Текст книги "После того как ты ушел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/posle-togo-kak-ty-ushel-178899.jpg)
Автор книги: Кэрол Мэйсон
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Я не хочу осуждать его, Салли. Пока не хочу. До тех пор пока не узнаю больше.
Я не могу заставить себя взглянуть ей в глаза. Чувствую, что подруга смотрит на меня и думает, что я либо слишком честная, либо, наоборот, жалкая. Правда, в данный момент все это мне безразлично.
– Пока мы отдыхали, ему кто-то позвонил, – спустя некоторое время говорю я.
После этого звонка Джастин был сам не свой. Не сразу отвечал на мои вопросы, рассеянно смотрел куда-то в сторону, когда я к нему обращалась. Впрочем, голова у него постоянно была чем-то занята, причем иногда несколькими проектами сразу, и мне временами приходилось драться, чтобы отвоевать свое место. Но стоило мне полностью завладеть вниманием Джастина, как все тяготы окупались сторицей. В то время мне хотелось сказать ему: «Послушай, у нас с тобой медовый месяц! Неужели ты не можешь хотя бы на время забыть о работе, оставить ее в этом чертовом Ньюкасле?» Но только сейчас, когда я оглядываюсь назад, эти заминки обретают истинное значение.
– Мы сидели на балконе и пили вино. Ответив на звонок, Джастин торопливо вышел из комнаты – буквально выпрыгнул из кресла.
Он всегда уединялся, чтобы поговорить по телефону. Иногда это казалось мне попросту оскорбительным. Но еще никогда Джастин не убегал от меня с такой поспешностью.
– Обратно он вернулся в каком-то странном расположении духа. Помрачнел. И очень изменился.
Я до сих пор вижу его профиль; Джастин застыл не мигая. Таким он оставался и через несколько мгновений после того, как я спросила, не открыть ли нам новую бутылку вина. Казалось, он просто меня не слышал.
– И кто, по-твоему, ему звонил? – Салли изумленно смотрит на меня. – Джастин не сказал? Неужели ты не спросила его об этом?
– Он сказал, что звонили с работы по поводу какого-то файла. Но ведь в Англии было четыре утра. Кто бы стал звонить ему с работы в такое время?
Официантка ставит на стол перед Салли запоздавшую пиццу и вновь бормочет извинения, обещая ей десерт за счет заведения. Моя подруга, аппетит у которой обычно как у двух рабочих-строителей, сейчас даже не замечает, что ей принесли заказанное блюдо.
– А что, если у Джастина неприятности? – говорю я. – Ты же знаешь, что у него очень нервная работа. Однажды он сказал, что если хоть раз проявит халатность, то улетит в Буэнос-Айрес и больше никогда не вернется.
Подобные разговоры в то время казались мне очень странными. Разумеется, я решила, что Джастин шутит. Но у него наверняка был готов продуманный до мельчайших деталей план именно для такого случая!
– Или же у него проблемы с деньгами. Я знаю, что его компания обременена большими корпоративными долгами. Жилой дом, который ему принадлежит, доля в фирме… Быть может, Джастин допустил на работе какую-то ужасную ошибку…
Впрочем, я сама понимала, что мое предположение притянуто за уши. Кроме того, Джастин не был настолько легкомыслен и невнимателен. Тем не менее такая возможность выглядела куда более удобоваримой, нежели мысль о том, что у него был кто-то еще, кроме меня.
– Тогда почему он не мог просто сказать тебе об этом? Почему денежные затруднения заставили его бросить тебя в разгар вашего медового месяца?
Я чувствую приближение паники.
