Читать книгу "У радости тысяча имен. Как полюбить этот мир со всеми его недостатками"

Произнося «Я люблю тебя», я тем самым выражаю любовь к себе. Поскольку обращаюсь не к вам, а к самой себе. Любовь настолько поглощена собой, что не оставляет места ни для какого иного опыта. Она всегда всепоглощающа. На самом деле молекула жизни едина. В кажущемся двойственном мире люди видят ее как меня, тебя, остальных. Но в реальности молекула жизни всего одна. Она неделима. Но даже это неправда.

Я замужем за голосом внутри меня. Хотя «брак» – всего лишь метафора для описания единства и близости. Связывая себя узами, я делаю это только для себя, во имя моей правды – ни больше и ни меньше. «Берешь ли ты этого мужчину в мужья?» – «Беру. Хотя со временем могу и передумать». Все должно идти так, как идет. Поэтому я замужем за своим единственным Богом – реальностью. Я связана с ней нерушимыми узами и потому не могу быть связана ими ни с одним человеком. И, кстати, мой муж ничего не имеет против.

Пока ты не вступил в брак с истиной, никакие другие брачные узы не имеют значения. Вступив в брак с собой, мы объединяемся узами единства и любви со всеми. Я – это вы, а вы – это я. Такая вот космическая шутка!

23

Открой свой ум Дао, доверься своим естественным реакциям, и все станет на свои места

У меня нет духовного наставника. Но, разумеется, у меня много других учителей – моя мать, мой бывшие мужья, мои дети и даже бродяга в лохмотьях на углу бульвара Санта-Моника. Когда у тебя нет официального наставника, ты не принадлежишь к религиозной или духовной традиции, тебе не к чему стремиться и нечему хранить верность. Тебе не нужно никем казаться – достаточно просто быть самим собой. Ты можешь даже позволить себе быть невеждой, который не знает ничего, кроме любви. И это наивысшая Божественная милость! Не привязываясь ни к какой традиции через духовного наставника, ты видишь реальность, лишенную каких-либо тайн или важности. Исчезает давление извне, и ты больше не привязан ко времени.

Моей внучке Марли всего одиннадцать месяцев. Как-то, оставшись с ней, я взяла ее музыкальную игрушку и стала петь вслед за ней «оу-один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-оу». Малышка смотрела на меня с удивлением и восторгом и потом начала танцевать. Она делала это абсолютно непроизвольно, повинуясь мелодии. Марли крутила своей одетой в памперс попкой, подпрыгивала, размахивала ручонками. На моих глазах рождался новый танец. И пусть он был первым и немного неуклюжим, я не могла удержаться, чтобы не присоединиться к моей малышке. Поэтому я тоже считаю ее своим учителем. Мы плясали, как двое первобытных людей на заре человечества, танцующих самый первый танец в истории мира. Марли не пыталась сделать свои движения красивыми или правильными. Она не стремилась поразить своим танцем. Она была естественной, как сама природа. И рядом с ней я стала такой же. Я двигалась в точности как Марли – подпрыгивала, размахивала руками в воздухе. И никаких ограничений! Я радостно смеялась и чувствовала необычайно сильный эмоциональный подъем. Я испытывала восторг от естественного танца, который исходил от Марли и стал моим. Когда песенка прекратилась, малышка посмотрела на меня, потом перевела взгляд на музыкальную игрушку. И нажала на кнопку, чтобы начать песенку сначала. Но ничего не вышло. Марли озадаченно рассматривала игрушку, раздумывая, как повторить чудо, а я наблюдала за ней. Малышка нажимала на кнопку два, потом три раза, и наконец, приложив достаточно сил, сделала это еще раз, и чудо произошло. Услышав первые звуки музыки, Марли взглянула на меня, ее личико просветлело, а тельце снова начало танцевать.

Мой старая белая собака, немецкая овчарка по кличке Керман, еще один из моих учителей. Точнее, один из лучших моих учителей, которые были у меня с того ключевого события 1986 года. Ее любовь ко мне была воистину безусловной. К концу жизни у нее отказали задние лапы, и она не могла ходить. Поэтому, когда люди звали ее, она ползла к ним по полу на брюхе, перебирая передними лапами. Когда Керман умирала, из пасти у нее внезапно пошла кровь. Я позвала моих троих детей домой и сказала им: «Я собираюсь усыпить ее, если вы не назовете мне разумных причин, по которым делать этого не стоит». Дети, увидев в каком плачевном состоянии находится Керман, согласились со мной. И мы решили устроить для нее прощальный праздник. Мы принесли ей ее любимую игру, дети играли и резвились с ней так, будто она была здорова. И Керман с радостной, щенячьей улыбкой на морде ползала к ним на брюхе. И выглядела при этом абсолютно счастливой. Казалось, что она не испытывает никакой боли. Керман всегда умела только отдавать, ничего не требуя взамен.

Когда пришло время вести ее к ветеринару, нас собралось девять или десять человек – ее семья и друзья. Мы стояли вокруг стола ветеринара, на котором лежала Керман, а мой сын Росс наклонился к ней, чтобы видеть ее глаза. Доктор сделал укол, прошло мгновение, и Росс объявил: «Керман умерла», но мы и так знали. Еще минуту назад она была с нами, а теперь ее нет. Наша Керман ушла, и некому было сказать «прощай». Это было так трогательно и мило!

Я также учусь у деревьев, гуляя среди леса калифорнийских секвой, где даже олени не боялись меня и не убегали прочь. Я видела деревья, поваленные ветром, и деревья, в которые ударила молния. Они казались мертвыми, но на них и в них существовал целый мир: самые разные насекомые и прочие виды жизни. Даже после смерти они служили источником новой жизни, отдавая то, что у них осталось.

Природа отдает нам все без остатка, пока у нее есть что давать. Она, как моя белая овчарка Керман, которая по первому зову ползла ко мне на брюхе, волоча задние лапы, со счастливой улыбкой, хотя у нее из пасти капала кровь. Природа отдает всю себя. И так же поступаем все мы, независимо от того, осознаем мы это или нет. Люди видели, как я медленно плетусь, будто бы от усталости и истощения. Но какими бы ни были мои действия, я не должна их выполнять. Я делаю все, поскольку мне это нравится. Я поднимаюсь на борт самолета, сажусь в кресло и чувствую только свободу.

Осознавая это, я радуюсь. Может, с первого взгляда так и не кажется, но я путешествую по миру с радостью в сердце, хотя могу выглядеть уставшей и истощенной. И я не даю миру больше, чем кто-либо из вас. И белая овчарка Керман не давала больше, чем могла, как и заросли секвой. Все мы отдаем в равной степени. Без придуманных нами историй все – чистая любовь.

24

Тот, который определяет себя, на самом деле не знает, кто он есть

Реальность проста и понятна, когда ваш ум чист. Она настолько проста, что проще уже некуда. Хотя люди всегда чувствуют – за этой простотой обязательно должно что-то скрываться. Но реальность ничего от нас не скрывает – всегда получаешь только то, что есть. Все происходящее с нами – хорошо, и если вы сомневаетесь в этом, исследуйте свои мысли. Я воспринимаю людей и вещи без истории о них. Поэтому, когда мне нужно приблизиться к ним или, наоборот, от них отвернуться, я делаю это без тени сомнения. И не знаю, почему не должна поступать именно так, а не иначе. Движение всегда совершенно, и я ничего не могу с этим поделать.

Итак, если нет ничего скрытого и таинственного, реальность выглядит примерно так: женщина, сидящая в кресле с чашкой горячего чаю. Сладкого ровно настолько, насколько мне нужно, потому что есть то, что есть. Я называю это «последняя история». Если вы любите реальность такой, какая она есть, вам становится проще жить в мире, поскольку вы понимаете – все именно так, как должно быть.

Я привыкла говорить с позиции личности, хотя и не верю в нее, а также с позиции человечества, Земли, Бога или камня. Если подобные явления существуют, то я их источник. И я могу назвать себя «все», поскольку никаких предпосылок для того, чтобы отделять себя от всего сущего, у меня нет. Я – все сущее, и у меня нет никаких мыслей о том, почему бы я не могла им быть. И я научилась говорить с людьми так, чтобы не приводить их к отчуждению. Поэтому они воспринимают меня как некое благотворное, невидимое, непознанное, но комфортное для себя пространство. Я разговариваю с людьми с позиции друга. Они доверяют мне, поскольку я принимаю их такими, какие они есть.

Я влюблена. У меня роман с самой собой. Когда ум влюблен в себя, он не можете не любить все то, что проецирует вовне. Принимать людей такими, какие они есть, без всяких условностей – значит принимать так саму себя. Я люблю все. Я могла бы целовать траву, по которой только что ступали мои ноги, поскольку все вокруг – это я. Такое вот абсолютное тщеславие!

Я, как и каждый человек, люблю говорить. И называю это своей маской. Первое, что я сделала, пробудившись к реальности, – влюбилась в форму. Я влюбилась в глаза, в пол, в потолок. Я то и я – это. Ничто и все. Я неотделима от окружающих меня людей и вещей. И того, чтобы родиться и познать такое благо – прямо сейчас, с широко открытыми глазами, – вполне достаточно.

Когда я смотрю на небо сегодняшним ясным днем, я даже не знаю, что это небо, пока мой ум не даст ему название. И в этот момент небо начинает существовать. Мира не существует до тех пор, пока ум не выделит меня и не начнет давать названия всем вещам, которые попадают в поле моего зрения. И для ума, чьи мысли не подвергаются сомнению, реальность начинает делиться на множество разных «то» и «это». Мне нравится, что мой ум не верит моему уму.

Если ни в чем нет смысла, как одно может существовать отдельно от другого? Я проявляюсь как новое и как старое, как начало и конец, я – это вы и я – все сущее. Я – ускоряющийся пульс наслаждения, безымянная радость, танец без движения, завораживающее и восхитительное небытие.

25

До рождения Вселенной существовало нечто совершенное и лишенное формы

В начале было слово. Так бывает, когда вы просыпаетесь рано утром. Первое слово – ваше. Так создается мир. А до этого существует только реальность, не имеющая формы и совершенная, единая, бесконечная и свободная. Для нее нет имени, потому что имя – рябь на поверхности воды. Вслед за рябью возникает и все озеро. Нет ряби на поверхности воды – нет озера.

Все, что реально, не имеет имени. Оно не меняется, не течет, не уходит и не возвращается. Оно даже не существует – находится между существованием и не-существованием. Если вы дадите этому имя, оно обернется в ничто. Поэтому, если хотите, называйте реальное «Дао», поскольку такое имя подходит ему не меньше, чем любое другое. Но как бы вы ни назвали реальность, она не это и не то. Она всегда самое начало.

26

Мастер путешествует целый день, не покидая дома. И какими бы прекрасными ни были виды, она остается безмятежной и в себе

Умиротворенность – наше естественное состояние. Только вера в свои негативные мысли способна вывести нас из состояния спокойствия и заставить нас впасть в отчаяние или в гнев. Лишенный влияния стрессовых мыслей ум сохраняет спокойствие и сосредоточен на самом себе. И поэтому одинаково принимает все, что происходит.

Кем вы станете для других людей, скажем, без своей истории о том, что кто-то должен о вас заботиться всегда? Вы будете для них сама любовь. Пока вы верите мифу о том, как люди должны проявлять заботу друг о друге, вы становитесь излишне требовательными, а потому не сможете заботиться не то что о других, но даже о себе самом. Опыт любви не может исходить от какого-то другого человека, его источник – вы и только вы!

Однажды я прогуливалась по пустыне с одним из своих знакомых. И вдруг ему стало плохо с сердцем. Мы присели на землю, и он стал умолять меня как-то ему помочь: «Сделай же что-нибудь! Я умираю!» Он говорил через одну сторону рта, поскольку другая была парализована. А я просто сидела рядом с ним, любила его всем сердцем, смотрела в его глаза и осознавала, что до ближайшего телефона или машины очень далеко. И тогда он сказал мне: «Ты и правда совсем не сочувствуешь мне?» Я ответила: «Нет». Он рассмеялся сквозь слезы, и я тоже засмеялась. А через время ему стало лучше, речь снова стала нормальной. Сердечный приступ наступил, чтобы потом благополучно миновать. Такова сила любви. Сочувствие на подобное не способно.

Если кого-то ударят ножом на моих глазах, как я могу проявить сострадание? Я, разумеется, сделаю все возможное, чтобы помочь раненому. Но думать при этом: «Такого не должно было произойти!» – значит спорить с реальностью. А спорить с ней неразумно и, главное, неэффективно. Если бы я прониклась сочувствием, то утратила бы свою глубинную связь со всем. Проявление сочувствия отдалило бы меня от реальности, отрезало бы меня от раненого и от человека с ножом, и я перестала бы быть всем. Исключая что бы то ни было из своей вселенной, вы тем самым противоречите любви. Любовь принимает все и не отталкивает от себя даже монстра.

Любовь не избегает кошмаров – она принимает их, поскольку, нравится нам или нет, они могут нагрянуть, и не только во сне. Ни по какому случаю я не позволяю сочувствию вмешиваться в ту целостность, которой я ощущаю себя. Поскольку я должна включать в себя каждую клетку и каждый атом. Быть ими. Без всяких «также».

Когда что-то кажется мне правильным, я делаю это; я проживаю жизнь вне сочувствия и заботы. Я вношу свой посильный вклад в котел жизни, поднимая мусор на мостовой и бросая его в урну, не загрязняя окружающую среду, общаясь с бездомными, богачами и помогая людям, которые запутались в своих мыслях, исследовать их и находить истину. Я люблю то, что есть, и мне нравится, как оно меняется моими и вашими усилиями. Мне хорошо, когда я способна изменить то, что возможно, не прилагая при этом усилий. И так всегда.

Некоторые люди считают состраданием способность чувствовать чужую боль. Полная чепуха! Невозможно ощутить боль другого человека. Мы просто представляем, как чувствовали бы себя, окажись мы в его шкуре, и испытываем ощущения, которые сами же и спроецировали. Кем бы мы были без наших историй? Мы бы не испытывали боли, были бы абсолютно счастливыми и всегда готовыми быть рядом с теми, кто нуждается в нас, как в слушателях, домашних учителях или Буддах – в тех, кто просто живет рядом с ними. Поскольку вы уверены, что есть вы, а есть я, давайте поговорим о наших отдельных телах. В этом есть один плюс: ваша боль не причиняет боли мне – просто сейчас не моя очередь. А когда больно мне, у вас ничего не болит. Вы бы смогли просто быть рядом со мной, не прокладывая между нами барьер из своих страданий? Ваши страдания не укажут мне правильный путь. Потому что страдание может научить только одному – страдать.

Буддисты говорят – очень важно понимать, что мир полон страданий. И это, разумеется, так. Но если вы посмотрите глубже, то поймете – даже такой подход всего лишь история. Такая же, как та, что утверждает – в мире нет никаких страданий. Все страдания – плод наших мыслей, которые мы еще не подвергли тщательному исследованию. Я могу быть рядом с людьми в ситуациях, когда им приходится переживать нечеловеческие муки, но не воспринимая их страдания как реальность. Я всегда к их услугам, если им нужно помочь увидеть то, что вижу я. Разумеется, если они сами этого хотят. Только они способны что-то изменить в своей ситуации, а я всего лишь человек, который находится рядом со словами утешения и сможет помочь в исследовании любых стрессовых мыслей.

Удивительно, но многие люди верят, что страдание служит доказательством любви. Если я не страдаю, когда мучаетесь и страдаете вы, значит, я не люблю вас. Так они считают. Но как подобное может быть правдой? Любовь безмятежна и бесстрашна. Если вы заняты проецированием на себя чужой боли, как вы сможете полностью раствориться в другом человеке? Разве вам удастся просто держать его за руку и любить его всем сердцем, пока он проходит через свой опыт боли?

Зачем этому человеку хотеть, чтобы вам тоже было больно? Если он может знать, что вы рядом и всегда готовы помочь? Невозможно полностью отдаться другому человеку, когда ты веришь в то, что испытываешь его боль. Допустим, на ваших глазах кого-то переехала машина, а вы спроецировали на себя те ощущения, которые он мог при этом испытать. В результате вас самого может парализовать. Но иногда в подобных кризисных ситуациях ум теряет способность к проецированию, и вы больше не думаете, а просто действуете. Вы бежите и подхватываете машину, даже не успев подумать: «Такое невозможно!» Все происходит за доли секунды. Кем бы вы были без вашей истории? Человеком, который голыми руками отбросил машину с дороги.

Грусть всегда указывает на то, что вы поверили негативной мысли, которая не является для вас правдой. У вас все сжимается внутри, вам плохо. Грусть не рациональна, не служит естественным откликом на обстоятельства и ничем не сможет вам помочь, хотя обычная житейская мудрость пытается убедить вас в обратном. Грусть указывает на утрату реальности, потерю осознанности и любви. Это война с тем, что есть, которая ведет к раздражению и вспышкам гнева. Вы испытываете подобное, только если пытаетесь спорить с Богом. Когда ум чист, в нем просто нет места грусти. И не может быть.

Если вы воспринимаете потери в духе смирения перед тем, что есть, ваш опыт приносит вам глубокое удовлетворение. И вы находитесь в радостном предвкушении того, что же последует за очевидной утратой. Как только вы начнете задавать своему уму вопросы, как только увидите стрессовую мысль такой, какая она есть, вы сможете отыскать тысячу причин для радости, и никакая боль будет вам уже не страшна. Вы убедитесь – самая тяжелая потеря, которую вы пережили, на самом деле величайший дар. И когда прежняя история снова возникнет на горизонте ума – «Она не должна была умирать» или «Ему не следовало так жестоко бросать меня», – вы переживете ее с юмором и с радостью. Наша жизнь – радость. И если вы сможете отслеживать возникновение очередной иллюзии, то поймете – это рождаетесь вы, как радость жизни.

Что представляет собой сострадание? Съесть сладкий пирог на поминках по усопшему. Вам нет нужды в точности знать, как поступить. Все происходит само собой. Вот кто-то обнимает вас, ища поддержки, и добрые, теплые слова сочувствия сами собой льются с ваших уст, а вы ничего при этом не делаете. Поскольку сострадание – не действие. Не имеет значения, сострадаете вы или нет страданию другого, сидите вы или стоите. Вам может быть удобно или не очень.

Необязательно страдать самому, чтобы быть способным делать добро. Все как раз наоборот: чем меньше вы страдаете, тем добрее становитесь. И если сострадание означает желание избавить человека от страданий, как можно хотеть себе того, чего не желаете другому?

Как-то я прочитала интервью с известным буддийским ламой, в котором он описывал, каким разбитым и опустошенным чувствовал себя, когда на его глазах самолеты террористов протаранили башню Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года. И хотя подобная реакция очень распространена, она не характерна для открытого сердца и ума. Она не имеет ничего общего с состраданием. Такая реакция – плод мыслей, не подвергшихся исследованию. Например, наблюдая страшную картину, буддийский лама верил: «Такого не должно было произойти» или «Как это ужасно!». Именно мысли, а не само событие, причиняли ему страдания. Опустошающе действовали на него его же собственные, не исследованные тревожные мысли. Страдания того ламы не имели ничего общего с жестокостью террористов или погибшими людьми. Вы понимаете? Перед нами человек, посвятивший свою жизнь буддийскому духовному пути, который ведет к прекращению страданий. И вот этот человек сам терроризирует свой собственный ум, причиняя страдания и горе самому себе.

Я сострадаю людям, которые проецировали мысли, полные страха и отчаяния, на картину врезающегося в здание самолета, тем самым убивая самих себя и лишая себя первозданного состояния покоя и благодати. Конец страданиям наступает прямо сейчас независимо от того, наблюдаете ли вы за атакой террористов или моете посуду. И следом за ним появляется сострадание. Я не верю своим печальным мыслям, и значит, грусти для меня не существует.

Именно так я погружаюсь в глубины чужого страдания, разумеется, если меня об это попросят, беру человека за руку и вывожу его из тьмы страданий прямо к яркому свету реальности. У меня получается, потому что я сама прошла тот же путь.

Я слышала, как некоторые люди говорили, почему они так упорно держатся за свои болезненные мысли. Они просто боятся, что без них перестанут активно стремиться к обретению внутреннего покоя. Дескать, если я чувствую себя абсолютно спокойным, зачем тогда вообще предпринимать какие-либо действия в этом направлении? И мой ответ им: «Затем, что так поступает Любовь». Мы безумцы, если считаем печаль, страдания или трагедии наилучшими мотиваторами для добрых дел и сострадания. Как будто чем осознаннее и счастливее становимся мы сами, тем черствее мы к боли других. Тогда получается, если я обрела внутреннюю свободу, я должна целый день сидеть и пускать слюни от восторга. Но мой личный опыт абсолютно противоположный. Любовь – действие. Она чиста, она добра, она свободная в своих проявлениях и непринужденная. И перед ней просто невозможно устоять.

27

Кто такой хороший человек, если не учитель плохого человека? Кто такой плохой человек, если не работа для хорошего?

Если вы не понимаете этого, то обязательно запутаетесь и потеряете себя, какими бы умными вы ни были. Такова великая тайна.

Как я могу не прийти на помощь, если меня просят о ней? Я люблю людей такими, какие они есть, и независимо от того, считают ли они себя грешниками или святыми. Я знаю, что никто из нас не подпадает ни под одну из категорий, каждый из нас непостижим. Невозможно отвергнуть человека, если не верить в свою историю о нем. А если говорить обо мне, то я не отвергаю и не принимаю. Я просто приветствую каждого с открытыми объятиями.

Хотя это совсем не означает, что я оправдываю зло, которое люди причиняют друг другу, или любое проявление жестокости или неблагодарности. Однако по природе своей никто из нас не злой. И когда кто-то вредит другому, так происходит из-за замешательства, которое царит в его уме. Он сам не ведает, что творит. И это верно как по отношению к обычным людям, так и в случае с убийцами или насильниками, работать с которыми мне приходилось в тюрьмах. Что до последних, то просто они защищали – до крови, смерти – свои священные убеждения и стрессовые мысли, которым верили.

К примеру, если я вижу, как мать бьет своего ребенка, я не стою в стороне, но и не читаю ей нотаций. Пусть все идет так, как есть. Я понимаю – мать в своем простодушии действует в рамках системы убеждений, которую она пока не подвергла сомнению и не исследовала. Она свято верит своим стрессовым мыслям: «Ребенок ведет себя непозволительно», «Он не слушается», «Он еще смеет мне перечить», «Он не должен так себя вести», «Его нужно заставить подчиняться взрослым» – и поэтому вынуждена бить ребенка.

Быть растерянным очень больно. Поэтому, когда я вижу мать – себя, которая бьет ребенка – меня, мне следует подойти к ней, поскольку именно в ней корень проблемы. Я могу поинтересоваться: «Я могла бы вам чем-то помочь?» – или, например, сказать: «Я знаю, как это больно, бить своего ребенка. Я тоже так делала, поэтому понимаю вас. Может быть, вы хотите поговорить об этом?» Любовь никогда не стоит в стороне – она движется со скоростью осознанности. Любовь распространяется и на мать, и на ребенка. Помочь матери разобраться со своими мыслями – значит помочь ее ребенку. Но в глубине души я знаю – делаю я все это не для них, а прежде всего для самой себя, ради моего собственного чувства правды. Поэтому не суть важно, насколько вы активны, совершая добрые дела. Но, исходя из собственного опыта, могу сказать: эффективность добрых поступков возрастает во сто крат, когда вы совершаете их от чистого ума и абсолютно спонтанно.

Это сродни любому обязательству. Я выполняю обязательства перед людьми, поскольку у меня есть обязательства перед самой собой. Мои обязательства – только мое дело. Они не имеют ничего общего с другими людьми. Несколько лет назад, когда я была в Кельне, мой немецкий друг попросил меня приехать к нему в хоспис как можно быстрее. Он сказал, что умирает. И признался: его заветное желание – увидеть меня перед смертью и чтобы я сидела рядом с ним, держала его за руку и смотрела ему в глаза, пока он умирает. Я ответила, что с радостью побуду с ним и выезжаю сию же секунду. Хоспис, в котором лежал мой друг, находился в другом городе, примерно в часе езды от Кельна. Другой мой немецкий друг предложил отвезти меня туда. Ему как раз нужно было ехать в том направлении по каким-то своим делам. И он втайне надеялся успеть все уладить, пока я буду сидеть с умирающим.

Когда мы уже подъезжали к хоспису, он остановился у придорожного поста и начал спрашивать дорогу к тому населенному пункту, который был ему нужен. Я напомнила ему, что у меня есть обязательство и нарушать его нельзя. Но он только отмахнулся от меня и продолжал расспрашивать постового про дорогу. Я потрепала его за плечо и, когда он повернулся ко мне, глядя прямо в его глаза, произнесла: «Поехали, пожалуйста. Мне нужно как можно скорее попасть в хоспис». Он не обратил на мои слова никакого внимания. Через пять минут, выяснив дорогу у постового, мой друг довез меня до хосписа. Я побежала к входным дверям и постучала. Дверь открылась, и на пороге возникли две монахини со строгими, пасмурными лицами. Я представилась, но они ответили мне: «Вы опоздали, фрау. Герхард только что умер».

В ту же минуту у меня промелькнула мысль: «Боже мой, я опоздала!» Но сразу же вслед за ней возник вопрос: «Это правда?» И я почувствовала теплую внутреннюю улыбку. Если бы я поверила в то, что опоздала, то сейчас испытывала бы печаль и разочарование, злилась бы на своего водителя, на себя, поскольку доверилась ему, и, конечно же, чувствовала бы себя опустошенной из-за того, что подвела Герхарда, не была с ним рядом, пока он умирал. Однако я всегда уверена в одном: время реальности всегда точнее моего. Я сделала все от меня зависящее и приехала в хоспис как раз тогда, когда должна была приехать – не слишком рано, но и не поздно.

Я попросила монахинь отвести меня в палату Герхарда, и они привели меня к нему. Я села рядом с ним. Он лежал с широко открытыми глазами и выглядел удивленным. Я взяла его руку и несколько минут просидела рядом с ним. То был прекрасный, безмолвный визит. Я очень люблю выполнять свои обязательства.

28

Познать мужское и сохранить женское – держать мир в своих руках

Без своей истории я не человек, но и не бесплотное создание, ни женщина и ни мужчина. Мне трудно описать, какой я становлюсь. Назвать его ничем будет несправедливо, так же как и назвать его чем-то. Да и вообще нужно ли давать моему состоянию какое-либо название? Мое существо делает то, что делает: ест, спит, готовит, убирает, общается с друзьями, идет по своим делам, радуется. Я люблю свои мысли, но у меня не возникает ни малейшего соблазна верить им. Мысли подобны ветру или листьям на деревьях, или капелькам дождя. Они не касаются нас, не принадлежат нам – они просто приходят и уходят.

Когда мы относимся к своим мыслям с пониманием, они наши друзья. Я люблю все свои истории. Мне нравится быть женщиной, хотя на самом деле я никто. Я люблю наблюдать, как движется и чувствует себя мое тело, которому шестьдесят три года. Мне также нравятся все символы женственности – элегантная одежда и мягкость тканей, серьги, то, как они покачиваются и поблескивают, ожерелья, яркие цвета, ароматы духов, мягкость шампуней и нежность гелей для душа. Я наслаждаюсь гладкостью и нежностью своей кожи. (Хотя иногда мне нужно некоторое время гладить Стивена по руке, прежде чем я смогу почувствовать свою руку.) Мне нравится щедрость моей кожи, нравится, как работают мои органы, я наслаждаюсь стройностью и элегантностью своих ножек. Иногда, натягивая на себя свитер, я замечаю свою грудь и испытываю необычайную радость от того, что она у меня есть. И как это возможно спроектировать настолько великолепное тело, думаю я. Как прекрасно и странно!

Когда Стивен касается меня, я испытываю шок и удивление, снова и снова. Я не разрушаю волшебство прикосновения мыслями о том, что оно вот-вот закончится. И не пытаюсь никак объяснить для себя происходящее, не задаюсь вопросом о том, а что же значит прикосновение? Я просто чувствую его силу и тепло и свою внутреннюю мощь с каждой новой накатывающей на меня волной чувств. Я открываюсь навстречу любимому, погружаясь в неизведанное, безграничное, бесконечное и бесстрашно отдаюсь все новым и новым волнам ощущений. Каждый отклик, возникающий во мне, как реакция на прикосновение, или когда я сама прикасаюсь к кому-то – это большая, прекрасная тайна.

И когда я думаю – невозможно быть более открытой, чем я есть, то снова открываюсь навстречу новому чувству. И неважно, что это такое, не имеет значения, кого я касаюсь и кто касается меня. Я знаю одно: каждое прикосновение таит в себе нечто новое и неизведанное, но всегда приятное. Я люблю чувствовать форму, гладкость, запах, аромат, естественное движение каждой части тела. Мне нравится реакция другого человека на мое прикосновение. Когда Стивен прикасается ко мне, я обожаю ощущение его силы, которое передается мне, я люблю свое внутреннее напряжение в этот момент. И мое тело становится как провод, по которому течет электрический ток. Я превращаюсь в живой оголенный провод без предохранителя. И я никогда не знаю и не задумываюсь о том, где мое тело, а где тело моего мужа, и о том, что происходит или будет происходить дальше. Осознанность – это жизнь. Осознавая реальность, ты становишься спокойным, на тебя ничто не может повлиять, ты присутствуешь только в настоящем, все замечаешь, на всем концентрируешься, все чувствуешь. И это чудо ты творишь сам. Чудо бесконечных перемен, неподвластное времени.

29

Мир священен. Его нельзя усовершенствовать. Пытаясь подогнать его под себя, вы разрушите его. А обращаясь с ним как с вещью, потеряете его

Мир совершенен. Для того, кто исследует свои мысли, это с каждым днем становится все более очевидным. Меняется ум, и, как следствие, меняется мир. Чистый ум исцеляет все, что нуждается в исцелении. И он никогда не обманется, не поверит в необходимость что-либо изменить или усовершенствовать.

Но некоторые люди, принимая на веру идею о совершенстве мира, приходят к выводу о бессмысленности политических или социальных преобразований. Но такой подход означает, что вы отделяете себя от реальности. Если к вам придет человек и попросит: «Помоги мне, я страдаю», разве вы ответите ему: «Ты уже совершенен – такой, какой есть» – и отвернетесь от него? Наше сердце не может оставаться глухим и не откликнуться, когда человек или животное нуждается в помощи.