в Арктике.

Кати ткнула его в бок.

– Ой, прекрати уже придуриваться и покажи, что ты купил. Мне любопытно.

Мартин протянул ей рулон пищевой пленки.

– Я так и думала, – сказала Кати.

Тогда он протянул ей пачку рыбных палочек. Затем замороженные шоколадные палочки с начинкой.

– То есть ты сам не смог это прочитать?

– Ничего подобного, – подмигнув, откликнулся Мартин. – В Арктике экономия места – это вопрос выживания. Поэтому я объединил три покупки в одно слово.

– Как же я рада, – ответила Кати, все ему возвращая, – что ты не пишешь мои письма.

Смеясь, они попрощались друг с другом.

Выйдя за кладбищенские ворота, Кати увидела, что под щеткой стеклоочистителя ее «жука» торчит квитанция за неправильную парковку. Но она ведь правильно припарковалась! В чем дело: одна из шин касалась тротуара, задний бампер на два сантиметра выходил за какую-то воображаемую линию или цвет кузова был слишком оранжевым?

Шаги Кати становились все тверже и быстрее, словно она хотела отомстить тротуару за несправедливость.

Однако с каждым шагом квитанция приобретала все больший размер и более солнечный желтый оттенок.

Пока не превратилась в книгу. «Наши души в ночи» Кента Харуфа[4]4
  Оригинальное название: Our Souls at Night (2015). На русском произведение не издавалось.


[Закрыть].

Кати освободила ее из-под тисков «дворников» и открыла.

На полях повсюду были заметки, сделанные очень красивым почерком, которые будто танцевали, как ноты, на невидимой линии рядом с печатными буквами… по сравнению с ними слова ее дяди в списке покупок выглядели как следы когтей пьяной птицы. Кати быстро поняла, что эти заметки комментируют сюжет романа или пересказывают личный опыт, связанный с типографским текстом. Мудрые фразы и душевные истории. Кати уже не могла оторваться и перестать читать.

Когда ветер начал то и дело переворачивать страницы, она села в машину, ни на секунду не отрывая взгляда от книги.

⁂

В мире постоянно ускоряющегося движения те, кто стоял на месте, становились невидимы.

Северин долго неподвижно наблюдал за Кати. По каждой улыбке, по каждому тяжелому вздоху он пытался угадать, какой отрывок она читает. Казалось, она переворачивала страницы все осторожнее, все бережнее. А после того как наконец положила книгу рядом с собой, нежно погладила солнечно-желтую картинку на обложке. После этого Кати некоторое время смотрела прямо перед собой, пока не завела машину и не уехала.

Северин последовал за «жуком», но уже через несколько шагов тот скрылся из виду. Тем не менее Северин пошел дальше в том же направлении, потому что если он чему и научился за последние годы, так это ходить пешком. Медленно и неуклонно это стало для него настолько естественным, что он уже почти этого не замечал – как дыхание. И все это время он искал глазами оранжевый «жук» Кати, единственный в городке.

В какой-то момент все улицы и дома стали выглядеть одинаково: вечер окрасил их в серый оттенок, который становился темнее с каждым слоем.

Нигде не было ни проблеска яркого оранжевого цвета.

Зато темноту, как светящаяся гирлянда, вдруг осветили звуки пианино. Они поймали Северина и потянули к дому, где была открыта дверь выходящей на палисадник веранды.

Прелюдия до мажор Иоганна Себастьяна Баха, первое произведение из его «Хорошо темперированного клавира».

Северин давно не слышал ее, но ему нравилась ее безупречная простота, струящиеся жемчужины непрерывных шестнадцатых нот, которые дарили покой и чувство безопасности.

Северину хотелось и того и другого, он мечтал искупаться в этом звуке и – не задумываясь – шагнул в палисадник. С оттягивающими руки пухлыми полиэтиленовыми пакетами из супермаркета и рюкзаком, заштопанным в стольких местах, что он был скорее лоскутным, чем оригинальным. Признаки бедности, которой люди так боялись, словно это заразная болезнь.

Чем дольше Северин стоял в палисаднике, тем грустнее ему становилось, потому что пианино немного расстроилось, а некоторые ноты звучали нечисто.

– Извините за беспокойство! – крикнул Северин, направляясь к террасе. – Здравствуйте!

Пианино смолкло, и в дверном проеме возникла женщина. На вид около пятидесяти, темные волосы заплетены в венок, платье с крупными складками, которое, как и ее блестящие туфли, подошло бы для новогоднего концерта.

– Немедленно сойдите с газона! Мы не подаем!

– Вы замечательно играете.

– Спасибо, но… пожалуйста, уходите сейчас же!

– К сожалению, ваше пианино расстроено.

– Что?

– Не сильно. Всего три клавиши.

– Спасибо за подсказку. – Хозяйка дома собралась закрыть дверь.

– Знаю, что по моему виду не скажешь, но я настройщик пианино и могу быстро починить ваш инструмент. – Северин заглянул в лицо, кажется, такое же расстроенное, как и пианино. – Извините, глупая была идея. Желаю вам приятного вечера.

– Подождите. – Женщина обернулась и крикнула вглубь дома: – Пауль, подойди, пожалуйста, сюда!

– Мам, серьезно, – раздался голос со второго этажа. – Ты же знаешь, что я играю в Playstation!

– У нас в саду какой-то мужчина. Он хочет настроить пианино.

Буквально через несколько секунд за спиной празднично одетой матери послышался голос Пауля.

– Опять играешь в оперный бал? – Он появился в дверном проеме, на две головы выше своей мамы и, в отличие от нее, неуместно одетый для оперного бала: в застиранную футболку и боксерские шорты. – Ого, какой ухоженный бомж.

Северин поставил один из пластиковых пакетов на землю и запустил в него руку.

– Смотрите: настроечный ключ, демпфер, обратный пинцет, войлочные полоски и тюнер. И это не займет много времени.

Он так и не расстался со своими инструментами, без них Северин чувствовал себя неполноценным.

Несмотря на то, что случилось в последний раз, когда он настраивал с их помощью пианино.

С тех пор он не использовал их, даже не держал в руках. Они были реликвиями той жизни, которая осталась далеко в прошлом. Но он не мог смириться с таким уровнем расстройки.

– По-моему, твое пианино звучит суперски, мам.

– Любое пианино, – объяснял Северин, который воспринимал инструмент как раненое животное, которому срочно нужно помочь, – со временем расстраивается. Однако распознать это не так-то просто. Наш слух привыкает к меняющемуся звучанию. По той же причине некоторые годами не задумываются о настройке пианино. Хочу дать вам совет на будущее: следите за повышенной влажностью воздуха. Например, заведите несколько комнатных растений. Пианино будет вам за это благодарно.

– Не думаю, что этот парень притворяется, – заявил Пауль. – Сколько он просит за настройку?

– А сколько вы хотите за работу? – уточнила мать Пауля.

– Это неважно. Сколько бы вы мне ни дали, меня все устроит.

– Но только без глупостей! Мой сын занимается боевыми искусствами!

– Мам, я тебе тысячу раз говорил, что йога…

– У меня и в мыслях нет никаких глупостей, – заверил ее Северин. В его голове было полно глупостей, однако все они касались исключительно его самого.

– Мы будем за вами присматривать!

Северин кивнул. Недостойный доверия, вот он какой. Именно поэтому они держались от него на расстоянии, когда он входил в дом.

В гостиной повсюду горели свечи.

– Я устроила себе красивую атмосферу, – виноватым тоном объяснилась мама Пауля. – Вам достаточно света?

– Я все равно закрываю глаза во время работы.

Черное полированное пианино стояло рядом с искусственным камином, который мерцал в соответствии с заданной программой, совсем как настоящий.

Северин положил пакеты и рюкзак рядом с пианино и открыл его.

Его родители мечтали, чтобы он стал пианистом. Но на первом же уроке он отказался играть, потому что ноты не чистые… высказывание, за которое плоховато слышащая учительница оттаскала его за уши. Правда, от этого ноты не стали звучать чище. Северин убежал и спрятался за церковью, где его только поздно вечером нашла заплаканная мать и еще раз оттаскала за уши. А ведь они совершенно не виноваты в ужасно нескладных звуках. Но за долгие часы тревожного неподвижного ожидания в нем успело созреть желание навести порядок в звуках этого мира. Северин хотел, чтобы все звучало так, как должно. И чтобы больше ни одного ребенка за это не дергали за уши.

Хорошая настройка пианино занимала полтора-два часа. Отклонения в тональности определялись с помощью тюнера и исправлялись посредством ослабления или натяжения струн настроечным молоточком. Кроме того, процесс включал в себя регулировку глубины нажатия всех клавиш, а также мелкий ремонт, например, заедающих клавиш или скрипящих педалей.

Пальцы Северина ложились на белые и черные клавиши так нежно, словно он прикасался к трусливому оленю, который вот-вот испуганно исчезнет в лесу.

– У вас хорошее пианино, – отметил он.

Затем прикрыл веки, сыграл первую ноту и позволил ей угаснуть. Мгновение в его мире не существовало ничего, кроме этого единственного звука. Северин всегда любил эту простоту. Если нота расстроена, она, казалось, сама стремилась в том направлении, где зазвучит чисто и свободно. А Северин был счастлив помочь ей туда попасть.

Наверное, это знак судьбы, раз он вернулся к своему призванию, впервые оказавшись в этом месте. Здесь, где встретил ту женщину у изгиба реки. Кати Вальдштайн.

Северин все так же испытывал стыд за тот кошмар, который случился, когда он в последний раз настраивал пианино. Но счастье от того, что он наконец-то снова мог исполнять свое предназначение, затмевало это мрачное чувство.

Северин брал ноту за нотой, напрочь забыв о времени. В конце концов дошел до последней и привел ее в состояние, в котором она зазвучала идеально.

Он снова открыл глаза.

– Ни одна музыка не сможет звучать по-настоящему, если отдельные ноты звучат неправильно. Даже одна диссонирующая разрушает всю мелодию. Только чистые тона способны создать идеальный звук. – Северин встал.

Пауль сел за пианино и небрежно нажал несколько клавиш.

– Действительно звучит лучше. – Он сыграл нечто, что, по всей видимости, считал аккордом. – Рок-н-ролл!

Его мама огляделась по сторонам.

– Куда я положила свой бумажник?

– Наверное, лежит в прихожей, мам. Как обычно. Могу я теперь вернуться наверх?

– Подожди секунду, пока мужчина не уйдет. – Женщина исчезла на мгновение и вернулась с купюрой в руке. – Вот, десять евро. Но не тратьте на алкоголь! Или на наркотики!

Северин не мог позволить себе не взять деньги.

– Спасибо.

– Это я должна вас благодарить.

По пути на выход он краем глаза заметил на полке для обуви буклет о новых техниках окрашивания волос. В белом прямоугольнике стояла синяя печать парикмахерской, перед которой он встретил Кати.

Это не могло быть совпадением. Это еще один знак того, что судьба направляет его в нужную сторону.

– Вы знакомы с Кати? Из парикмахерской «Роза»?

– Кати там не работает, она госслужащая. А стрижками занимается просто так. На днях о ней писали в газете. У них есть раздел под названием «Наши негласные героини». Кто бы мог подумать, что одна из них живет за углом и ты иногда сталкиваешься с ней в булочной по утрам!

– Кати живет здесь?

– Да, на Вайнбергштрассе. – Она указала направо. – Отсюда не больше ста метров. А вы один из клиентов Кати… ну конечно, иначе у вас не было бы такой модной стрижки.

– Мам, я хочу вернуться к игре!

– Мужчина уже уходит. – Хозяйка открыла дверь. – Приятного вечера.

– Да, и вам.

Закрывая дверь, женщина впервые улыбнулась ему как нормальному человеку.

Через две минуты Северин уже находился на Вайнбергштрассе. А еще через три минуты после этого стоял перед оранжевым «жуком» Кати.

Небольшой дом с зелеными ставнями почти полностью зарос плющом, который вился по кирпичным стенам и черной шиферной черепице крыши до самого дымохода.

Из окон на тротуар падал свет. Справа от входной двери к стене был прикреплен чугунный номер дома: 6.

Совсем как «Пасторальная симфония» Бетховена – шестая.

Такого количества совпадений не бывает.

Северин поискал Кати, бродя взглядом по окнам с решетчатым переплетом, и обнаружил на втором этаже. Кажется, рядом с ней стоял мужчина в тренче.

Нельзя звонить в дверь. Ни при каких обстоятельствах.

Это будет выглядеть так, словно он ее преследует. Как сумасшедший, как человек, представляющий опасность.

Кати уткнулась лицом в ладони, и ее тело затряслось в приступе рыданий.

Северин шагнул к входной двери и нажал на кнопку звонка.