» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Океан безмолвия"


  • Текст добавлен: 25 февраля 2015, 13:23


Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

Автор книги: Катя Миллэй


Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Катя Миллэй
Океан безмолвия

В память о моем отце, ведь это его слова


Katja Millay

THE SEA OF TRANQUILITY


Печатается с разрешения издательства Atria Books, an imprint of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg


Оформление обложки Екатерины Елькиной


© Copyright © 2012 by Katja Millay

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке

Пролог

Я ненавижу свою левую руку. Ненавижу смотреть на нее. Ненавижу, когда пальцы спотыкаются и дрожат, напоминая о том, что я лишилась своей индивидуальности. Но я все равно смотрю на свою руку, ибо она напоминает мне и о том, что я намерена убить парня, который отнял у меня все. Я убью парня, который убил меня. И убивать его я буду левой рукой.

Глава 1

Настя

Один раз умрешь – потом умирать уже не страшно.

А я однажды умерла.

И смерти я больше не боюсь.

Я боюсь всего остального.


Для меня август во Флориде – это жара, удушающая влажность и школа. Школа. В школу я не ходила больше двух лет. Если не считать учебой домашнее образование за кухонным столом под чутким руководством мамы, а это, на мой взгляд, не в счет. Сегодня пятница. В понедельник я приступаю к занятиям в выпускном классе, только вот документы еще не подала. Не подам сейчас – в понедельник утром у меня не будет расписания, и, чтобы получить его, придется ждать в канцелярии. А я, пожалуй, предпочла бы избежать киношной сцены из плохого фильма 80-х: в свой первый день входишь с опозданием в класс, ты последняя, все уже на местах, бросают свои дела, пялятся на тебя. Наверно, это не самое худшее, что могло бы случиться со мной, но все равно приятного мало.

Тетя, вместе со мной, въезжает на стоянку средней школы городка Милл-Крик. Обычная школа, как все. От той, что я посещала прежде, отличается лишь гнусным цветом стен и названием на вывеске. Марго – она не хочет, чтобы я называла ее тетей, говорит, от этого сразу чувствует себя старухой, – выключила радио, оравшее в машине всю дорогу до школы. Слава богу, ехать недалеко: громкий шум заставляет меня нервничать. Нет, сам шум меня не тревожит – я не выношу громкие звуки. Громкие звуки заглушают тихие, а как раз их-то я и боюсь. Сейчас я спокойна, потому что мы в машине, а в машине мне обычно не страшно. Вне машины – другое дело. Вне машины я никогда не чувствую себя в безопасности.

– Мама ждет от тебя звонка, когда мы здесь закончим, – говорит мне Марго. Мама много чего ждет из того, чего никогда не получит. В принципе, позвонить – не такое уж большое дело, но это не значит, что я ей позвоню. – Хотя бы эсэмэску пошли. Всего четыре слова. Документы подала. Все хорошо. В конце могла бы и рожицу веселую прилепить – от тебя не убудет.

Я искоса смотрю на нее с пассажирского сиденья. Марго младше мамы на целых десять лет. И полная ее противоположность, почти во всем. Она даже не похожа на нее, и это значит, что на меня она тоже не похожа, потому что внешне я – вылитая мама. У Марго светло-русые волосы и голубые глаза; с кожи не сходит загар, потому что она работает по ночам, а днем дремлет возле бассейна, хотя, будучи по профессии медсестрой, должна бы знать, что лежать на солнце вредно. У меня кожа белая, глаза – темно-карие, а волосы длинные, вьющиеся и почти черные. Она – словно сошла с рекламы крема «Коппертоун»; я же будто восстала из гроба. Посмотреть на нас со стороны: ну какие мы родственники? А ведь это – единственное, что можно сказать о нас наверняка.

Марго самодовольно улыбается, знает: если не убедила меня уважить маму, по крайней мере, растормошила мою совесть. Марго не любить невозможно, как ни пытайся, отчего я ее немного ненавижу, ибо сама я такой, как она, никогда не стану. Марго взяла меня к себе не потому, что мне больше некуда идти, – просто в любом другом месте мне невыносимо. На ее счастье, видеть она меня будет лишь мельком: как только начнутся занятия в школе, мы редко будем вместе дома в одно и то же время.

