Текст книги "Океан безмолвия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/okean-bezmolviya-89133.jpg)
Автор книги: Катя Миллэй
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Нужно пройти мимо еще двух скамеек, чтобы добраться до входа в здание. Та, что слева, привлекает мое внимание. На ней сидит, точно посередине, лишь один парень. В этом не было бы ничего странного, если б все остальные скамейки – и вообще все места, куда можно пристроить задницу, – не были бы забиты до отказа. Однако на этой скамейке – только этот парень. Присмотревшись, отмечаю, что и поблизости от него никого нет. Словно это пространство окружает некое силовое поле, внутри которого находится он один.
Меня разбирает любопытство, и я мгновенно забываю про свою цель. Сама того не желая, смотрю на парня. В согбенной позе он сидит на спинке скамейки, ногами в стоптанных ботинках твердо упираясь в сиденье, локтями – в колени. На нем потертые джинсы. Лицо его мне видно плохо. Взлохмаченные светло-каштановые волосы падают ему на лоб, глаза опущены. Он не ест, не читает, ни на кого не смотрит. Или смотрит? И вдруг устремляет взгляд на меня. Черт.
Я быстро отворачиваюсь, но уже поздно. Я ведь не просто глянула на него мимоходом. Я стояла как вкопанная посреди двора и таращилась на него во все глаза. Всего несколько метров отделяют меня от убежища за двустворчатыми дверями. Я осмеливаюсь ускорить шаг, но так, чтобы не привлекать к себе внимания. Наконец я под крышей, в относительной тени в прямом и переносном смысле, берусь за ручку двери, тяну на себя. Ничего. Дверь не поддается. Я повторяю попытку. Черт. Сейчас середина дня. С чего это вдруг дверь заперта снаружи?
– Закрыто, – раздается снизу чей-то голос. Вот дерьмо. Я опускаю глаза. Прямо у порога сидит какой-то парень с альбомом. Надо ж, я его и не заметила за большой кадкой с растением. Молодец, хорошо устроился. Одет он неряшливо, волос расческа как будто неделю не касалась. Он сидит плечом к плечу с девушкой в солнцезащитных очках. У той каштановые волосы, в руках – фотоаппарат. Она мельком глянула на меня и снова занялась своим фотоаппаратом. Темные очки – единственная выразительная деталь в ее внешности, во всем остальном она – серая мышка. Пожалуй, не стоило сюда идти. Да что теперь говорить…
– Не хотят, чтоб кто-нибудь тайком курил в туалете во время обеда, – объясняет парень с альбомом. На нем дырявая футболка, купленная на каком-то рок-концерте.
Уф. Интересно, что будет, если опоздать на урок? Очевидно, полная задница. Я пытаюсь придумать, как мне теперь быть, и вдруг замечаю, что парень все еще вытягивает шею, глядя на меня. Стой я на два шага ближе, он наверняка смог бы заглянуть под мою почти несуществующую юбку. Что ж, трусики на мне симпатичные – единственный не черный предмет туалета.
Я смотрю на его альбом. Его рука, лежащая сверху, мешает мне разглядеть рисунок. Интересно, хорошо он рисует? Сама я вообще не могу рисовать. Кивком благодарю его и отворачиваюсь, пытаясь сообразить, куда деться. Внезапно из двери вылетают две девицы, чуть не сбив меня с ног. Я едва удержалась на своих высоченных каблуках. Тараторя по сто слов в минуту, они даже не замечают меня. И слава богу. Потому что мне удается прошмыгнуть мимо них в дверь. Я вхожу в прохладу еще пустого здания, где проводятся уроки английского языка и литературы, и вспоминаю, как нужно дышать.
Глава 3
Джош
Наконец-то четвертый урок, еле дождался. Я вспотел, сидя на солнце во время обеда, но в мастерской, по причине отсутствия кондиционера, очень уж прохладно не будет. Войдя туда, я сразу чувствую себя в своей стихии, хотя помещение выглядит совсем не так, как в июне. Ни тебе инструментов и досок на каждой поверхности. Пол не устилает ковер из опилок. Станки не работают. Поначалу тишина нервирует. Здесь не должно быть тихо, и тихо здесь бывает только в это время года.
Первые пару недель – изучение техники безопасности и правил работы с оборудованием, которые я могу рассказать наизусть, если попросят. Никто не просит. Всем известно, что я их знаю. Я сам бы мог вести урок труда, если б захотел. Швыряю учебники в дальний угол рабочего стола, за которым сижу каждый год, во всяком случае, в те периоды, когда мы должны сидеть. Табурет выдвинуть не успеваю: меня окликает мистер Тернер.
Мне нравится мистер Тернер, хотя ему все равно, нравится он мне или нет. Ему нужно мое уважение, и я отношусь к нему со всем уважением. Выполняю все его указания. Он – один из немногих людей, кто верит в мои способности. Думаю, в плане знаний и навыков мистер Тернер дал мне не меньше, чем мой отец.
Мистер Тернер сто лет ведет уроки труда, еще с тех пор, когда этот предмет по доброй воле никто не выбирал; меня тогда здесь и в помине не было. Теперь это один из лучших курсов в штате. На основе школьной мастерской он, можно сказать, создал коммерческое предприятие; его занятия – это мастер-класс по искусному ремеслу. На уроках по освоению навыков квалифицированного труда мы изготавливаем изделия, приносящие доход, на который приобретаются материалы и оборудование. Мы берем заказы, выполняем их, а деньги от реализованной продукции идут на оснащение мастерской.
В класс углубленки не возьмут, если не пройдешь подготовительный курс, да и то это не гарантия. Мистер Тернер берет только тех, кто оправдывает его ожидания в плане способностей и трудовой этики. Потому-то классы, в которых он учит уже настоящему мастерству, малочисленны. Без его одобрения в них не попасть, и это в школе, где все факультативы переполнены. Но ему это сходит с рук, потому что он классный препод.
Я подхожу к его столу, он спрашивает, как я провел лето. Из вежливости – хотя знает, что мог бы и не париться. Я посещаю его занятия с девятого класса. Ему известно про мое дерьмо, и меня он знает как облупленного. У меня два желания: мастерить и чтоб меня никто не трогал. И он дает мне мастерить и меня не трогает. Я коротко отвечаю на его вопрос, он кивает – все, приличия соблюдены.
– Театральное отделение хочет полки поставить в своей реквизитной. Сходи туда, сделай замеры, чертеж, составь список необходимых материалов. Здесь тебе сидеть необязательно. – Мистер Тернер берет стопку бумаги – очевидно, инструкции с правилами и порядком действий для учеников. На лице его – скука и покорность. Он тоже предпочел бы просто мастерить. Но не может допустить, чтобы кто-то из его учеников остался без пальца. – В конце занятия покажешь, что ты там надумал, и я дам тебе все необходимое. Полагаю, за недельку закончишь.
– Без проблем. – Я сдерживаю улыбку. На занятиях по труду я не выношу только вводный курс, а меня только что от него освободили. Я буду мастерить, пусть это просто полки. И мастерить я буду один.
Я черкнул свою подпись под инструкциями по технике безопасности и вернул их мистеру Тернеру. Потом схватил свои учебники и увидел, что в мастерскую вошли еще два ученика. На этом факультативе народу будет немного – человек десять-двенадцать, где-то так. Я знаю всех, кто входит, кроме одной – девчонки со школьного двора, той самой, что пялилась на меня. Она-то что здесь забыла? Не иначе как обязали – судя по тому, с каким лицом она рассматривает помещение – от потолка до станков. Взгляд чуть прищурен, в глазах – любопытство, но это все, что я успеваю заметить, потому что на сей раз она оборачивается и перехватывает мой взгляд.
Я часто наблюдаю за окружающими. Обычно проблем это не создает, потому что на меня никто не смотрит, а если кто-то вдруг пытается застать меня врасплох, я навострился быстро отворачиваться. Очень быстро. Но эта девчонка, черт бы ее побрал, оказалась шустрее. Я знаю, что она новенькая. А если не новенькая, значит, за лето сильно изменилась, причем не в лучшую сторону. Я ведь знаю почти всех в кампусе, а даже если б не знал, наверняка бы запомнил девчонку, которая ходит в школу, как восставшая из гроба шлюха. Ладно, бог с ней. Через десять секунд я вылетаю в дверь, а к моему возвращению урока труда в ее расписании уже наверняка не будет.
В реквизитной театрального отделения я вожусь весь четвертый урок – делаю замеры и наброски, составляю списки необходимых материалов для изготовления стеллажей. Часов здесь нет, и, когда звенит звонок, оказывается, что работу я еще не закончил. Я сую блокнот в рюкзак и направляюсь в крыло английского языка и литературы. Иду к кабинету мисс Макаллистер мимо всех, кто слоняется по коридору, тусуясь до последнего, пока не прозвенит звонок. Дверь распахивается, я вхожу, мисс Макаллистер поднимает голову.
– А-а, мистер Беннетт. И снова здравствуйте. – Она вела у меня в прошлом году. Должно быть, теперь ее поставили преподавать английский в выпускном классе.
– Да, мэм.
– Вы, как всегда, сама учтивость. Как лето провели?
– Вы уже третий человек, который меня спрашивает.
– Это не ответ. Попробуйте еще раз.
– С огоньком.
– Красноречия вам по-прежнему не занимать. – Она улыбается.
– А вам – иронии.
– Полагаю, мы оба верны себе. – Мисс Макаллистер встает и поворачивается, чтобы взять журнал и три стопки каких-то бумаг со шкафа, что у нее за спиной. – Пододвиньте, пожалуйста, ту парту вперед, ко мне. – Она кивает на покосившуюся парту в углу класса. Я бросаю свои вещи на одну из парт в заднем ряду, подхожу к сломанной и двигаю ее вперед. – Сюда. – Учительница показывает на место перед классной доской. – Нужно куда-то все это положить, пока я буду говорить. – Она кладет стопки на парту. В это время раздается предупреждающий звонок.
– Вам бы кафедру сюда.
– Джош, слава богу хоть стол есть с рабочим выдвижным ящиком, – восклицает она с притворным раздражением, уже идя к открытой двери. – Так, балбесы, живо в класс, пока звонок не отзвенел, а то наложу на вас штрафные санкции в первый же учебный день и устрою дополнительные занятия с утра, а не после обеда. – Последние слова она произносит нараспев. Толпа учеников вваливается в класс, и звонок тут же умолкает.
Мисс Макаллистер просто так не болтает. Она не пасует ни перед заводилами, ни перед сынками и дочками богатеньких родителей и не набивается к тебе в друзья. В прошлом году ей удалось убедить меня, ни разу даже не вызвав к доске, что на ее уроках я и впрямь могу узнать что-то стоящее.
В целом, своих учителей я делю на две категории. На тех, кто игнорирует меня, делает вид, будто меня не существует, и на тех, кто постоянно тормошит меня, навязывает свое внимание, считая, что мне это только на пользу, – или, может быть, они просто сами балдеют от собственного диктаторства. Мисс Макаллистер не принадлежит ни к той, ни к другой категории. Она не трогает меня, но и не игнорирует – почти что идеальная училка.
Только она собирается закрыть дверь, как в класс проскальзывает Дрю.
– Привет, мисс Макаллистер. – Он улыбается, подмигивает ей – ни стыда, ни совести.
– На меня ваши чары не действуют, мистер Лейтон.
– Когда-нибудь мы с вами будем читать стихи друг другу. – Он усаживается за единственную пустую парту, в первом ряду.
– Непременно. Поэзия у нас в следующем семестре, так что придется вам попридержать свои сонеты до той поры. – Она возвращается к своему столу, достает из ящика желтую полоску бумаги и подходит к нему. – Но вы не очень расстраивайтесь. Завтра утром у нас с вами свидание. В шесть сорок пять. В пресс-центре. – Она тоже подмигивает Дрю и кладет перед ним на парту уведомление о штрафных санкциях.
Настя
Четвертым был урок труда. В общем-то, ничего страшного. Мистер Тернер внимания на меня не обращал, а это надо очень постараться, если в классе всего-то четырнадцать человек. Он сразу проверил мое расписание, решив, очевидно, что я забрела не в тот класс, затем спросил, почему меня записали на его факультатив. Я пожала плечами. Он пожал плечами. Вернул мне расписание, сказав, что за остальными я не угонюсь, но, если действительно хочу остаться здесь, он разрешит мне помогать, как-то так. Он, конечно, против того, чтобы я посещала его занятия, но, думаю, я останусь. Класс маленький, доставать меня здесь, скорей всего, не будут, а это самое большее, на что я могла бы рассчитывать в свой первый учебный день в новой школе.
Я благополучно, более или менее, дожила до пятого урока, на котором мне вместе со всеми было предложено поучаствовать в тупой игре из разряда «Давайте познакомимся». Это – урок музыки. Ненавистный факультатив, от которого я скоро попытаюсь отбрыкаться всеми возможными способами. Преподаватель, мисс Дженнингс, миловидная женщина двадцати с чем-то лет, белокурая, с короткой стрижкой – у нее руки настоящей пианистки, аж смотреть тошно, – заставила нас сесть в круг. Как в детском саду. Что позволило бы каждому из нас рассмотреть во всех деталях друг друга, составить мнение о каждом. Ну и, конечно, познакомиться. Не без этого.
Игра как игра, бывает и хуже. Каждый должен озвучить три факта о себе, один из которых не соответствует действительности. И весь класс пытается вычислить, какой из фактов недостоверен. Вообще-то, жаль, что я не приму участия в этой игре, потому что иначе это было бы нечто. Я бы многое отдала, чтобы послушать, как мои одноклассники вместе с прелестной белокурой феей обсуждают правдивость каждого из трех моих заявлений.
Меня зовут Настя Кашникова.
Я была одаренной пианисткой, а теперь мне даже в подготовительном классе музыки делать нечего.
Два с половиной года назад меня убили.
Переходим к дискуссии.
Вместо этого, когда доходит очередь до меня, я сижу с каменным лицом и молчу. Мисс Дженнингс выжидательно смотрит на меня. Загляни в журнал. Она все так же смотрит на меня. Я смотрю на нее. Мы обе, как чудны́е, смотрим друг на друга. Загляни в журнал. Тебя предупредили, я знаю. Я пытаюсь телепатически навязать ей свою волю, но, к сожалению, сверхъестественными способностями похвастать не могу.
– Вы не хотите сообщить нам о себе какие-нибудь три факта? – спрашивает она так, словно обращается к дебилке, которая понятия не имеет, что происходит вокруг.
Наконец я бросаю ей кость: чуть заметно качаю головой. Нет.
– Ну же. Не робейте. Берите пример с остальных. Это ведь так просто. Никто не просит, чтобы вы раскрывали какие-то свои страшные тайны, – весело говорит фея.
Это хорошо, что никто не просит, иначе от моих страшных тайн ей бы кошмары стали сниться.
– Представьтесь хотя бы, пожалуйста, – наконец просит мисс Дженнингс, идя на попятную. Она явно не из тех, кто готов состязаться в борьбе характеров. Ее терпение на исходе.
Я снова качаю головой. Я по-прежнему смотрю ей в глаза, и, полагаю, ее это выбивает из колеи. Мне жаль мисс Дженнингс, но ей следовало выполнить свою домашнюю работу до занятия. Как это сделали остальные учителя.
– Ла-адно, – тянет она, и ее тон меняется. Видно, что она начинает злиться, но и я – тоже. Я разглядываю темные корни ее волос. Надо же хоть на чем-то сосредоточиться, пока она, опустив голову, просматривает что-то – вероятно, классный журнал, – лежащее перед ней на планшете. – Пойдем методом исключения. Вы, должно быть… – она умолкает, улыбка на мгновение сходит с ее губ, и я понимаю, что до нее дошло, ибо лицо мисс Дженнингс совершенно иное, когда она снова поднимает голову и обращает на меня взгляд: – Простите. Вы, должно быть, Настя.
На этот раз я киваю.
– Вы не разговариваете.
Глава 4
Настя
Все решения, что я принимаю с тех пор, как моя жизнь внезапно полетела в тартарары, ставятся под сомнение. Всегда находятся люди, которые, наблюдая со стороны, только и ждут, чтобы раскритиковать мои поступки.
Те, кого жизнь никогда не била по башке, уверены, что точно знают, как нужно реагировать на то, что твой мир разрушен. Те, кто пережил трагедию, считают, что со своей бедой ты должен справляться точно так, как они. Как будто есть учебник, в котором прописано, как можно уцелеть в аду.
В начале четвертого я подъехала к дому Марго. К этому времени я уже взмокла от облегчения или, может быть, просто вспотела, потому что здесь невообразимо высокая влажность. Как бы то ни было, я не ропщу, потому что впервые за день я свободно вздохнула. В общем и целом, могло быть и хуже. После пятого урока молва быстро распространилась, но учебный день, слава богу, был почти на исходе. Полагаю, к завтрашнему дню уже вся школа будет знать, ну а потом будь что будет.
Даже седьмой урок – факультатив по риторике (жестокая шутка!) – прошел относительно без эксцессов, а это о многом говорит, учитывая, что с речью у меня проблемы. Нас опять посадили в круг, но к этому времени я уже была невосприимчива ни к своему собственному страху, ни к шепоту у меня за спиной.
Мой добрый приятель Дрю тоже был там. Он не сел рядом со мной, и слава богу: его дурацкие реплики ничего не стоило игнорировать, но я боялась, что мне придется отбиваться от его лап. Радовалась я недолго, до тех пор, пока не сообразила, что в кругу он занял место строго напротив меня. Каждый раз, поднимая голову, я волей-неволей встречала его взгляд, будто говорящий: «Я могу сделать тебя женщиной», и видела его наглую ухмылку, которой он давал понять, что знает, как я выгляжу без одежды. Наверняка практикуется перед зеркалом. Вполне мог бы давать мастер-классы. Я уткнулась взглядом в парту, рассматривая вырезанные на ней имена. Иначе, того и гляди, расплылась бы в улыбке – не потому, что нахожу его привлекательным, – этого у него не отнять; просто он чертовски забавный.
Вообще-то я рада, что он здесь. Пусть лучше он отвлекает мое внимание, чем вся прочая ерунда в этом отстойном классе, а под прочей ерундой я подразумеваю абсолютно всё. В том числе темноглазого темноволосого и поразительно необаятельного болвана со двора, которого, как выяснилось, зовут Итаном. К счастью, в классе полно свободных парт, так что мне не пришлось воспользоваться его на редкость «заманчивым» предложением сесть к нему на колени. К сожалению, одна из этих свободных парт стоит рядом с моей; за нее-то он и садится. Он не отпускает замечаний, но много ухмыляется, а у него это получается далеко не так очаровательно, как у Дрю.
Я захожу домой, бросаю на кухонный стол рюкзак и достаю из него бумаги, на которых Марго должна расписаться перед тем, как уйти на работу. Вибрирует мой мобильник. Я отвлекаюсь от своего занятия и лезу за ним. Под рукой я его не держу, поскольку редко им пользуюсь. Только два человека могут прислать мне сообщение. Мама либо Марго. Даже папа больше не пишет и не звонит на этот номер, теперь уже нет.
Телефон я держу только для обмена самой насущной информацией – в виде текстовых сообщений. Как правило, это односторонняя связь: пишут, главным образом, мне. При необходимости я по нему извещаю Марго о своем местонахождении или о том, что припозднюсь. Это одно из условий, на которых мне дозволено жить с ней. Этим же соглашением обусловлено, что больше никакой другой информацией я не делюсь. Не отвечаю на вопросы «Как прошел день?», «Ты с кем-нибудь подружилась?», «Психотерапевта искала?». Только практические аспекты. Проблема не в речи как таковой. Проблема в общении.
Эсэмэска от Марго. Пошла купить тебе еды. Скоро буду. Я все еще пытаюсь привыкнуть к ранним ужинам – в четыре часа дня. Марго работает в ночную смену, соответственно, ужинаем мы рано, чтобы она успела принять душ перед уходом на работу. С другой стороны, обед – в 10:45 утра, так что, полагаю, ужин в четыре дня – в самый раз.
Я скидываю свои пыточные шпильки и переодеваюсь в спортивную форму, чтобы сразу же после ужина отправиться на пробежку. Я побежала бы прямо сейчас, да уж больно жарко, а я стараюсь не бывать на улице, когда солнце преследует меня, опаляя воспоминаниями кожу. Без надобности я даже почту не пойду проверять. Снова вибрирует телефон. Мама. Надеюсь, твой первый день прошел замечательно. Люблю. М. Я кладу мобильник на стол. Ответа она не ждет.
Марго вернулась с пакетами китайской еды. Нам теперь неделю не нужно будет готовить. Это хорошо, потому что готовить я не умею, да и Марго тоже, судя по вороху буклетов с меню из ресторанов, продающих готовые блюда на вынос. Я живу у нее уже пять дней и не припомню, чтобы она что-то стряпала на кухне. По крайней мере, ужины с Марго мне не в тягость. Она говорит за нас обоих, для нее это не проблема. Мое молчаливое участие в застольной беседе она восполняет своей болтовней. Я даже не уверена, что ей нужен слушатель.
Не прошло и недели, а я уже знаю, с кем она встречалась за последние три года, с кем встречается сейчас. Знаю все сплетни про ее коллег, хотя представления не имею о тех людях, которых она упоминает. Вряд ли Андреа понравилось бы, что Марго посвящает меня в ее финансовые проблемы; вряд ли Эрик захотел бы, чтобы я знала, что его подружка наставляет ему рога; а Келли пришла бы в ужас, узнав, что мне известно про ее биполярное аффективное расстройство и про то, какие лекарства она принимает. Но своей болтовней Марго разряжает атмосферу неловкости за столом, возникающую из-за моего молчания. Да и я сама предпочитаю разговоры о людях, до которых мне нет дела. Хуже, когда она заводит речь о моих родных, потому что я не хочу говорить о них и не могу сказать ей, чтобы она заткнулась.
После ужина Марго спешит в душ, чтобы смыть пот и масло для загара, а я убираю контейнеры с остатками еды и жду, когда скроется солнце, чтобы отправиться на пробежку.
Из дома мне выйти так и не удается, потому что еще до захода солнца небо чернеет и начинает лить как из ведра. Я спокойно бегаю под дождем, но такой ливень – это слишком даже для меня: видимость почти нулевая, услышать что-то вообще невозможно. Выглянув на улицу через стеклянные раздвижные двери, выходящие на задний двор, я вижу, что струи падают почти горизонтально, да еще молнии сверкают. Не в таком уж я отчаянии – обойдусь. Снимаю кеды, сажусь, потом встаю, снова сажусь, опять встаю. Голова идет кругом.
«Беговой дорожки» здесь нет, поэтому я подпрыгиваю на месте: ноги врозь, хлопки в ладоши над головой. Когда это упражнение надоедает, перехожу к другим: попеременно разрабатываю грудные мышцы и делаю «альпиниста», потом приседания с грузом и выпады, потом отжимания – до тех пор, пока руки не подкашиваются и я не утыкаюсь лицом в ковер. Я предпочла бы более изнуряющую физическую нагрузку, но на сегодня и так сойдет.
Готовлю одежду на завтра, все подписанные Марго документы убираю снова в рюкзак. Жаль, что на дом ничего не задали. Я слоняюсь по гостиной. Мой взгляд падает на кипу газет, которые Марго складывает у входной двери, и я вспоминаю, что почти две недели не просматривала объявления о рождении детей.
Я хватаю газеты, листаю их, пока не нахожу нужную полосу. Данный раздел в первой газете вызывает разочарование. Ничего нового. Сплошь традиционная «классика» и новомодный бред: я бы кошку так не назвала, не то что ребенка. Моего имени, конечно, там нет, но я ищу не свое имя. Я просмотрела четыре газеты: три Александра, четыре Эммы, две Сары, куча имен, оканчивающихся на «ден» (Джейден, Кейден, Брейден – брр!), еще куча таких, что вообще не отложились в памяти, и одно, достойное висеть на моей стене. Я вырезаю его из газеты и хватаю свой лэптоп. Подключаюсь к Интернету, жду, когда загрузится стартовая страница. Через несколько секунд я уже смотрю на оформленный в розово-голубых тонах очаровательный сайт детских имен, который приветствует меня каждый раз, когда я выхожу в сеть.
В поисковой строке печатаю только что найденное новое имя – Пааво. Оказывается, это финский вариант имени Пол. Разочарование.
Мне нравятся имена. Я коллекционирую их: имена, их происхождение, значение. Имена коллекционировать просто. Они ничего не стоят, не занимают пространства. Мне нравится смотреть на них, воображая, что в них заложен какой-то смысл. Может, смысла в них нет, но мне приятно думать, что есть. Большинство из этих имен висят на стене в моей комнате дома. Дома – это там, где я раньше жила. Я коллекционирую только те имена, которые о чем-то напоминают. Хорошие имена, со значением. Не ту ерунду, что сейчас в популяре. Мне также нравятся иностранные имена; необычные имена, которые редко встречаются. Будь у меня ребенок, я выбрала бы для него одно из таких имен, но детей я не предвижу в своем будущем, даже самом отдаленном.
Я складываю газеты, убираю их на место, напоследок бросаю взгляд на кипу. Краем глаза выхватываю со страницы имя «Сара» и улыбаюсь, ибо мне сразу вспоминается один забавный случай, свидетелем которого я стала сегодня.
Между уроками я бежала к своему шкафчику, и мне пришлось спрятаться за углом, потому что я увидела Дрю и «Барби». Они о чем-то жарко спорили, стоя через два шкафчика от моего. Я решила из двух зол выбрать меньшее: лучше уж опоздать на урок, чем помешать их словесной перепалке. Мне ничего не стоит уклониться от его приставаний и толстых намеков, когда я сталкиваюсь с ним один на один, но мне совершенно не хотелось выслушивать непристойные предложения Дрю в присутствии его подружки. Это определенно новый пункт в моем вечно удлиняющемся списке ненужностей. Поэтому я прислонилась к стене и стала ждать, когда они уйдут.
– Дай мне двадцать баксов, – потребовал у нее Дрю.
– Зачем? – Очевидно, недовольство – единственная интонация, присущая ее голосу.
– Потому что мне нужны двадцать баксов. – Его тон подразумевал, что это вполне веская причина.
– Нет. – Раздался стук. Должно быть, она захлопнула дверцу шкафчика. Со всей силы.
– Я же отдам. – Нет, не отдашь.
– Не отдашь. – Умная девочка.
– Ну да, твоя взяла. Не отдам. – Выглянув из-за угла, я увидела, как он нахально улыбается ей. – Что? Я же честно признался.
– Иди у шлюх своих проси. – Ни фига себе.
– Ни одна из них не любит меня сильнее, чем ты.
– Не старайся. На меня, как ты знаешь, твоя идиотская улыбка, в отличие от всех остальных девчонок и женщин в школе, не действует. Так что забудь.
– Сара, ну чего ты ерепенишься? Все равно ведь дашь.
Сара. Я улыбнулась. Идеальное имечко: пресное, традиционное, абсолютно неоригинальное. А главное – оно означает «принцесса».
Сара шумно выдохнула, и я увидела, как она копается в сумочке. Серьезно? Неужели даст? Выходит, я его недооценила. А ее, пожалуй, переоценила. Не скажу, что у меня особо развито чувство собственного достоинства, но у нее самоуважения вообще ни на грош. Она достала двадцатку и сунула ему.
– Держи. Только оставь меня в покое. – Дрю схватил деньги и пошел прочь. – Не вернешь, маме скажу! – крикнула она ему вслед.
Маме? О.
Это маленькое открытие меня развеселило, но заставило усомниться в своих наблюдательских способностях. Как же я так опростоволосилась? Мы с моим братом Ашером тоже были горазды пререкаться, но наш порог враждебности находился на три уровня ниже, чем их.
Я бросила последнюю газету на громоздившуюся у двери кипу и вернулась к своему компьютеру, пытаясь придумать, что бы такое еще посмотреть в Интернете, чтобы убить время. В социальных сетях я больше не зарегистрирована, поэтому входить в них нет смысла. Можно, конечно, помучить себя: под именем и паролем Ашера залезть в сеть и справиться о людях, с которыми я некогда дружила. Нет, пожалуй, не стоит. Ничего не хочу о них знать.
За окном беспрерывно сверкают молнии, каждая вспышка, озаряющая небо, словно дразнит меня. Мой телефон на кровати, шепчет мне на ухо, будто бутылка виски завязавшему алкоголику. А дождь через окно продолжает насмехаться надо мной. Меня душит отчаяние, я готова выскочить и под ливень. Мне просто необходимо пробежаться.
Снова прыжки на месте: ноги врозь, хлопки в ладоши над головой. Упражнения с гантелями. Отжимания. Снова подъем груза. Допустим, «беговую дорожку» я здесь и не поставлю, но что-нибудь вроде боксерской груши приобрести можно, пусть даже портативное. Вряд ли Марго позволит мне повесить в гостиной громоздкий мешок, но я не привередлива. Соглашусь на любой снаряд, по которому можно бить.
Печенье. Нужно испечь печенье. Это самое лучшее средство от безысходности, не считая бега. Не совсем, конечно, но я люблю печенье и ненавижу то дерьмо, что продается в пачках – как раз его покупает Марго. «Орео»[1]1
«Орео» (Oreo) – фирменное название популярного в США шоколадного печенья с кремовой начинкой. – Здесь и далее прим. перев.
[Закрыть] вполне подойдет. Потому что это – «Орео», и, как бы вы ни старались, воспроизвести его нельзя. Чистую правду говорю. Я не один день провела на кухне, пытаясь испечь «Орео». Ни разу не получилось. В общем, «Орео» в самый раз, а вот фабричное печенье с шоколадной крошкой со сроком хранения шесть месяцев – это совсем другая история. Жизнь и так слишком коротка. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
Я роюсь на кухне Марго. Сама не понимаю, почему меня удивляет, что у нее нет ни муки, не пищевой соды, ни ванилина, ни вообще каких-либо ингредиентов, необходимых для печива. Правда, сахар и соль я нахожу, а также – о чудо из чудес! – набор мерных стаканов, но мне это мало что дает. В эти же выходные зайду в гастроном, решаю я. Без печенья – или без торта – я долго не протяну.
Смирившись, я съела полпакета «желейных бобов». Шоколадные оставила: они противные на вкус. Потом пошла в душ, чтобы смыть с себя дерьмо минувшего дня. Ожидая, когда кондиционер впитается в волосы, веду сама с собой увлекательную беседу. Делюсь впечатлениями о дурацком расписании уроков. О музыкальном классе, в который я угодила по жестокой иронии судьбы. Интересно, по нелепости он превосходит класс риторики? Вслух спрашиваю себя, есть ли в школе хоть одна особа женского пола, будь то школьница или преподаватель, невосприимчивая к чарам некоего блондина по имени Дрю. И отвечаю: Я. Ну и Сара, конечно, хотя ему, похоже, удается ею манипулировать.
Периодически я разговариваю сама с собой, дабы убедиться, что у меня все еще есть голос, – на тот случай, если захочу снова им воспользоваться. Я всегда планировала однажды вернуться в речевой мир, но порой сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Обычно у меня не бывает волнующих новостей, поэтому я просто повторяю имена или случайные слова, но сегодняшний день заслуживает внимания, и я прибегаю к полноценным предложениям. Иногда я даже пою, но это в те дни, когда особенно сильно ненавижу себя и хочу причинить себе боль.
Я залезаю в постель. Одеяло серовато-зеленое, с цветочным узором – точно такое, каким я укрывалась дома. Скорее всего, мама постаралась, а не Марго. Думаю, она никак не может понять, что я стремлюсь забыть ту свою комнату, а не таскать ее с собой. Я приподнимаю матрас, вытаскиваю спрятанную под ним толстую тетрадь. Скоро придется подыскать для нее более надежный тайник. Остальные тетради из этой серии лежат в глубине шкафа, в коробке, под потрепанными книжками в мягкой обложке и ежегодниками за предыдущие классы. У этой, что у меня в руках, черно-белая обложка, на которой красным маркером выведено: «Тригонометрия». Как и во всех остальных, первые несколько страниц – якобы школьные записи. Я беру ручку и начинаю писать. Заполнив три с половиной страницы, убираю тетрадь в тайник и выключаю свет. Интересно, какой новый ад готовит мне завтрашний день?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?