– Не знаю. Честное слово, не имею ни малейшего представления… Если Джастин усомнился в том, что мы с ним должны быть вместе, Сал, то почему он не сказал об этом еще до свадьбы? – Я делаю глоток вина, чтобы хоть немного успокоиться. – Я уже миллион раз расставалась с мужчинами. И ничего, выжила. Как Джастин мог жениться на мне, зная, что совершает ошибку? – Этот вопрос я адресую скорее себе, чем Салли. – Он же должен был понимать, что не хочет этого, – ведь у алтаря мы были всего несколько дней назад! Это абсолютно на него не похоже – совершить столь безрассудный поступок. Джастин не принимает необдуманных решений. Он всегда размышляет о последствиях и непредвиденных обстоятельствах. И всегда помнит о негативных побочных результатах. Он слишком благоразумен…
– Словом, полная загадка. – Салли качает головой и наконец берется за нож и вилку. – Можно, конечно, и дальше строить предположения, но ведь это не то, что тебе нужно, верно? Нет, это какое-то безумие. – Она тщательно разрезает свою пиццу на кусочки, словно мстя ей за что-то.
– Хотелось бы мне знать, не заболел ли он.
Салли замирает, не донеся вилку до рта.
– Заболел?
– Ну, ты же знаешь, его отец скоропостижно скончался от сердечного приступа, не дожив до пятидесяти. Двадцатилетнему племяннику Джастина предстоит перенести серьезную операцию. У мужчин в его семье всегда были проблемы со здоровьем. Помнишь, я тебе об этом рассказывала? Вот почему Джастин буквально помешан на здоровом образе жизни. Мне казалось, будто он знает, что не доживет до преклонных лет.
Джастин все время то бегает трусцой, то таскает железо, то проверяет индекс массы своего тела и постоянно взвешивается. Его одержимость уровнем трансжиров, солей и омега-3-жирных кислот даже стала предметом бесконечных шуток между нами. Но сейчас мне не до смеха.
– Он не болен, Элис. В его записке прямо сказано, что дальше так продолжаться не может. Джастин не заявил бы ничего подобного, если бы только что узнал, что умирает.
Я ловлю за рукав проходящую мимо официантку:
– Я не хочу это есть. Извините.
И вдруг, совершенно неожиданно, у меня возникает желание, чтобы все это исчезло. Еда. Запахи. Салли. Вероятно, я несправедлива к своей подруге, но сегодня она кажется мне совершенно бесчувственной, а это на нее не похоже. Мне хочется выскочить за дверь и бежать куда глаза глядят, пока этот невыносимый груз не упадет с моих плеч и мне больше не нужно будет тащить его на себе. В конце концов, чей муж бросил свою жену в самый разгар медового месяца? Чей, я вас спрашиваю?
– Я тоже не хочу это есть, – заявляет Салли официантке. – Унесите и мою порцию, пожалуйста. Кажется, я наелась одним хлебом.
Пока девушка забирает мою тарелку, мне приходится сосредоточиться на масляном пятне на скатерти, чтобы упорядочить мысли и сдержать неумолимо подступающий эмоциональный срыв. Дыши!
А потом Салли говорит:
– Слушай, а тебе никогда не приходило в голову, что ты на самом деле не знаешь Джастина? Может быть, ты просто думала, что его знаешь…
– Знаю ли я его? – Я не уверена, что все расслышала правильно. – Разумеется, я его знаю.
– Вы ведь познакомились всего год назад. Ты должна признать, что все произошло слишком быстро. Я имею в виду, в Джастине есть что-то такое… Когда он чего-то хочет, то стремится получить это во что бы то ни стало. Это особенность его характера. Но ты же никогда такой не была. Во всяком случае, до встречи с ним ты была гораздо более уравновешенной.
Странно слышать, как человек, который хорошо тебя знает, описывает твои черты характера. Особенно когда при этом на первый план выходят изменения, наличие которых ты, в общем-то, и не оспариваешь. Так что отчасти Салли права: после знакомства с Джастином я поумерила свой цинизм в отношении мужчин.
– Но зачем нам было ждать дольше? Вспомни, к чему привело ожидание, когда я встречалась с Колином! Мы с Джастином поняли, что хотим прожить остаток дней вместе. И, откровенно говоря, мне жаль, что ты считаешь меня чудачкой, легко поддающейся чужому влиянию.
Сердце начинает болезненно колотиться у меня в груди, потому что мне непросто было сказать такие слова в лицо Салли. Я вдруг понимаю, что еще немного – и мы поссоримся, и это представляется мне полным безумием. Совсем не такого результата я ожидала от этого разговора.
Пожалуй, мне все же следовало держать язык за зубами.
Атмосфера в ресторане, которая еще совсем недавно была такой теплой, вдруг становится удушающей. От резкого запаха чеснока и подгоревшей салями мой желудок подкатывает к горлу, и я понимаю, что сейчас меня стошнит. Я обеими руками стискиваю подлокотники кожаного кресла. Затем разжимаю кисти и чувствую, что ладони у меня вспотели.
– Я совсем не это имела в виду, Эл. Честное слово! Прости меня! – Глаза моей подруги полны раскаяния и тревоги обо мне. Мы ведь никогда не ссорились; да, у нас случались разногласия, но это – совсем другое дело. – Просто я не понимаю, к чему такая спешка. Одно дело – мечтать о семье…
– Я вышла замуж за Джастина не только для того, чтобы родить ему ребенка! Я уже сто раз могла бы забеременеть, если бы мне этого хотелось. Для этого есть разные способы. – К которым я бы никогда не прибегла, разумеется. – Я не захотела больше ждать, потому что не осталось ничего, что мне еще следовало бы узнать о нем и что могло бы изменить мои чувства к нему, вот и все.
То, что думает по этому поводу Салли, написано у нее на лице крупными буквами. Нет. Может быть, тогда и не оставалось. Но готова держать пари, что сейчас все иначе.
Мы в молчании поглощаем бесплатные тирамису. Слова «ради всех нас» вновь стоят у меня перед глазами, но сейчас они подчеркнуты красными чернилами сомнения. Я чувствую, что положение вещей радикально меняется. Это неизбежно. И невозможно вернуться к тому, что было раньше (или хотя бы к представлению о нем), что бы ни произошло в дальнейшем.
Мы оплачиваем счет и покидаем ресторан. Надев пальто и оказавшись на улице, я роняю:
– Джастин ушел. Но я почему-то уверена, что он еще вернется.
Вот она. Та самая правда. Я говорю еле слышным шепотом и даже не уверена, что произнесла все это вслух. На миг на лице Салли отражается искреннее сочувствие, она явно тронута моими словами, а потом моя подруга обнимает меня обеими руками и крепко прижимает к себе. Я никак на это не реагирую и остаюсь скованной и неуклюжей, как доска. Мне вдруг приходит в голову, что я разучилась плакать.
Мы идем по улице; я раскрываю над головой свой большой красный зонт. Дойдя до станции метро «Монумент», мы с Салли останавливаемся, и она окидывает меня жалостливым взглядом, а потом произносит:
– Знаешь, это, конечно, ни о чем не говорит, но Джону Джастин никогда не нравился.
Я смотрю на ее губы со следами розового блеска и хмурюсь.
– Что ты имеешь в виду?
Наши зонтики соприкасаются. Мой красный озаряет нас обеих теплым призрачным светом. Но от сырости по моему телу вдруг пробегает дрожь – из тех, что застревают в позвоночнике и не уходят.
– Думаю, Джастин показался ему… запертым на все замки.
Запертым на все замки. Слова эти эхом звучат у меня в ушах. Я пытаюсь размышлять: «Что это может означать и почему ты говоришь мне об этом?»
– И ты с ним согласна? – спрашиваю я.
– Ох, Элис, ради бога… – Салли вертит головой, избегая моего взгляда.
Людской поток обтекает нас с обеих сторон, исчезая в подземке за нашими спинами, и на меня вдруг накатывает странное ощущение, словно часть меня отделяется и тоже исчезает под землей.
– Я не знаю, что и думать, – говорит Салли. – По крайней мере сейчас. Но Джастин – Скорпион, не так ли? А ты знаешь, каковы они. Амбициозны, успешны, способны подчинять своей воле других, но редко проявляют истинные чувства и полны внутренних противоречий.
– Мне пора, – говорю я своей подруге.
Салли – вольная птица, работает только на себя, и время не играет для нее особой роли, а вот мой перерыв на обед закончился уже пятнадцать минут назад.
– Позвони, если узнаешь что-нибудь новенькое! – кричит она мне вслед.
Я киваю. И ускоряю шаг. Во время прощания я против обыкновения не смотрела ей в глаза и спиной еще несколько мгновений чувствовала ее взгляд.
Скорпион, надо же! Какая чушь. Салли всегда придает чересчур большое значение суевериям и тому подобным глупостям; еще и поэтому мы с ней такие разные. Но я поневоле задумываюсь над краткой характеристикой, которую она дала Джастину. Следует признать: кое в чем Салли права.
Глава третья
Обнаружив в почтовом ящике письмо и увидев имя отправителя, я не сразу вспоминаю, кто это, – явное свидетельство того, как далеко я от всего, что связано с моей свадьбой. Эйми – фотограф – прислала мне ссылку на снимки. Я должна просмотреть их и сообщить, какие именно мне нужны и в каком формате. Я гляжу на ссылку, но не могу заставить себя открыть ее. Только не сейчас. Вместо этого я перехожу к папке, в которой хранятся заявки на летнюю дипломную практику; моя помощница сказала, что отметила флажками лучших кандидатов, но хочет, чтобы я тоже на них взглянула. Моего терпения хватает только на половину первой заявки, после чего я обхватываю голову руками.
Нет, это безнадежно, и потому я вынуждена тащиться в галерею.
Искусство способно внести хаос в мою душу. Больше всего мне нравятся пейзажи. Такое ощущение, будто возле них мой разум раскрывается, принимая эфирные волны. Я обретаю новую порцию жизненных сил и готова встретить очередной вызов. А вот портреты доставляют мне только неприятности. Рядом с ними я постоянно испытываю внутренний дискомфорт. Это имеет какое-то отношение к неподвижной природе света, тени и перспективе, отчего кажется, будто они за вами следят. С технической точки зрения мне все понятно, но такая взаимность все-таки всерьез меня беспокоит. Перед вами предстают реальные люди, навсегда запечатленные на холсте, на крыльях времени, которые ничего не могут возразить, когда вы их разглядываете. Причем часто видно, что подобное внимание им неприятно. В общем, я их жалею, если можно так сказать. И не могу долго смотреть им в глаза. Быть может, потому, что они тоже видят во мне нечто, что я хотела бы скрыть от посторонних глаз. Словом, это улица с пугающим двусторонним движением.
Сегодня, однако, прислушиваясь к эху своих шагов по деревянному полу, я вступаю в священный зал меланхолического молчания, храм человеческого уединения, знакомый до душевной дрожи и приятно-тревожный. Сначала я смотрю на «Утреннее солнце» Хоппера, предоставленное нам специально для этой выставки Музеем искусств Колумбуса, штат Огайо. Женщина сидит на кровати в похожей на келью комнате, которую освещают солнечные лучи, падающие через открытое окно, выходящее на унылое здание. Она свыклась и со своим одиночеством, и с очередным утром. Но вы не знаете, счастлива она или скорбит, потеряла кого-нибудь или что-нибудь или же обрела завидное удовлетворение вдали от мирской суеты. Следующая картина, «Полуночники», попала к нам из чикагского Института искусств. Трое молчаливых незнакомцев, забредших посреди ночи в американскую закусочную, пытаются с помощью своеобразного самолечения справиться с собственным нежеланием вернуться домой, где их никто не ждет. «Офис в маленьком городе»: заурядный мужчина сидит в одиночестве и мечтательно глядит в окно высокого здания.
Мне в голову невольно лезут назойливые мысли о концепции одиночества, о том, каково это – не иметь рядом родственной души. Меланхолия становится буквально осязаемой. Если бы художник решил нарисовать меня, то наверняка изобразил бы молодую женщину, стоящую в комнате, стены которой увешаны портретами одиноких людей. Безликая фигура, запечатленная со спины; ее опустошенность ощущается почти физически. Быть может, кто-нибудь из зрителей рискнет предположить, что эта женщина впервые осталась одна – не имея ни матери, ни отца, ни отчима. Ни мужа. Внимательный наблюдатель даже может почувствовать, что все, что у нее есть, – это вопросы, бесконечные вопросы и ни одного ответа на них. И он не ошибется.
Я настолько потрясена обнаженной реальностью всего этого, что не сразу замечаю: я в зале не одна.
Она стоит перед «Миром Кристины». Худощавая, хорошо одетая, невысокого роста, пожалуй, лет семидесяти с небольшим; держится с грацией балерины. Эта женщина ведет себя так тихо и незаметно, что сама могла бы сойти за произведение искусства.
– Она прекрасна, не правда ли? – Я подхожу и останавливаюсь рядом, сохраняя почтительную дистанцию, и тоже принимаюсь рассматривать картину.
Поначалу кажется, что незнакомка меня не услышала, но потом она отвечает:
– Да, Кристина западает в душу. Этот образ преследует вас.
Только теперь она оборачивается ко мне, и выясняется, что у нее чудесные миндалевидные глаза с зеленой радужной оболочкой. Я замечаю, что она рассматривает меня на секунду-другую дольше, чем это обычно свойственно посторонним людям.
– То есть это произведение вам знакомо?
Если вы проведете опрос среди англичан, то большинство из них наверняка ответят, что никогда не слышали об Эндрю Уайете и о «Мире Кристины».
– Разумеется. Это самая известная работа Уайета. В 1948 году Музей Современного искусства приобрел ее за тысячу восемьсот долларов, что стало одной из самых удачных сделок в истории американской живописи.
Незнакомка окидывает меня довольным и притворно-застенчивым взглядом, словно говоря: «Видите, не только вы разбираетесь в искусстве». Коротко и безупречно подстриженные волосы платиновым ореолом окружают ее удивительно симпатичное лицо в форме сердечка.
– Вы совершенно правы. – Я вновь перевожу взгляд на картину. – Уайет был очарован этим домом и девушкой, жившей в нем. Неподалеку от этого места у него был летний домик – в Кушинге, в штате Мэн, – и художник очень сдружился с этой семьей. Вы знаете, что Кристина была парализована? Он подолгу наблюдал за ней. Уайет утверждал, что каждое окно – это глаз или частичка души и олицетворяет разные периоды жизни Кристины.
– В этом доме Кристине предстояло прожить целую жизнь. Вот почему она смотрит на него с немым обожанием и тоской. Воспоминания вызывают у нее упоение.
Мы стоим рядом и молча любуемся загадочной Кристиной. По какой-то причине эта непринужденная беседа и симпатия, возникшая между нами, по контрасту заставляют меня вспомнить о маме – о том, как недоставало нам обеим взаимопонимания, пока мы жили вместе, и какими неестественными и высокопарными были наши разговоры. Между нами всегда была стена. Холодность и сдержанность. Мамино разочарование. Слова, которые она должна была сказать, но так и не сказала. Иногда мне трудно поверить, что вот уже четыре года ее нет со мной, а в другие дни кажется, что она по-прежнему находится где-то рядом, оставаясь при этом такой же загадкой, как и женщины на этих картинах.
– Кристина буквально приворожила меня, – говорит старушка. – А вас?
Она на добрых пять дюймов ниже меня; ее привлекательность и ум наталкивают на мысль, что эта женщина могла быть вокалисткой какой-нибудь девчоночьей рок-группы 60-х годов. Тем не менее, несмотря на тонкую и отзывчивую душу, в ее повадках чувствуется твердость характера и выдержка. Сочетание, которое не может не вызывать симпатии.
– Да, – отвечаю я. – Откровенно говоря, для меня Кристина реальнее остальных персонажей, с которыми я сталкивалась. Иногда мне даже хочется расспросить ее о жизни. Хочется узнать, откуда у нее такая ностальгия, ведь Кристина ее испытывает, это несомненно. Я чувствую это.
Для совершенно незнакомых людей наша беседа носит на удивление личный и даже интимный характер. Большинство посетителей галереи задают предсказуемые вопросы или отпускают поверхностные замечания; между нами никогда не возникает особой связи, так что эта старушка вносит в мою жизнь приятное разнообразие.
– Не помню, кто сказал, что все люди, с которыми вы сталкиваетесь, любят что-то, стремятся к чему-то и что-то потеряли. Быть может, именно поэтому с Кристиной так легко установить отношения. Потому что в ней мы видим себя.
И вдруг осознание того, что Джастина больше нет рядом, обрушивается на меня, словно удар молнии. Ощущение очень похоже на то, которое возникает, когда вы получаете дурные вести – потеря почвы под ногами и головокружительное падение, прежде чем вы успеваете опомниться и усомниться. Боже милостивый! От ступней и выше по моему телу разбегается паника, захватывая каждую клеточку. Я не хочу видеть себя в Кристине – одинокую и заброшенную, лелеющую воспоминания о былом счастье, к которому нет возврата.
Женщина глядит на меня так, как будто обладает даром читать мысли.
– Вы уже осмотрели остальные работы? Хоппера например? Или «Хельгу» Уайета? – спрашиваю я, быстро отводя глаза и оглядывая зал, чтобы незнакомка не увидела ужаса, отчаяния или черт знает чего еще, что написано у меня на лице.
– Нет, – отвечает женщина. – Меня интересует только Кристина.
Она переводит взгляд на картину. Каким-то чудесным образом ее спокойные манеры и тихая сосредоточенность заставляют меня взять себя в руки. Ужас рассеивается. Я снова смотрю на девушку в бледно-розовом платье.
– Знаете, один из критиков, писавших об этой работе Уайета, как-то заметил, что сначала вы видите кремень. Нужно подойти ближе, чтобы ощутить жар огня.
Женщина молчит. Но я знаю, что она ощущает этот жар, хоть мы с ней и не знакомы.
– Я часто спрашиваю себя, а не была ли Кристина влюблена в Уайета. – Я вдруг ловлю себя на том, что начинаю грезить наяву. – Они вместе проводили время… По-моему, очень легко влюбиться в того, кто очарован тобой настолько, что готов обессмертить тебя на полотне.
– Или, быть может, подобно многим из нас, Кристина любила то время. Время, когда любили ее.
Эти ее слова – и не исключено, что и взгляд, устремленный на меня с бесконечной нежностью и грустью – вызывают у меня изумление.
А как насчет времени, когда любили меня саму?
– Что ж, думаю, мне пора оставить вас с Кристиной наедине, а самой вернуться к работе, – говорю я и сама удивляюсь тому, с каким невероятным трудом даются мне эти слова.
– Мне было очень приятно с вами побеседовать, – отвечает старушка. – Надеюсь, у нас будет возможность продолжить знакомство. Я намерена прийти сюда еще раз.
И, прежде чем я успеваю пробормотать «Мне тоже», ее взгляд возвращается к Кристине. Я еще несколько мгновений смотрю на незнакомку, на ее ангельский профиль, но она больше не обращает на меня внимания.
Уходя, я случайно замечаю, что эта женщина носит обувь на убийственно острых шпильках, от которых я сама отказалась еще несколько лет назад.
И я не могу сдержать улыбку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?