Текст книги "Когда Алиса упала"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kogda-alisa-upala-295929.jpg)
Автор книги: Ким Тэйлор Блэйкмор
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)
Ким Тэйлор Блэйкмор
Когда Алиса упала
Алиде Тэтчер и Тее Константин
И Дане, как всегда
AFTER ALICE FELL by KIM TAYLOR BLAKEMORE
Copyright © 2021 by Kim Taylor Blakemore
© Наталья Рашковская, перевод, 2023
© «Фантом Пресс», издание, 2024
Глава 1
Бродерс-хаус
Хэрроуборо, Нью-Гэмпшир
Август 1865 года
– Это она?
Смотритель поднимает промасленную мешковину. Жует темные усы. Моргает и откашливается.
– Извините, миссис Эбботт. Мое дело спросить.
Я застегиваю и расстегиваю ридикюль, металл теплый от моих пальцев, щелчок застежки успокаивает меня в этой комнате, где белая плитка, черные швы. В углу круглая решетка; пожелтевшая краска облупилась с потолка, батарея отопления вся в ее хлопьях. Холод пробивается через пол, тонкую подошву моих ботинок пронзают ледяные иголки. Зря я их надела, они для лета, не для этой промозглой комнаты. Но я не выбирала наряд, надела первую попавшуюся пару обуви и вчерашние чулки, висевшие на столбике кровати, – вечером мне не хватило сил убрать их на место.
Записка короткая и резкая:
Алиса Сноу скончалась. Заберите тело.
Кучер, который привез записку, ждал, прислонившись к повозке и обмахивая лицо газетой. Чалый конь с провисшей спиной скрежетал зубами, с его губ капала пена. Воздух мерцал, туманя очертания забора и заброшенного амбара через дорогу. Слишком рано и уже слишком жарко.
Я пропустила петельку, зашнуровывая ботинок, и теперь мне натирает лодыжку. Я почесываю ее подошвой другого ботинка, раздраженная кожа начинает гореть. Облупившаяся краска пробирается под мешковину и, как снег, облепляет макушку мертвой женщины. Аккуратный прямой пробор, бело-серая кожа. Рыжие спутанные волосы в каплях крови. Пестрые синяки на лбу. Я перевожу взгляд на пол. Выщербины, вмятины. Тело пристегнуто ремнем к ледяной глыбе. Тело Алисы. Такой тихой Алисы, Алисы под мешковиной.
Алисы, моей сестры.
Зачем она лежит здесь, приоткрыв рот, будто хочет поделиться мыслью, как бывало в детстве, когда, приложив палец к губам, встряхнув рыжими волосами, она начинала:
Мэрион, скажи, почему…
Или:
Мэрион, вот какая странность…
Ее голос стихал, она глотала слова или плотно сжимала губы, когда я перебивала ее, выпытывая, что ее так интересует, что она считает странным.
По своей природе, Алиса, все странно, поэтому приходится считать это нормальным. Иначе с ума можно сойти.
Смотритель пристально глядит на меня.
– Это она.
Он опускает мешковину, натягивает ее Алисе на лоб. Ткань слишком короткая. Высовывается левая пятка, я вижу темный рубец на подъеме, перекрещенные царапины, длинные тонкие пальцы.
Может быть, она пошевелит ими, как раньше.
Смотри, Мэрион. Я королевского рода. Смотри, какой у меня средний палец на ноге, смотри, какой длинный.
– Подпишите свидетельство.
На столике у квадратного окна, которое выходит в никуда, на кирпичную стену и трубу, лежит документ. Короче, чем я ожидала. Лаконичный и жесткий.
Запись №: 4573
Имя: Алиса Сноу
Пол: Ж
Дата рождения: 3 февраля тысяча восемьсот сорок первого года
Дата смерти: 3 августа тысяча восемьсот шестьдесят пятого года
Причина смерти: несчастный случай. Острое умопомешательство
Подпись: доктор Лемюэль Мэйхью
Я видела так много подобных свидетельств, приколотых к лацканам грязных мундиров. Я видела так много мертвых: Энтитем, Поплар-Спрингс, Спотсильвания[1]1
Места сражений во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов. – Здесь и далее примеч. перев.
[Закрыть]. Груды тел на тележках, мешковины не хватало прикрыть голые пятки, оторванные конечности, неровно обрезанные ногти. Я подписала так много писем, которые умирающие нашептали своим любимым. Прости меня. Помоги мне. Скоро я буду на небесах, мама.
Одна подпись, и Алису отдадут мне. Одна подпись освободит это заведение от всякой ответственности за то, что она соскользнула с крыши, освободит его работников от ответственности за то, что они нашли ее распластавшееся тело на посыпанной гравием дорожке: она упала на изгородь из розовых роз, на их острые шипы. Я опускаю перо в чернильницу и держу его над строкой подписи. Чернила бусинами собираются на кончике пера, капают на бумагу.
– Во сколько ее нашли?
Я не свожу глаз с чернильного пятна, расплывающегося по короткому краю листа. Смотритель шаркает ногой по каменному полу.
– Это вам лучше у доктора Мэйхью спросить.
– Но доктора Мэйхью здесь нет. Он наверху с моим братом. А вы здесь. Мистер?..
– Стоукс. Рассел Стоукс.
– Мистер Стоукс.
Чернила обратились в реку, расходятся волнами по бумаге, образуя черную рамку вокруг имени моей сестры, даты ее смерти. Когда я передам ему документ, он уберет его в коричневую папку, на краешке которой аккуратно выведено ее имя.
Он ждет, что я подпишу свидетельство. Ему так же холодно, как и мне, он пытается скрестить руки на бочкообразной груди, обхватить локти ладонями. Глаза у него грязно-карие, и видно, что происходящее ему совсем не нравится. Он не виноват, что ему поручили такое дело. Он барабанит пальцами по уголку заледеневшего стола.
– Ей не было больно.
– Нет, было.
Я отворачиваюсь от стола, протягиваю официальное свидетельство, официально удостоверяющее теперь официальную смерть моей сестры, Алисы-Луизы Сноу. Смотритель бросает взгляд на документ и кладет его на папку.
– Она боится темноты.
Я достаю из кармана перчатки, неловко надеваю их.
– Мне нужно найти брата.
С трудом открываю дверь и выхожу в коридор. Из-под других дверей и с того конца коридора доносится бормотание низких голосов. С того конца, далеко от комнаты (белая плитка, черные швы), где моя Алиса тихо лежит под мешковиной.
За спиной у меня скрежещут металлические колесики, потом замолкают. Я слепо продвигаюсь вперед, сердце сжимается, рукой я хватаюсь за неровную стену. Крошащийся кирпич весь в сколах и выбоинах.
Мистер Стоукс тяжело ступает по каменному полу позади меня, он держится на достаточном расстоянии, чтобы я о нем не думала. Свет тусклый, лишь тонкий солнечный луч проникает через высокие створчатые окна, нагревая узкое стекло и подсвечивая слои пыли в коридоре.
– Не ходите за мной.
Я подбираю юбки. Он касается моего локтя:
– Давайте помогу.
Я дергаюсь и вырываюсь:
– Не ходите за мной.
* * *
Моя сестра лежит на ледяной постели. Наш брат, Лайонел, ждет в саду. Он встретился с доктором Мэйхью, но от этого дела отказался. Они оставили меня с Алисой, и теперь я потерялась в лабиринте переходов, где на стенах только изредка попадаются газовые лампы. По всей длине коридора тянутся трубы парового отопления, вода в них глухо шипит.
– Миссис Эбботт?
Голос смотрителя проскальзывает за угол, а потом исчезает.
Я следую за трубами в коридор, стены тут выложены из красного кирпича, низкие тяжелые своды, от одной лампы до другой двадцать шагов, а затем через очередную дверь – в квадратный зал; здесь краска на стенах вздулась, окна забраны металлическими решетками. Танец табличек, черного металла, белых букв, стрелочек-указателей. Служебное помещение. Склад C. Склад D. Комната A13. Служебное помещение B. Морг.
К последнему указателю я поворачиваюсь спиной, хотя знаю, что попаду в знакомое место, если пойду по этой стрелочке. Я снова окажусь с Алисой и смогу начать сначала, вернуться к лестнице и подняться к боковой дверке, ведущей в светлую комнату для посетителей. Оттуда всего несколько шагов до двойных дверей и широкой веранды. Там меня, конечно, ждет Лайонел. Он поможет мне сесть в двуколку, я достану платок и вытру лоб. «Как жарко», – скажу я, глядя, как нарциссы вдоль длинной подъездной дорожки танцуют и тянутся к солнцу.
Но я не хочу возвращаться к Алисе. Я не могу. Я не могу видеть ее тело на льду. Служебное помещение. Склад C. Склад D.
У меня сжимается сердце. Я наваливаюсь на стену, прижимаю руку к животу, дышу через нос. Скребу кирпич пальцами. Я потерялась в этом лабиринте вместе с Алисой.
Нельзя ей было умирать. Как мне теперь попросить у нее прощения?
У меня подгибаются колени. Хлопает дверь, и мистер Стоукс тяжело ступает ко мне. Он проходит мимо дверей. Склад C. Склад D. Комната A13.
Хмыкнув, он садится на корточки. Моргает и растягивает губы в улыбку.
– Нельзя так, миссис Эбботт.
– Да, извините.
Я упираю ладонь в стену. Издаю механический смех. Пульс медленно выравнивается.
– Я вообще-то не такая. Это шок. Я была медсестрой, я привыкла…
– Я помогу вам подняться.
Он встает и легонько придерживает меня под локоток.
– Вот так. Пойдемте поищем вашего брата.
* * *
– А вот и ты.
Лайонел отрывает взгляд от часов, закрывает крышку и опускает их в жилетный карман. Он опирается на белые перила, на него падает солнечный свет, волосы у него медно-рыжие, почти как у меня, темнее, чем у Алисы. Он поворачивается ко мне, и солнце отражается в его очках. Сюртук на моем брате голубой, как небо за его спиной, будто какой-то художник, достав сюртук и яркую атласную жилетку из костюмерной, сказал ему встать на крыльце в этой позе. «День отдохновения» – вот как мог бы он назвать эту картину. Никто и не догадался бы, где это нарисовано. Но ни изящные портики и крылечки, ни витые решетки, ни широкие солнечные лужайки не скроют назначения этого заведения. Это дом умалишенных, и до прошлой ночи моя сестра жила в его стенах.
Лайонел кивает Стоуксу, потом приближается ко мне, кладет руки мне на плечи и крепко прижимает к себе.
Я ухом чувствую мешочек с табаком в кармане его сюртука. Брат гладит меня по затылку, приникает ко мне щекой, и его дыхание согревает мою кожу, но только на мгновение – он отшатывается от меня.
От меня пахнет смертью. От моей черной вдовьей одежды и волос разит вонью смрадных газов, разлагающейся кожи и кишок, их пропитал сладкий мускусный запах гнили. Вот почему он отошел. Алиса обернулась вокруг меня, словно саван.
– Боже, – говорю я, – что мы наделали?
– Не сейчас.
Брат оборачивается к Стоуксу, извиняясь взглядом. Спускается по ступенькам к гравийной дорожке и лишь однажды оглядывается, проверяя, иду ли я за ним.
– Пойдем, Мэрион. Экипаж ждет.
Он что-то говорит кучеру. Лошади нервничают; экипаж откатывается назад, потом вперед.
Я опираюсь на руку брата и сажусь в коляску, оправляю юбки, устраиваясь на потертом кожаном сиденье. Кучер в выцветшем сюртуке полуобернулся, чтобы слышать, что мы говорим. Его шляпа, обитая конским волосом, потемнела от пота.
– Трогай.
Лайонел кладет одну ладонь на другую, перчатки словно змеи между ними. Коляска покачивается, и мы пускаемся в путь.
– Остались только мы вдвоем.
Лайонел смотрит на прореху на плече своего сюртука. Плохо заштопали.
– Что за глупости. А Кэти. Тоби.
– Это твоя семья, – отвечаю я. – Не моя.
Мы останавливаемся у ворот. Привратник держит костыль под мышкой, опираясь на ворота, левая брючина свободно болтается ниже колена. «Где?» – хочется спросить мне. Энтитем, Фредериксберг, безымянный ручей в Виргинии, мутный из-за позднего половодья. Возможно, я держала его за руку. Или соврала, что есть эфир, когда эфира не было.
– Она была нездорова. Ты бы знала это, если бы жила здесь, с нами. – В голосе Лайонела отчетливы обвинительные нотки. – В последнее время… Боже, она чуть не…
– Я не хочу это сейчас обсуждать.
– Ты всегда находила для нее оправдания.
Я качаю головой и смотрю себе на колени, на большой палец перчатки – ткань разорвана, хлопковые и шелковые нити спутались. Лайонел тоже смотрит в пустоту, а потом поднимает стекло. За его окном – неправдоподобно яркие оранжевые георгины и красные гелениумы, буйно цветущие вдоль дорожки. А за моим – коричневое кирпичное здание, в кишках которого покоится Алиса. Двое рабочих сидят на дальнем коньке крыши. Один их них обмахивает лицо широкополой шляпой, отгоняя зной и комаров. Другой хлопает себя по руке, поднимает ладонь, смотрит и вытирает о штанину.
– Я собиралась устроиться дома и навестить ее, – говорю я. – На этой или следующей неделе.
– Она бы отказалась встречаться с тобой.
– Почему?
– Излишний вопрос.
В мое окно видно узкую дорожку, которая встречается с нашей. Брат указывает на нее. Мул с тяжелой головой тянет открытую повозку. В повозке простой сосновый гроб.
– Вот фургон.
Возница сидит, широко расставив колени, спина колесом, подбородок выпячен вперед. Он натягивает постромки, чтобы мул шел помедленнее, и уступает нам дорогу. Слегка кивнув, снимает шапку и так и держит ее в руке, пока мы проезжаем мимо.
От каждого вдоха моя грудь горит. Я заставляю себя смотреть на возницу. Считаю стежки на спине его коричневого сюртука. На плечах ткань почти порыжела. На подоле заштопанная дыра.
Наверняка жена Лайонела, Кэти, ждет нас дома. Освободила столовую, собрала тряпки. Думаю, ее соболезнования покажутся мне такими же невыносимыми, как тогда, когда умер Бенджамин. Кнут изгибается и раскачивается в стойке у ноги возницы, а он как будто бы не хочет брать его. Другие извозчики, не задумываясь, проходятся кнутами по спинам лошадей, но этот лошадь не трогает, только что-то мычит себе под нос.
– Не следует Тоби видеть Алису сейчас, такой, – говорю я, следя глазами за покачиванием кнута. – Он слишком мал.
– Я за этим прослежу.
Лайонел вытягивает шею сначала в одну сторону, затем в другую, смотрит в окошко. Кто-то быстро движется вдоль каменной ограды. Осколок солнца отражается от белого чепчика и бледных рук. Девушка, тонкая, как тень, перебирается через забор, размахивая руками. Завитки черных волос на лбу. Она бежит рядом с нами, пытается ухватиться за дверь. Глаза у нее очень светлого зеленого оттенка, они кажутся почти белыми рядом с алым родимым пятном на щеке и подбородке.
– Миссис Эбботт. Прошу вас, миссис Эбботт. Мне нужно с вами поговорить.
Когда она говорит, на ее подбородке кривится широкий шрам.
Лайонел перегибается через меня:
– Отойди от коляски.
– Нет, мне нужно поговорить с миссис Эбботт. Пожалуйста… остановите лошадей.
Кучер взмахивает длинным хлыстом, рассекая воздух у ноги девушки:
– Иди работать, Китти Суэйн.
– Остановитесь. Прошу тебя, Чарли, остановись.
Она кричит и машет руками, ускоряет шаги, чтобы не отстать, спотыкается на неровностях.
Кучер пускает лошадей рысью. Девушка сдается, она то поднимает руки, то прижимает их к юбке. Смотрит на меня, губы ее шевелятся, как будто она молит меня о чем-то. Но слова теряются за топотом копыт и скрипом колес.
Ледяной пот жалит мою шею. Я достаю из рукава платок и вытираю ее. Поворачиваю голову, чувствуя потребность в последний раз бросить взгляд на помпезное кирпичное здание с гостеприимным крылечком и решетками на окнах, здание с громоотводом на куполе. Крыша у каждого крыла остроконечная – с такой легко соскользнуть.
Три этажа. Четыре в левом крыле, где склон. Падение – несчастный случай. Ввалившиеся глаза, широко раскрытый рот, перекрещенные порезы и царапины от колючих веток. Синяки на лбу. Затвердевшие от крови волосы.
Три этажа. Четыре, если считать конек крыши.
Как ты залезла туда, Алиса?
Глава 2
Над дорогой склонились ветви кленов и вязов. Деревья отяжелели от цикад, воздух так и вибрирует от их стрекота. Словно зубы по металлу. Ветки стучат и скребут по крыше экипажа. Одна цикада, пролетев мимо моего окна, опускается в пыль.
Мы с Лайонелом проводим час в тишине. Узкая грунтовая дорожка заворачивает направо меж деревьев. На полпути мы проезжаем мимо руин некогда величественного дома. От былой красоты остались лишь проемы высоких окон с осколками стекол, сорный плющ ползет вверх по кирпичу. Старое имение Бёртонов. Последние десять лет, после убийства бедной жены Бёртона и ее компаньонки, дом стоит пустым и немым.
Мы поворачиваем на Почтовую дорогу и следуем за излучиной реки, пока не оказываемся среди домов Хэрроуборо. Городок замер в скорби, хотя война закончилась уже много месяцев назад и Линкольна убили уже давно, никто не кидает косые взгляды на наш кортеж. Я перестала считать женщин, как я, одетых в черные вдовьи одежды: одна подметает крыльцо, другая склонилась над корзинкой и воркует с малышом, кто-то несет на плече постиранное белье, кто-то выходит из бакалейной лавки, кто-то из аптеки. Блеклый хлопок, тяжелое кружево, агатовые брошки, памятные медальоны, хранящие портрет или прядь волос. Я отворачиваюсь от безногого нищего, от мальчишки-газетчика – одной рукой он держит дневную газету, второй рукав пустой, приколот к рубашке. Чем ближе к почтовой станции, тем женщин все меньше, их фигуры скользят от лавки к лавке, словно призраки в юбках. Между улицей Адамса и Школьной открылись три студии фотографии. По крайней мере, снимать теперь будут живых.
На Заводской дороге мы сбавляем ход и, покачиваясь, продвигаемся вперед, пропуская телеги, груженные шерстью, и мулов, которые тащат за собой повозки с бревнами. Блестит латунный купол фирмы «Сноу и сын». Я отвожу глаза от слепящих бликов, но Лайонел смотрит прямо на купол. Окна в здании закрыты ставнями, к двери приколото объявление в траурной рамке.
Дома уступают место фермам за низкими каменными заборами, и полям, и плакучим ивам. Проходит еще час, и вот он, дом. Деревянные стены выкрашены в белый цвет, окна с черными рамами – разлапистый дом будто выстроен без всякого плана. Лайонел срубил большой вяз, на ветке которого висели качели, и дом теперь торчит на участке, словно сломанный зуб.
– Эй, привет!
Кто-то мелькнул в моем окне – и вот сын Лайонела, Тоби, бежит рядом с нами, коленки у него розовые, с ямочками, крепкие ножки обтянуты короткими штанишками. Следом семенит старая Сирша, седая косичка мотается за спиной, ситцевые юбки поднимают пыль, она вот-вот схватит Тоби, но тот успевает отпрыгнуть.
Мальчик бледный, и глаза у него точно выцветшая голубая ткань – как у его матери. Мне все еще больно смотреть на него. Как же он похож на Лидию, она будто просвечивает у него из-под кожи, а не лежит в земле под простым гранитным камнем. Нос у него такой же курносый, губы такие же изогнутые. Эти черты его матери казались такими приятными для глаз – мы звали ее Милая Лидия. Но, глядя на малыша, я невольно задумываюсь. Будто все черты Лидии скопировал подмастерье.
Мы останавливаемся перед домом. Окна занавешены черным. С парадной двери свисает длинная лента. В наше отсутствие Кэти времени зря не теряла.
Тоби вспрыгивает по двум каменным ступенькам и заглядывает в фургон позади нас. