Текст книги "Океан безмолвия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/okean-bezmolviya-89133.jpg)
Автор книги: Катя Миллэй
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 12
Настя
Раньше я много думала о том, чем буду заниматься следующие двадцать лет. Обычно свое будущее я связывала с игрой на фортепиано в концертных залах всего мира. А это означало, что я буду много путешествовать по свету, останавливаться в сказочно роскошных отелях с пушистыми полотенцами и еще более пушистыми халатами. Вместе со мной будут гастролировать невероятно сексуальные, музыкально одаренные, достойные всяческих похвал принцы, которые непременно страстно в меня влюбятся. Ведь это вполне возможно. Передо мной будут преклоняться за талант, доставшийся мне от отца, и за красоту, которую я унаследовала от мамы. У меня появятся элегантные наряды самых невообразимых расцветок, и мое имя будет у всех на устах.
Теперь же я думаю лишь о том, чем займусь в ближайшие двадцать часов. Лучше всего лечь и уснуть.
Вот уже неделю мне удается бегать каждый вечер. Погода ко мне благоволит. Ноги привыкают. Я изнуряю себя больше, чем следует, но с той первой ночи меня ни разу не тошнило. Мой организм восстанавливается. Особенно радует, что после изматывающей пробежки, выхолащивающей из сознания все, что накопилось в нем за день, мне удается заснуть. Конечно, без записей в тетради я пока еще обходиться не могу, но бег помогает. Он придает мне силы или, точнее сказать, их отнимает. Впрочем, это неважно. Я знаю, что возвела бег в ранг панацеи, но это – одно из немногих средств, на которые я могу рассчитывать.
Физические нагрузки, тетради, ненависть. Это то, что не дает мне погибнуть.
В городке я теперь хорошо ориентируюсь. Мимоходом примечаю все, специально ни на что не обращая внимания. Запоминаю звуки, естественные для того или иного места. Знаю, где как должно быть, как не должно. Знаю, где тротуары неровные, где корни рассерженных деревьев вздыбили асфальт. Знаю, чего ожидать от темного времени суток, когда я бегаю. Каждый вечер выхожу на пробежку в один и тот же час, но одним и тем же маршрутом никогда не бегаю. Если придется, домой могу добраться фактически из любой точки городка. Спокойствия я не ощущаю. Вряд ли когда-нибудь я буду чувствовать себя спокойно вне стен дома, но я готова к любому развитию событий, поэтому ощущаю себя увереннее, чем в прошлый раз, и это самое большее, на что я могу рассчитывать.
Последние шесть вечеров я умышленно избегала желтого дома в Коринфском проезде. Того самого, где постоянно открыт гараж. Я пробегаю мимо той улицы каждый вечер и на повороте непременно разок гляну в сторону дома – не могу устоять перед соблазном. По тому, как падает свет, я определяю, открыт гараж или нет, и ни разу не была разочарована. Гараж открыт в любое, даже самое позднее время. Я всегда пытаюсь представить, что бы сказал Джош Беннетт, если б я снова появилась там. Не думаю, что он продемонстрировал бы красноречие, но мне все равно интересно. Сказал бы он что-нибудь вообще? Проигнорировал бы меня, продолжая работать, будто меня вовсе там нет? Велел бы уйти? Предложил бы остаться? Ну нет, это вряд ли. Джош Беннетт никому не предлагает остаться. В голове моей роятся десятки вариантов, но какой из них близок к истине, затрудняюсь сказать. Потом на одно лишь мгновение я теряю сосредоточенность. Перестаю думать о том, что сказал бы мне он, и начинаю размышлять, что сказала бы ему я. В этот момент я убыстряю бег и уношусь в противоположном направлении от Коринфского проезда и своих нелепых губительных мыслей.
В дом Марго я возвращаюсь в 21.25 и первым делом иду в душ, где болтаю сама с собой – сто лет так много не говорила. Бояться нечего: в доме я одна, шумит вода. Я напоминаю себе о том, как усложнится моя жизнь, если я на людях открою рот, и потому пытаюсь выговориться сейчас. Говорю Итану Холлу, что он чмо, и при этом представляю, как даю ему в морду. Или вилкой в глаз заезжаю, что тоже соблазнительно. Мисс Дженнингс объясняю, что, в противовес бытующему мнению, Бах был не более плодовит, чем Телеман; просто его лучше помнят. Дрю говорю, какие из его «клеящих» фраз наиболее эффективны и кого, на мой взгляд, ему следует клеить вместо меня. Папе говорю, что он по-прежнему может звать меня Милли, ибо, хоть это и дурацкое прозвище, раз оно ему нравится, я тоже счастлива, насколько это возможно. Я благодарю своих психотерапевтов, но добавляю, что, к сожалению, любые их слова или действия, направленные на то, чтобы я заговорила, бесполезны. Я говорю до тех пор, пока вода не холоднеет и мой голос не хрипнет от болтовни. Надеюсь, это поможет мне держать рот на замке. За 452 дня я не сказала ни слова ни одной живой душе. Я исписываю свои три с половиной страницы, прячу тетрадь и залезаю в постель, зная, что сегодня чуть не сорвалась – на 453-й день едва не нарушила свой обет молчания.
Мне довольно успешно удается избегать встреч с Джошем в школе. Я вижу его только на пятом уроке, на уроке труда, где ничего, кроме унижения, не испытываю, поскольку я одна из всего класса с древесиной и инструментами на «вы». Хорошо хоть молоток могу отличить, да и это еще вопрос. На днях один парень из класса, Эррол, попросил подать ему молоток, я подала, а он посмотрел на меня как на идиотку. По-видимому, есть четыре сотни разных молотков, а я подала не тот, что ему был нужен. Теперь с подобными просьбами ко мне больше не обращаются.
Можно было бы попытаться отказаться от факультатива по труду, но я решила не связываться с методистом. Тем более что труд – меньшее из зол в сравнении с риторикой и музыкой. Риторика еще куда ни шло, поскольку мистер Трент сказал мне, что я могу зарабатывать оценки, занимаясь подборкой информационно-справочного материала. К тому же класс риторики посещает убойно-сексапильный Дрю. Он забавный, а мне нужны развлечения. И, если уж быть предельно честной с самой собой, чего я обычно стараюсь не делать, я знала с самого первого дня в этой школе, что мне необходимо любой ценой свалить из класса музыки. Этот класс – линия разлома, проходящая прямо под поверхностью моей неустойчивой психики. Я предпочла бы уклониться от его посещения. А я умею уклоняться.
К тому же выполнение обязанностей помощника учителя на пятом уроке мисс Макаллистер оказалось занятием куда более интересным, чем я ожидала. Это все равно что смотреть школьный аналог «Старшего брата». Я невольно подслушиваю чужие разговоры, наблюдаю за развитием отношений, и меня это ничуть не напрягает. В числе участников шоу Дрю и Джош, пошляк Итан, недоносок Кевин Леонард и задиристая девица по имени Тьерни Лоуэлл, которая постоянно спорит с Дрю. Не думаю, что она – моя большая поклонница. Открыто она мне этого не заявляет, но глазами мечет в меня громы и молнии, как будто я все свободное время душу щенков. Из чего я и сделала вывод.
Уроки труда, в принципе, тоже не катастрофа, хоть там я почти всегда чувствую себя никчемной и безрукой. Никто меня не достает, мистер Тернер ничего от меня не требует. Джош там своего рода бог. По-хозяйски расхаживает по мастерской, будто своими руками ее построил. Для него там следовало бы установить персональный телефон, потому что каждый раз, когда раздается телефонный звонок, происходит следующее: Тернер отвечает, Тернер подзывает Джоша, Джош уходит. Его часто отправляют по всяким делам. Полки нужно прибить? Зовите Джоша Беннетта. Выдвижные ящики плохо открываются? Обращайтесь к Джошу. Нужен изысканный столовый гарнитур по индивидуальному заказу? Ваш человек – Джош Беннетт.
Только не просите его говорить. Мне он в школе ни слова не сказал с того дня, когда заявил, что не собирался прогонять меня со своей парты. Ах-ах, какое великодушие. Я, разумеется, с ним не разговариваю.
Глава 13
Джош
В воскресенье минут десять двенадцатого заявляется Дрю. Входит без стука, как к себе домой: я забыл запереть дверь, когда забирал с улицы газету. Надо бы отказаться от доставки этой дурацкой газеты. Я ее не читаю. Это еще одно напоминание о том, что здесь жил мой дед. Я пытался приучить его читать газету с интернет-сайта, но он ни в какую. Говорил, что ему приятно держать газету в руках, нравится ее запах. А я терпеть не могу брать в руки газету, и запах ее мне нравится еще меньше. Я отметил про себя, что сегодня же позвоню на почту и отменю доставку. Не хочу больше видеть газеты на своей подъездной аллее.
– Что стряслось? – любопытствую я, пока он располагается в моем доме.
– Сара. Дом. Девчонки. Слишком много. – Тяжело вздохнув, он валится на диван и устремляет взгляд в потолок.
– Вот уж никогда не думал, что для тебя существует такое понятие, как «слишком много девчонок».
– В отношении подружек Сары я делаю исключение.
– Ты никогда не делаешь исключений.
– Ну да, ты прав. Но тут приходится.
Я его не осуждаю. Подружки Сары те еще стервы. Смотреть на них приятно, но они все это знают, что умаляет их привлекательность. В них есть все то, чего я терпеть не могу в девчонках, и Сара становится такой же, как они. Полагаю, мне повезло, что я их пугаю, потому что, раз попробовав флиртовать со мной, они обычно понимают, что не добьются от меня желаемой реакции, и больше не лезут.
– Ты как минимум трех из них оприходовал. Наконец-то усвоил свой урок?
– Думаю, это они усвоили. Плюс, Сара топнула ногой, сказав, чтобы с ее подругами я ни-ни. Строго запрещено.
– Она что, и впрямь думает, что ты ее послушаешь?
– Она топнула ногой на них. Им со мной строго запрещено.
– Бедненькие они бедненькие.
– Не издевайся. Так и есть. Я для них как этап взросления.
– А сюда зачем пришел? – спрашиваю я.
– Тебе пожаловаться. Дома находиться не могу. Такое ощущение, что с каждой секундой уровень тестостерона у меня падает.
– Понятно. И все же зачем ты здесь? – Обычно, если Дрю нужно смыться из дома, он идет не ко мне. Так было несколько лет назад, но с тех пор… Думаю, это как-то связано с моей игрек-хромосомой.
– Больше некуда податься.
– Взял бы бутылку. Пошел бы мириться.
– Я туда один ни ногой. А то, боюсь, потом даже трупа моего не найдут.
– Так сразу и сдался? – Есть толпа девчонок, за которыми он мог бы ухлестывать. Почему он выбрал эту, не понимаю.
– Нет. Но надо изменить тактику. Есть идеи?
Идей у меня нет, а если б и были, я не стал бы ему помогать. Вот вопросы у меня есть, и с каждым днем, похоже, их становится все больше.
– Почему она не разговаривает?
– Никто не знает. Я бомбардировал ее своими коронными фразами, и, судя по тому, как она смотрела на меня, английский она прекрасно понимает. Наверно, голосовых связок нет.
Я точно знаю, что это не так. Она смеялась, когда была здесь, – во весь голос. Я проверил. При отсутствии голосовых связок подобный звук не произвести – значит, голосовые связки у нее есть. Не исключено, конечно, что это все же какой-то физический порок. Я ни черта в этом не смыслю, но что-то мне подсказывает, что анатомия здесь ни при чем, и это еще больше разжигает мое любопытство. Что может заставить человека отказаться от речевого общения? А она вообще когда-нибудь разговаривала? Может, она в жизни слова не произнесла. Трудно сказать. Но я знаю, что она наблюдает, следит за всем постоянно, даже когда не смотрит. Ничто не ускользает от ее внимания. Меня могло бы это испугать, если б я сам не был таким. Интересно, замечает она что-то, чего не вижу я? Сама она мне не ответит на этот вопрос. Впрочем, я тоже спрашивать не стану.
– Она вроде как не в твоем вкусе, – говорю я. За редким исключением, Дрю тянется к бессодержательным милашкам, пользующимся популярностью в школе. В том, что касается девчонок, Дрю идет по пути наименьшего сопротивления, и, к счастью для него, этот путь помогает ему завоевать сердце почти любой девчонки в школе. Не помню, чтобы кто-то дал ему от ворот поворот, хотя всем известна его репутация, и сам он пальцем не пошевелит, чтобы ее изменить. Он никогда не изображал любовь, не делал вид, что испытывает чувства к той или иной девчонке, чтобы заманить ее в постель. Ему это не надо. Они идут за ним без всяких уговоров. Сами на него вешаются.
Почти каждая надеется, что именно с ней он останется навсегда, но этого не случается. Казалось бы, ну хоть одна должна публично призвать его к ответу. Попытаться заставить взять на себя ответственность, связать обещанием. Нет, ни одной из них это и в голову не придет, потому что они знают, что в конечном итоге Дрю поступит так, как поступает всегда. К тому же почти все они понимают, что, пожалуй, не стоит пытаться «переделать» этого засранца.
И его трудно осуждать, как бы я этого ни хотел, ведь он ничего не отрицает, не оправдывается, не отнекивается. Он такой, какой есть. Другого нет и не будет. Я не смог бы так, как он, и вовсе не потому, что меня это не привлекает. Я покривил бы душой, если б сказал, что не думаю о подобном, но для меня это слишком большая ответственность. От девчонок исходит слишком много эмоций, а я не умею от них заслоняться. Дрю все эти эмоции не задевают. Слезы, оскорбления, горькие слова – все это его не волнует. А у меня своих проблем хватает, и мне совершенно не хочется забивать голову чужими эмоциями. Свои я давно запер на замок, и будь я проклят, если стану возиться с чужими.
– Она – девчонка. Привлекательная. Что еще нужно? – просто отвечает Дрю.
– По-моему, она тебя ненавидит. – По-моему, она всех ненавидит, но я не собираюсь сообщать ему об этом. Я искренне пытаюсь понять, зачем он тратит на нее время. Это не в его характере. По идее, он должен был давно бросить эту затею.
– Ну да, это вызов моим способностям.
– Вот именно. Только ты ведь не привык прилагать усилия. Это идет вразрез с твоей личной философией.
– Ты прав, но, может быть, я тоже вступаю в этап взросления. Пытаюсь усовершенствовать себя как личность.
Я подавил смешок или, может быть, рвотный позыв – сам не знаю.
– Твое недоверие оскорбительно. К тому же не у каждого из нас в заднем кармане припрятана надежная карта, которую можно разыгрывать, не прилагая усилий, не соблюдая каких-то условий. – Он многозначительно смотрит на меня. Я не спорю. Нет смысла изображать из себя праведника, если мне и впрямь не нужно беспокоиться о том, как бы заманить в постель какую-нибудь девчонку.
У меня есть Ли. Правда, теперь она в колледже, и мы с ней видимся реже, чем раньше, но так даже проще. Она учится в двух часах езды отсюда и навещает меня каждый раз, когда приезжает домой на праздники и выходные. Потом снова уезжает. Она не говорит, что любит меня. Не спрашивает, люблю ли ее я. Я – не люблю и никогда не полюблю. У нас ни к чему не обязывающие отношения, без страстей и прочего: попользовались друг другом и разошлись по домам. Меня это вполне устраивает. Но даже не будь у меня Ли, вряд ли я так страдал бы от отчаяния, чтобы опуститься до уровня Дрю. Секс я люблю, но, зная свой характер, уверен, что, переспав с девчонкой, чувствовал бы себя сволочью и из чувства вины встречался бы с ней много месяцев.
– Не тебе меня судить. Вообще-то, раз уж я решил заняться самоусовершенствованием, попробую побороть свой страх перед тем, что с меня живьем сдерут кожу, и отправлюсь к ней прямо сейчас. – Дрю вскочил с дивана и зашагал к выходу.
– Удачи, – вдогонку бросаю ему я, причем говорю совершенно неискренне.
До вечера я только и занимался тем, что пытался не делать то, что должен был сделать. Наконец снял трубку, позвонил на почту и отменил доставку газеты, – до последнего не был уверен, что действительно сделаю это. Потом решил, что заодно уж надо позвонить и в хоспис, сказать, чтоб забрали больничную койку, которую привезли для деда два месяца назад. Его нет всего две недели, а кажется, что целую вечность. Если б не нужно было столько звонить по его делам, я бы подумал, что его здесь вообще никогда не было.
Положив трубку после разговора с хосписом, я уставился на телефон, подумывая о том, чтобы позвонить деду. Собирался позвонить ему вчера, и позавчера, и днем раньше. Но так и не собрался. Я говорил с ним на прошлой неделе – одно расстройство. Он стал в сто раз хуже с тех пор, как его забрали отсюда. Ни черта не соображает. Разум его затуманен оксикодоном, морфином и прочими болеутоляющими средствами, которыми его накачивают, чтобы облегчить состояние. Разговаривать с ним бесполезно, будто это и не он вовсе. На том конце телефонной линии – просто тело, рассудка уже нет. Я почти слышу, как его мозг шевелится, пытаясь осмыслить мои слова. Он их не понимает, его это раздражает, и его растерянность разрывает мое сердце, хотя, казалось бы, оно уже разодрано в клочки. И все же порой эгоизм во мне побеждает, и я звоню деду. Ради самого себя. И говорю с ним. Рассказываю ему то, что не сказал бы ни одной живой душе, ибо я знаю, что, когда повешу трубку, он не вспомнит ни слова, будто я вообще ничего ему не говорил.
Даже наш последний нормальный разговор, состоявшийся в субботу вечером, перед тем как мой двоюродный дедушка с женой приехали за ним, он вел, находясь под воздействием сильнодействующих наркотических препаратов. Он позвал меня, чтобы дать мне совет, в котором, как он думал, я все еще нуждаюсь. Велел мне сесть на диван, сам сел напротив, в глубокое мягкое кресло, как бывало на протяжении многих лет, когда он делился со мной своей мудростью, считая, что на данном этапе жизни мне это знать необходимо. Обычно я пропускал его слова мимо ушей, не думал, что мудрость его пригодится. В тот вечер я сидел и слушал. Слушал внимательно. Готов был выслушать все, что дед сочтет необходимым. С жадностью внимал словам, которые он хотел мне сказать, пусть даже эти слова шли из затуманенного наркотиками сознания.
В тот вечер он многое мне рассказал, и я помню все. Он говорил о женщинах и непростительных вещах, о качелях и домах из красного кирпича, о воспоминаниях, которых еще нет.
В шесть часов я должен быть на ужине у Дрю, а это значит, что мне нужно принять душ и найти что-то приличное из одежды. Мама Дрю любит, чтобы в воскресенье к ужину все выходили нарядными. Это ни в коем случае не прием, но, по словам миссис Лейтон, нарядная одежда создает особенную атмосферу. Я пытался увиливать от ее воскресных ужинов, но она не позволила. Правда, последние три раза я пропустил. В принципе, меня эти ужины не напрягают. Обычно там довольно интересно. И поесть можно по-человечески, а это значит, что хотя бы на один день я избавлен от готовки. И Дрю в присутствии родных ведет себя не как чмо. Просто, когда я прихожу туда, у меня всегда возникает такое чувство, будто я попал в одну из серий «Улицы Сезам», торчу в картинке в верхнем углу телеэкрана, а все поют, что я здесь лишний. Нормальная жизнь нормальной семьи, но мне это остро напоминает во всех подробностях, насколько моя собственная жизнь ненормальная. У меня много причин не пойти на ужин, и я мог бы перебирать их, стоя здесь, целый день, но я знаю, что не буду увиливать, поэтому, смирившись, вытащил из шкафа приличную одежду и залез в душ.
Глава 14
Настя
Кисть и запястье человека состоят из двадцати семи костей. У меня были сломаны двадцать две. То есть моя рука – это своего рода чудо. В ней полно пластинок и винтиков, и даже после нескольких операций вид у нее немного странный. Но она функционирует лучше, чем ожидалось. Не сказать что ею вообще ничего нельзя делать. Просто она не может делать то единственное, что мне хочется. То, что определяет мою сущность.
Со сверстниками я никогда особо не тусовалась даже раньше. После школы ходила в фонотеку или занималась музыкой, по субботам музицировала на свадьбах. Во время свадебного сезона, бывало, в день я выступала на трех свадьбах. Выскакивала из одной церкви, садилась в машину, в которой меня ждала мама, и мчалась в другую. Иногда чуть с ума не сходила от всей этой круговерти, у меня редко выдавались свободные выходные, но деньги были офигенные, затраты времени минимальные, и трудностей я не испытывала.
Обычно организаторы свадеб и невесты оригинальностью не блистали. В моем репертуаре было пять произведений, которые я чередовала, – традиционные вещи, что можно услышать на любой свадьбе. Я считала нормальным, что могла бы сыграть их с закрытыми глазами, даже во сне. У меня было три концертных платья, которые я тоже чередовала, как музыкальные произведения, – все строгие, девчачьи, разной степени торжественности, как и сами свадьбы. Интересно, как бы отреагировали мои слушатели, если бы я явилась на концерт в одном из своих нынешних нарядов?
Если я не играла на свадьбах, то выступала в дорогих торговых центрах и ресторанах. На первых порах я для всех была милой маленькой диковинкой. Всеобщей любимицей. Наверно, многие даже имени моего не знали, называли просто Брайтонской пианисткой, и меня это не смущало: ведь я и была пианисткой. К тому времени, когда я повзрослела, меня уже привыкли видеть на различных мероприятиях, но на раннем этапе моей исполнительской карьеры – я начала выступать лет с восьми – смотрели с изумлением. Я носила воздушные платья с рюшками и оборками, волосы всегда были убраны назад и перевязаны лентой под цвет платья. Я улыбалась и играла Баха, Моцарта или еще какое-нибудь «популярное» произведение, которое меня просили исполнить. В городе все меня знали, каждое мое выступление встречали громом аплодисментов, где бы я ни появилась, со мной все всегда тепло здоровались. И я упивалась своей славой.
К тому времени, когда я была вынуждена прекратить выступления, у меня уже было отложено немало денег. Я копила на летние курсы в нью-йоркской консерватории, о которых мечтала три года. И вот наконец мне пятнадцать; можно подавать заявление о приеме. Родители сказали, что я должна заработать деньги на учебу, но это была шутка, потому что под работой подразумевалась игра на фортепиано, а игру на фортепиано работой я не считала. День мой был расписан по минутам: школа, музыкальные занятия, концерты. На тусовки времени не оставалось, но это была ничтожная жертва. А если честно, то и вовсе никакая не жертва. На вечеринки я не ходила, на автомобиле не каталась – слишком мала еще была, чтобы садиться за руль. Мне нравился Ник Керриган, но мы обычно просто смотрели друг на друга, а чаще – отводили взгляды.
У меня не было таких подружек, с которыми можно ходить по магазинам, к тому же почти всю одежду мне покупала мама. Даже в пятнадцать я выглядела моложе своих лет. Одевалась «с изысканностью» учеников воскресной школы. Две-три подружки, с которыми я общалась, были такие же, как я. Все свободное время мы музицировали, потому что были одержимы музыкой. Пианистки. Скрипачки. Флейтистки. И это было в порядке вещей. В школе я училась не блестяще, популярностью особой не пользовалась, как раз наоборот, но не расстраивалась. Лучше уж так, чем быть нормальной. Я никогда не стремилась быть нормальной – всегда хотела быть экстраординарной.
У нормальных людей были друзья. У меня была музыка. Я не чувствовала себя в чем-то обделенной.
Сегодня в моей жизни сплошные минусы. Меня преследует музыка, музыка, которую я слышу, но исполнить уже никогда не смогу. Мелодии насмехаются надо мной, дразнят меня одним своим существованием.
У меня по-прежнему есть деньги, что я накопила на учебу в консерватории. Больше, чем стоит стажировка, но по назначению мне так и не пришлось их потратить. То лето я провела в больницах – лечилась, делала физиотерапию, училась брать монеты со стола, беседовала с психотерапевтами, объяснявшими мне, почему меня испепеляет гнев.
Сейчас рука восстановилась, более-менее. Если попытаться, я могла бы и на пианино что-нибудь сбацать, но не так, как раньше, не так, как надо. Музыка должна плавно струиться, чтоб нельзя было сказать, где кончается одна нота и начинается другая. Музыка должна быть грациозной, а в моей руке грациозности не осталось. Там металлические винты, поврежденные нервы и сломанные косточки, а грациозности нет.
Сегодня воскресенье, меня нигде не ждут. По воскресеньям я на свадьбах не выступала, но утром обычно играла в лютеранской церкви, если нужно было заменить музыканта. Я не была религиозна, просто оказывала услугу одной из маминых подруг. Послеобеденные часы, как правило, проводила за роялем на верхнем этаже торгового центра, рядом с магазином «Нордстром». А уже вечером играла настоящую музыку. И иногда делала школьное домашнее задание.
Теперь, кроме домашнего задания, других дел у меня практически нет, поэтому, как это ни удивительно, я его выполняю. Правда, как и раньше, не блестяще.
Марго после обеда торчит у бассейна, потом собирается на работу. Мне загорать нежелательно: большие дозы солнечных лучей вредны для моей полупрозрачной кожи, да и не люблю я лежать без дела пузом кверху. Время от времени я обмазываюсь солнцезащитным кремом, заплетаю волосы и плаваю до опупения, пока руки-ноги не отваливаются. Я не могу бегать в послеполуденный зной, и плавание – вполне приемлемая альтернатива.
Я делаю всего лишь двадцать пятый круг и вдруг, подняв голову из воды, вижу у бортика бассейна Марго, а рядом с ней – Дрю Лейтона с неизменной самодовольной улыбкой на лице. На мгновение я оторопела – как он узнал, где я живу? – но потом вспомнила, что Дрю заезжал за мной на прошлой неделе, когда я согласилась пойти с ним на ту злополучную вечеринку.
Я смотрю на себя сквозь толщу воды и понимаю, что в ближайшее время мне из бассейна не улизнуть. Вылезти из воды не могу: не буду же я стоять перед ним мокрая и почти нагая. Да, в школу я хожу полуголая, но полуголая и почти нагая – это две разные вещи, и я не намерена демонстрировать ему эту разницу, щеголяя перед ним в бикини. И так плохо, что я без макияжа, но тут уж ничего не поделаешь, придется смириться. Я хватаю с бортика свои темные очки и отплываю от него как можно дальше.
– Я – Настина тетя, – представляется Марго гостю. – А вы, полагаю, знакомы друг с другом. – Она многозначительно улыбается, поворачиваясь в мою сторону. С тех пор, как я пошла здесь в школу, Марго не устает твердить мне, чтобы я завела друзей и общалась с ними не только на занятиях, и, очевидно, приход Дрю взволновал ее донельзя. Дрю пускает в ход все свое юношеское обаяние, которое, я уверена, помогло ему завоевать симпатии многих подозрительных мамаш. Но чтобы расположить к себе Марго, ему, пожалуй, нужно очень постараться. Она моложе тех мамаш, проницательна и привыкла, что с ней флиртуют. Его она, конечно, раскусила. Но ей очень хочется, чтобы я не была отшельницей, и это желание заглушает ее подозрительность. Она отходит, возвращается на свой шезлонг, снова берет в руки «Космополитан». Мы с Дрю остаемся вроде как наедине. Но меня не проведешь. Я знаю, что Марго прислушивается, ловит каждое слово.
Если б не мое состояние раздетости, вынуждающее меня сидеть в бассейне, я могла бы получить чуть больше удовольствия от сложившейся ситуации. Под присмотром тети Дрю не может задействовать свой арсенал сексуальных намеков. Он скидывает туфли, садится на край бассейна и опускает ноги в воду.
– По-моему, я уже достаточно наказан. Пора меня простить.
Я лишь смотрю на него. Не меняя выражения лица. Для этого ему придется приложить чуть больше усилий.
– За всю неделю ты ни разу на меня не взглянула. Это вредит моей репутации.
Мне кажется, что даже ядерная бомба не уничтожила бы его репутацию, не то что неделя без моего внимания, но я оценила его комплимент.
– Позволь загладить свою вину. Приходи к нам домой на ужин. Сегодня.
Его предложение вызвало у меня подозрение, что наверняка отразилось на моем лице. Дрю простодушие не свойственно. Оно не сочетается с откровенной жаждой секса, что сочится изо всех его пор. Я встречаю его взгляд, ожидая подвоха.
– Тебе даже не придется быть со мной наедине. Там будет вся моя семья.
Он, должно быть, считает, что это решающий аргумент. Нет. Против родителей я ничего не имею. С чужими родителями я всегда прекрасно ладила. Теперь, наверно, мне будет трудно понравиться, но не родители меня беспокоят. Я очень не хочу встречаться с его сестрой. Я и так уже у нее под наблюдением. Была в поле ее зрения еще до непрошеного вмешательства некоего Джоша Беннетта на школьном дворе и не намерена снова лезть в эпицентр бури, являясь к ней в дом на семейный ужин под ручку с ее братом. Об этом не может быть и речи. Никогда в жизни. Исключено.
– Она с радостью примет твое приглашение, – подает голос Марго из-за журнала. Это она так не подслушивает! За три секунды от моей твердой убежденности не осталось и следа. – Мне надо на работу. Не ужинать же тебе в одиночестве. – Спасибо, Марго, удружила. Я сверкнула в ее сторону улыбкой, которую приберегаю для своих смертельных врагов. Она смотрит на меня – сама невинность, в глазах – озорство. Знает, что загнала в угол. Черт бы побрал этот мой мутизм. Кажется, так это называется? Впрочем, не важно. Я качаю головой, но вслух отказаться не могу, да и нет у меня повода для отказа, хотя, наверно, я могла бы придумать с десяток правдоподобных отговорок: домашнее задание, опорожнение «уток» в местной богадельне, холера. Увы, все они застревают в моем горле, а мне остается лишь беспомощно смотреть, как моя назойливая тетка и самоуверенный юнец решают судьбу моего сегодняшнего вечера. Марго знает, что дел у меня нет, и Дрю не намерен дать мне ни малейшего шанса отказаться от его предложения. В мгновение ока он на ногах, убегает, пока планы не изменились.
– Ужин в шесть. Заеду за тобой в пять сорок пять. Принарядись. Мама любит раз в неделю поиграть в высший свет. – Дрю заговорщицки улыбается Марго. Знает, что он перед ней в долгу. Ведь ни для кого не тайна, что по собственному желанию я ни за что бы не согласилась. На себя я злюсь еще больше. Собственными руками копаю себе могилу. Связывая себя обетом молчания, связываешь и свою собственную свободную волю. Интересно, что подумала бы Марго, знай она всю правду о Дрю Лейтоне – сексуальном вулкане, которому она только что принесла меня в жертву.
– Провожать не надо. Я найду выход. Приятно было познакомиться. – Он поворачивается ко мне. – До встречи.
Это звучит как угроза.
Если б Марго не услышала звонок в дверь, сегодняшний вечер я проводила бы в блаженном спокойном одиночестве – как и следовало бы. Не оказалась бы в дурацкой ситуации, как сейчас, в пять часов, глядя на гардероб и пытаясь сообразить, что надевают, когда идут на воскресный ужин в дом своего не-парня. Послеобеденные часы я провела в сомнениях: то откладывала решение, то придумывала, какую нанести себе травму, чтобы не ходить на ужин.
В конце концов, смирившись со своей судьбой, пошла на кухню и до вечера пекла шоколадный торт из трех коржей с глазировкой. Мама отчитала бы меня будь здоров, если б я решила пойти на званый ужин с пустыми руками, а десерты – единственное, что я умею готовить. Неизбежное я откладываю до последнего, но, в принципе, если я не планирую отправиться в гости, завернувшись в полотенце, пора что-нибудь подобрать. Времени в обрез.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?