И все равно, сомневаюсь, что замкнутая озлобленная девочка-подросток – подарок для незамужней женщины тридцати с небольшим лет. Лично я ни за что не согласилась бы взять на себя такую ответственность, но ведь я – не очень хороший человек. Может быть, поэтому очертя голову бежала от людей, которые души во мне не чают. Будь у меня возможность, я жила бы одна. С превеликим удовольствием. Лучше уж быть одной, чем притворяться перед всеми, что у меня все хорошо. Но мне такой возможности не дадут. Поэтому я согласилась жить с тем, кто хотя бы не любит меня так сильно. И я благодарна Марго. Хотя ей этого не говорю. Вообще ничего не говорю. Ничего.

В канцелярии, когда я вошла туда, хаос и суматоха. Телефоны трезвонят, копировальные машины жужжат, шум и гам. К стойке ведут три очереди. Я не знаю, какая мне нужна, поэтому встаю в ту, что ближе к двери, и надеюсь на лучшее. Марго стремительно входит следом за мной и тут же тащит меня в обход всех очередей к секретарю приемной. Ей повезло, что я вовремя ее заметила, иначе в ту же секунду, как Марго схватила меня за руку, она лежала бы на полу лицом вниз, а я коленкой упиралась бы ей в спину.

– Директор – мистер Армор – ждет нас, – говорит она решительно. Марго держится как и подобает серьезному взрослому человеку. Сегодня она выступает в роли моей матери. Такой я редко ее вижу. Ей милее роль крутой тетки. Своих детей у нее нет, поэтому она немного не в своей тарелке. Я и не подозревала, что мы заранее записались на прием к директору, но теперь понимаю, что это вполне разумно. Секретарь приемной, неприятная женщина лет пятидесяти, жестом отсылает нас к паре стульев возле закрытой двери из темного дерева.

Нам придется подождать всего несколько минут. Меня никто не замечает, не узнаёт. Мне нравится быть невидимкой. Только вот долго ли это продлится? Оглядываю себя. Одета я не для официального визита. Думала, приду, заполню пару бланков, отдам карту прививок, и дело в шляпе. Никак не ожидала увидеть в канцелярии тучу школьников. На мне джинсы и черная футболка с треугольным вырезом, немного – ну хорошо, сильно – в обтяжку, могли бы быть чуть посвободнее, но в целом одежда вполне заурядная. Вот туфли – да. Тут я постаралась. Черные шпильки. На безумно высоченных каблуках. Двенадцать сантиметров. Ношу я их не для того, чтобы казаться выше, хотя роста мне, конечно, не хватает, – больше для эффекта. Я и не подумала бы их сегодня надевать, но нужно практиковаться. В принципе, я уже гораздо увереннее хожу на каблуках, однако генеральная репетиция не помешает. Не хватало еще в первый же день опозориться на всю школу.

На стене часы. Я смотрю на них. В голове отдается тиканье секундной стрелки, хотя умом я понимаю, что не могу слышать ее ход, когда вокруг такая какофония. Жаль, что нельзя убавить шум в помещении. Меня это приводит в замешательство. Слишком много разных звуков. Мой мозг пытается расчленить их, рассортировать по отдельным кучкам, но это почти невыполнимая задача – гул приборов и человеческий гомон сливаются воедино. Я сжимаю-разжимаю лежащую на коленях ладонь, надеясь, что скоро нас вызовут.

Спустя несколько минут – по мне, так они тянулись целый час – массивная деревянная дверь отворяется, и мужчина сорока с лишним лет в галстуке, не гармонирующем с рубашкой, приглашает нас в свой кабинет. Если не обращать внимания на костюм, на вид он вполне ничего. Пожалуй, даже слишком хорош для директора. Тепло улыбаясь нам, он снова опускается в большое кожаное кресло за своим столом. Стол внушительный. Просто огромный для этого кабинета. Явно мебель здесь призвана устрашать, потому что сам директор совсем не грозный. Он еще и двух слов не сказал, а я уже решила, что он по натуре мягкий человек. Надеюсь, не ошиблась. Мне понадобится его поддержка.

Перед столом мистера Армора два одинаковых бордовых кожаных кресла. Я опускаюсь в одно из них. Марго садится в другое и с ходу начинает объяснять мою «уникальную ситуацию». Я слушаю несколько минут. Уникальная ситуация. Да уж. Марго продолжает сыпать подробностями. Директор, я вижу, поглядывает на меня. Всматривается пристальнее, с некоторым удивлением во взгляде. В его глазах я замечаю блеск узнавания. Да, это я. Он вспомнил меня. Уехала бы я чуть дальше, ничего этого, возможно, не понадобилось. Мое имя никому бы ни о чем не говорило. Лицо – тем более. Но я всего лишь в двух часах от исходной точки, и, если хотя бы один человек сообразит, кто я такая, я окажусь там, где была. Рисковать нельзя, потому мы и сидим здесь, в кабинете мистера Армора, за три дня до начала учебного года. Можно сказать, в самый последний момент. По крайней мере, это не моя вина. Родители противились до последнего, но в конце концов уступили. В немалой степени благодаря именно Марго. Хотя, пожалуй, сыграло роль и то, что я разбила сердце отца. Ну и, наверно, они все просто устали бороться со мной.

Я совершенно отключилась от разговора, сижу, разглядываю кабинет Армора. Интересного здесь мало: парочка горшечных растений, которые не мешало бы полить; несколько семейных фотографий; на стене – диплом выпускника Мичиганского университета. Зовут его Олвис. Ха! Что за дурацкое имя? Вряд ли оно что-то означает, но позже я непременно проверю. Перебирая в голове различные варианты происхождения имени директора, я вдруг вижу, что Марго достает из сумки какую-то папку и отдает ее мистеру Армору.

Записи врача. Кипа медицинских документов.

Директор их просматривает, а мой взгляд падает на допотопную металлическую точилку с ручкой на его столе. Меня это поразило. Стол дорогой, красивый, глубокого вишневого цвета, не чета стандартным дешевкам, что обычно стоят у учителей. Зачем кому-то водружать на него архаичную точилку? Просто уму непостижимо. Чистейший парадокс. Жаль, нельзя спросить. И я сосредоточилась на регулирующихся отверстиях для карандашей, лениво размышляя, влезет ли мой мизинец в одно из них. Очень будет больно, если его заострить? Много будет крови? Новые интонации в голосе мистера Армора заставляют меня прислушаться к разговору.

– Совсем? – Чувствуется, что он нервничает.

– Совсем, – подтверждает Марго со всей возможной серьезностью.

– Ясно. Что ж, сделаем все, что от нас зависит. Я прослежу, чтобы к понедельнику учителя были проинформированы. Она заполнила заявку на факультативные предметы? – И беседа, будто часовой механизм, переключается в то русло, когда директор начинает говорить обо мне так, словно меня вовсе нет в кабинете. Марго вручила ему заявку, он быстро, но внимательно ознакомился с ней. – Я передам это методисту, к понедельнику для нее составят расписание. Не обещаю, что в нем будут все выбранные ею дисциплины. Почти все классы уже заполнены.

– Да, конечно. Я уверена, вы сделаете все возможное. Мы признательны вам за содействие и, разумеется, рассчитываем на вашу деликатность, – добавляет Марго. Это предупреждение. Молодец, Марго. Правда, думаю, ее угроза на директора не подействовала. И вообще, у меня сложилось впечатление, что он искренне хочет помочь. К тому же, наверно, я вызываю у него чувство неловкости, а значит, скорее всего он постарается встречаться со мной как можно реже.

Мистер Армор провожает нас к выходу, пожимает руку Марго, кивает мне – едва заметно, с натянутой улыбкой, которая выражает жалость или, может быть, презрение. Потом так же быстро отводит глаза. Мы выходим в хаос приемной, директор – следом за нами, просит подождать пару минут, пока он отнесет мои документы в методический кабинет, дальше по коридору.

Я обвожу взглядом помещение и вижу, что несколько человек, которых я заметила раньше, все еще стоят в очереди. Я благодарю Господа – получается, он все еще верит в меня, – за то, что существует предварительная запись. Я готова языком вылизать переносную туалетную кабинку, только бы не торчать лишнюю минуту в этой какофонии. Мы стоим у стены, в стороне от толпы. Свободных стульев уже нет.

Я бросаю взгляд в начало очереди, где некий блондинистый милашка, копия кукла Кен, пленительной улыбкой очаровывает мисс Мымру, которая находится за стойкой. Та вся светится, тает прямо на глазах. И я ее не осуждаю. Он из той когорты красавчиков, которые женщин, наделенных чувством собственного достоинства, превращают в никчемных мягкотелых дегенераток. Я силюсь расслышать, о чем они говорят. О должности какого-то помощника. А-а, ленивый придурок. Наклонив голову набок, Кен говорит что-то, от чего мисс Мымра смеется и уступчиво трясет головой. Он добился того, за чем пришел. Выражение глаз его чуть меняется. Он тоже это знает. Потрясающе. Почти.

Пока он ждет, дверь снова открывается, и в канцелярию входит смазливая девица нервического вида. Ее взгляд скользит по толпе и наконец останавливается на нем.

– Дрю! – кричит она, пронзительным голосом перекрывая шум. Все поворачиваются к ней. Она будто бы не замечает обращенных на нее взглядов. – Я не собираюсь весь день сидеть в машине! Пойдем! – Девица сердито смотрит на красавчика, а я разглядываю ее. Блондинка, как и он, хотя волосы у нее светлее, словно она все лето провела на солнце. Привлекательная во всех отношениях. Розовый топ с бретелькой через шею, обтягивающий полную грудь; сумка фирмы «Коуч», тоже розовая, по тону один в один с топом. Кажется, ее гнев Дрю забавляет. Подружка его, наверно. Подходящая парочка, думаю я. Неотразимый Кен, от которого бабы тащатся, и заносчивая принцесса Барби: недостижимые параметры фигуры, модельная сумка, недовольная мина!

Он поднимает вверх указательный палец, давая понять, что освободится через минуту. Я бы на его месте другой палец показала. При этой мысли я усмехаюсь и, подняв глаза, вижу, что он тоже смотрит на меня и лукаво ухмыляется.

Мисс Мымра у него за спиной что-то быстро черкает на его бланке, ставит внизу подпись. Возвращает ему, но Дрю все еще смотрит на меня. Я кивком показываю на Мымру, удивленно приподнимаю брови. Ты не хочешь забрать то, за чем пришел? Он поворачивается к ней, берет бланк из ее рук, благодарит, подмигивает. Подмигивает стареющей даме из приемной! У нее ж, наверно, климакс уже. Ни стыда, ни совести у парня. Прямо образец для подражания. Почти что. Мисс Мымра снова кивает и прогоняет его к выходу. Отлично сыграно, Кен, молодец!

Пока я коротаю время, наблюдая эту забавную сцену, Марго шепчется с женщиной, как я понимаю, школьным методистом. Дрю, которого мне так и хочется назвать Кеном, все еще топчется у двери, болтая с парочкой ребят, стоящих в конце очереди. Интересно, он специально старается разозлить Барби? По-моему, у него это отлично получается.

– Пойдем. – Марго, вновь появившись рядом, тянет меня к выходу. До двери мы дойти не успеваем.

– Подождите! – останавливает нас звонкий окрик школьного методиста. Все разом оборачиваются к ней. Женщина тычет папкой в мою сторону. – Как произносится это имя?

– На-стя, – по слогам артикулирует Марго, и я внутренне съеживаюсь, остро сознавая, что мы стали объектом всеобщего внимания. – Настя Кашникова. Русское имя. – Последние два слова Марго бросает через плечо, почему-то очень довольная собой. Под прицельными взглядами всех находящихся в канцелярии мы выходим за дверь.

Когда добираемся до своей машины, Марго испускает протяжный вздох облегчения, и ее поведение заметно меняется: она снова становится той Марго, какой я ее знаю.

– Что ж, с этим разобрались. Пока, – добавляет она. Потом ее губы расплываются в типично американской ослепительной улыбке. – Мороженое? – спрашивает Марго, да таким тоном, будто ей оно необходимо больше, чем мне. Я улыбаюсь, потому что в 10.30 утра ответ на этот вопрос только один.

Глава 2

Джош

Понедельник, 7.02 утра. Бессмысленность. Бессмысленным будет сегодняшний день, равно как и все остальные 179 дней школьного учебного года. Я бы подумал на эту тему сейчас, будь у меня время, но времени нет. И так наверняка опоздаю. Иду в постирочную, достаю кое-какую одежду из работающей сушилки. Забыл включить ее вчера вечером, а ждать, когда она досушит белье, недосуг. Натягиваю на ходу влажные джинсы, пытаясь не запутаться в штанинах и не навернуться. Ладно, бог с ним. Чего тут удивляться?

Хватаю из шкафа кружку, наливаю кофе, стараясь не расплескать его по всему столу и не обжечься. Ставлю ее на кухонный стол, рядом с коробкой из-под обуви, забитой аптечными склянками. Из своей комнаты как раз выходит дед. Его седые волосы всклокочены: он мне сразу напомнил чокнутого ученого. Передвигается он подозрительно медленно, но я знаю, что не следует спешить ему на помощь. Он этого не выносит. Прежде он был крутой мужик и теперь переживает, что силы уже не те.

– Кофе на столе, – говорю я, хватая ключи и направляясь к выходу. – Таблетки твои выложил, все их записал. Билл будет через час. До его прихода один справишься?

– Джош, я не инвалид, – чуть ли не рявкает дед. Я пытаюсь не улыбаться. Он злится. Это хорошо. Если злится, значит, все более-менее в порядке.

Через несколько секунд я уже в своем грузовичке, выезжаю на дорогу, но не факт, что успею. Живу я недалеко от школы, но в первый день учебного года въехать на школьную стоянку весьма проблематично: всегда возникает пробка. Многие учителя сквозь пальцы посмотрят на мое опоздание, но я не стану париться на этот счет: после уроков не оставят. Я даю полный газ и через пару минут уже жду своей очереди, чтобы въехать на парковку. Хвост машин торчит на дороге, но, по крайней мере, мы периодически двигаемся.

Четыре часа сна и чашка кофе позволяют мне кое-как функционировать. Жаль, что не успел взять еще одну чашку, хотя, с другой стороны, залил бы себе все колени кофе, пока добрался бы до школы.

Чтобы не тратить время попусту, достаю расписание, просматриваю его в очередной раз. Труд четвертым уроком – слава богу, не в конце дня. На остальные занятия мне начхать.

И вот я на территории школы. Дрю – на первом плане, со своими обычными прихвостнями, потчует их выдумками про свое лето. Я знаю: он заливает, потому что почти все лето торчал со мной, и я точно могу сказать, что фигней мы не занимались. Дрю постоянно валялся на моем диване, лишь иногда исчезая с какой-нибудь девчонкой, которую ему случалось подцепить.

Сейчас я смотрю на него и думаю: наверно, никто больше так не рад возвращению в школу. Я закатил бы глаза, да только это девчачьи штучки, поэтому я тупо смотрю перед собой и продолжаю идти. Дрю кивает в мою сторону, когда прохожу мимо; я киваю в ответ. Поговорю с ним позже. Он знает, что я и близко к нему не подойду, если он не один. Больше на меня никто не обращает внимания, и я пробираюсь сквозь толпу в центральный двор школы. Звенит первый звонок.

На первых трех уроках – одно и то же. Я слушаю правила, беру учебные планы и пытаюсь не заснуть. Дед минувшей ночью вставал пять раз, а это значит, что я тоже поднимался пять раз. Надо бы мне побольше спать. Через неделю выспишься, сердито говорю я себе, но думать сейчас об этом не хочу.

10.45. Первый перерыв на обед. Я предпочел бы сразу отправиться на урок труда. В такую рань кусок в горло не лезет. Выхожу во двор и устраиваюсь на спинке скамейки, самой дальней, на которой я сижу последние два года. Меня никто не трогает, потому что проще сделать вид, будто меня не существует. Лучше б эти полчаса я подметал опилки, вместо того чтобы сидеть здесь, однако опилок, увы, пока нет. Ладно хоть еще рано и металлическая скамейка не успела раскалиться на солнце. Что ж, придется маяться в ожидании следующие полчаса, которые, наверно, будут самыми длинными за день.

Настя

Выживаю. Это то, чем я сейчас занимаюсь. И, надо признать, все не так ужасно, как я боялась. То и дело ловлю на себе косые взгляды – это, наверно, из-за моего наряда, – но в разговор со мной никто не вступает. Разве что Дрю – парень, похожий на куклу Кена, – попытался, но это был так, пустячный эпизод. Он болтал. Я шла. Он отвалил. Я дожила до перерыва на обед, и вот это уже испытание. До сей поры возможностей для общения у всех было мало, поэтому ко мне никто и не приставал, но перерыв на обед – это абсолютно неконтролируемая адская преисподняя: что угодно может произойти. Поначалу я думала, что на обед лучше не ходить, но ведь рано или поздно все равно придется выдержать и взгляды, и комментарии. Честно говоря, лучше уж кактус в задницу засунуть, но, поскольку такового на столе нет, значит, сейчас же сдираем пластырь – и дело с концом. Потом найду пустой туалет, поправлю прическу, подкрашу губы или, как мы, тру́сы, это называем, – спрячусь.

Украдкой пытаюсь оценить свой внешний вид. Не торчит ли что где? Не сверкает ли то, что я не планировала выставить напоказ? На мне те же шпильки, в которых я была в пятницу, но вместо джинсов и футболки майка с глубоким вырезом и короткая – короче некуда – юбка, в которой моя задница смотрится не так уж плохо. Волосы я распустила, и они теперь, струясь по плечам, падают на спину, а заодно скрывают шрам на лбу. Глаза я ярко подвела черным. Вид блядский, ничего не скажешь, привлекателен, наверно, только для самых примитивных человеческих существ. Дрю. Я улыбнулась себе, вспоминая, каким взглядом он смерил меня в коридоре сегодня утром. «Барби» была бы в бешенстве.

Одеваюсь я вызывающе не потому, что мне так нравится или я хочу, чтобы на меня пялились. Пялиться на меня все равно будут, так уж лучше я сама дам повод. К тому же пристальные взгляды – малая цена за то, чтобы отпугнуть всех от себя. Вряд ли кто-нибудь из девчонок в этой школе теперь захочет со мной общаться, ну а с теми парнями, что мною заинтересовались, наверняка даже поговорить не о чем. Ну и что? Если нежелательного внимания не избежать, так пусть уж лучше смотрят на мою задницу, а не на меня вообще, потому что у меня психоз и покалеченная рука.

Марго еще не вернулась домой к тому времени, когда я утром уходила в школу, а то она попыталась бы уговорить меня переодеться. И я не стала бы ее осуждать. Думаю, учитель на моем первом уроке готов был отчитать меня за непотребный вид, когда я вошла в класс, но, посмотрев в журнале мою фамилию, велел садиться и до конца занятия в мою сторону ни разу не взглянул.

Три года назад с мамой случилась бы истерика, если б она увидела, что я иду в школу в таком виде. Она бы кричала, плакала, называя себя плохой матерью, или просто закрыла бы меня в моей комнате. Сегодня радости великой она бы тоже не выказала, но спросила бы, нравлюсь ли я себе такая, а я бы кивнула, солгала, и инцидент был бы исчерпан. Причем скорее всего она вела бы речь даже не об одежде: сомневаюсь, что мой прикид проститутки расстроил бы ее больше, чем мой макияж.

Мама любит свое лицо. Не из чванства или спесивости – из уважения. Она благодарна за то, что дала ей природа. И не зря. У нее обалденное лицо, неземное – само совершенство. О такой красоте слагают песни и стихи, ради такой красоты совершают самоубийства. По такой необычной красоте мужчины в любовных романах сходят с ума, даже если понятия не имеют, кто эта женщина. Им просто необходимо обладать ею. Вот какая это красота. Это и есть моя мама. Раньше я всегда мечтала внешне быть такой, как она. По мнению некоторых, я на нее похожа. Может, и похожа, где-то в глубине. Если соскоблить с моего лица косметику и одеть меня пристойно, чтоб я выглядела как нормальная школьница, а не брызжущая бранью оторва подобно тем девицам, которых выволакивают из наркопритонов в телесериале «Полицейские».

Я представляю, как мама качает головой, награждая меня недовольным взглядом, но теперь она не цепляется ко мне по малейшему поводу, и, думаю, мой сегодняшний внешний вид она вряд ли сочла бы веской причиной для скандала. Мама склоняется к убеждению, что бороться со мной или воспитывать меня – гиблое дело, и это хорошо. Потому что так оно и есть, и я ушла из отчего дома, чтобы она могла смириться с этим. Я давно уже пропащий человек. С этой мыслью я ощутила жалость к маме: она ведь не заслужила такой дочери. Она думала, что у нее растет чудо, и только я знала, как глубоко она заблуждается, – хотя сама очень хотела ей угодить. Может, как раз я и отняла у нее сказку.

И это напомнило мне, что я все еще стою в ожидании на краю школьного двора, словно персонаж в учебном фильме по ОБЖ. Я планировала прийти сюда пораньше, до того как обед будет в полном разгаре, но учитель истории меня задержал, и за те три минуты, что мы с ним общались, двор наполнился школьниками – яблоку негде упасть. Теперь я сосредоточенно смотрю на кирпичи, которыми он выложен, и спрашиваю себя, мудро ли я поступила, надев свои высоченные шпильки, и есть ли у меня шансы пройти через этот чертов двор, не переломав лодыжки и сохранив чувство собственного достоинства. Вдруг слышу, справа от меня раздается чей-то голос, ко мне обращается.

Инстинктивно поворачиваюсь и тотчас же понимаю, что совершила ошибку. Обладатель голоса сидит на скамейке в двух шагах от меня и смотрит в мою сторону. Сидит он в вальяжной позе, широко раздвинув ноги, шире, чем надо, откровенно давая понять, чего ему хочется. Он улыбается. И, конечно, знает, что красивый. Если б самообожание имело запах одеколона, стоять с ним рядом было бы невозможно – того и гляди задохнешься. Темные волосы. Карие глаза. Как у меня. Мы вполне могли бы сойти за брата и сестру или за одну из тех странных парочек, которые больше похожи на брата и сестру.

Я злюсь на себя за то, что обернулась на его оклик. Теперь, когда отворачиваюсь, игнорирую его, готовясь продолжить путь через поле боя, я абсолютно уверена, что его глаза – а также глаза всех, кто сидит с ним на скамейке, – будут прикованы к моей спине. В смысле к моей заднице.

А стоит ли рисковать? Я с опаской поглядываю на каверзное кирпичное покрытие школьного двора. Меня ведь никто не гонит, спешки никакой. Я смотрю, куда бы мне приткнуться, и слышу, как парень добавляет:

– Если ищешь, где сесть, мои колени в твоем распоряжении.

Ну вот, началось. Он не сказал ничего умного или оригинального, но его столь же безмозглые дружки все равно хохочут. Рухнули мои надежды на нашу с ним родственную связь. Я переступаю через бордюр и иду через двор, глядя строго перед собой, словно у меня есть какая-то цель помимо того, чтобы не упасть.

А ведь еще даже полдня не прошло. По расписанию у меня семь уроков, я отсидела только три. Остались еще четыре, причем один дерьмовее другого.


В школу я сегодня пришла довольно рано. Нужно было зайти в канцелярию за расписанием. Конечно, знай я заранее, что́ увижу в нем, наверно, постаралась бы оттянуть неизбежное. В канцелярии опять было столпотворение, но мисс Марш, школьный методист, распорядилась, чтобы я зашла к ней в кабинет и забрала расписание лично у нее – еще одно из многих преимуществ, которые дает мне моя «уникальная ситуация».

– Доброе утро, Настя, Настя, – поздоровалась она, дважды произнеся мое имя, каждый раз по-разному, и с рассеянным видом уставилась на меня, словно ожидая, что я подскажу правильный вариант. Не дождалась. Слишком уж она радостная для первого учебного дня, да и для семи часов утра тоже, если на то пошло. Совершенно очевидно, что оживленность ее деланая. Наверняка школьным методистам читают курс на тему «Как излучать притворную радость перед лицом подростковых страхов». Учителей, я уверена, этот курс не заставляют посещать, потому что они и не пытаются притворяться. Половина из них такие же несчастные, как я.

Мисс Марш жестом предложила мне сесть. Я же осталась стоять как стояла: юбка слишком короткая, а перед стулом нет парты, за которой можно было бы спрятать ноги. Мисс Марш вручила мне карту кампуса и расписание. Я пробежала его глазами, обращая внимание на факультативы, – обязательные предметы я и так знала. Это что, шутка? С минуту я была уверена, что мне дали не мое расписание. Глянула на верхнюю часть листа. Нет, мое. Как реагировать в такой ситуации? Вы же понимаете, о чем я. Это когда весь белый свет решает дать тебе еще один поджопник. Залиться слезами? Исключено. Разразиться гневными криками, бранью и истеричным смехом? Об этом и речи быть не может. Остается одно: остолбенелое молчание.

Мисс Марш, должно быть, заметила мое изумление – держу пари, на моем лице было написано все, что я об этом думаю, – потому что вдруг пустилась в подробные разъяснения относительно требований к выпускникам и переполненности классов факультативных предметов. Голос у нее был такой, будто она извинялась передо мной. Может, ей и стоило извиниться, потому что это не расписание, а говно, но меня почему-то так и подмывало успокоить ее, сказать, что ничего страшного, я переживу, несколько дерьмовых предметов не сломают меня – для этого требуется что-то более существенное. Я взяла расписание, карту и, несчастная, преисполненная ужаса, пошла на урок. По пути снова и снова перечитывала расписание. К сожалению, в нем ничего не менялось.


Я пережила уже половину учебного дня. Относительно неплохо. В моей жизни все относительно. Учителя вовсе не ужасны. Преподаватель английского, мисс Макаллистер, смотрит мне в глаза, будто заставляя поверить, что она относится ко мне по-особенному. Мне она нравится. Но худшее еще впереди, поэтому открывать шампанское я пока не стану.

К тому же мне еще предстоит пройти по тропе слез, коей является школьный двор. Я, конечно, трусиха, но медлить больше нельзя. Так, шесть шагов позади. Очень даже неплохо. Я сосредоточена на своей цели. Ориентир – двустворчатая дверь, служащая входом в крыло английского языка, на противоположной стороне моей квадратной немезиды с кирпичным покрытием.

Боковым зрением я старательно примечаю все, что делается вокруг. Народу полно. Шумно. Нестерпимо шумно. Я пытаюсь свести все отдельные разговоры и голоса в единый непрерывный гул.

Все скамейки оккупированы небольшими компаниями школьников – кто-то сидит, кто-то стоит рядом. Некоторые устроились на краю ящиков с садовыми растениями, расставленных через определенные интервалы по всему двору. Самые умные сидят на земле в тени галереи, тянущейся по периметру двора. Мест для сидения мало, солнце палит нещадно, во дворе жарче, чем в аду. Даже представить трудно, что за вонючая дыра, должно быть, здешняя столовка, раз столько народу готовы жариться на солнцепеке, лишь бы не торчать там. В моей прежней школе было так же, только тогда сумасшествие обеденного перерыва не являлось для меня проблемой, мне не приходилось думать, куда сесть и с кем, потому что каждый обеденный перерыв я проводила в музыкальном классе – в единственном месте, где мне хотелось быть.

Так, я почти у цели. Пока мне довелось увидеть лишь несколько знакомых лиц: парня из моего класса истории (он сидит один, читает книжку) и пару девчонок с математики (они смеются с сердитой «Барби», с той, что в пятницу заглянула в канцелярию и разразилась гневной тирадой). Я чувствую на себе чьи-то взгляды, но, кроме того самовлюбленного придурка, предложившего мне сесть к нему на колени, со мной больше никто не заговаривает.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации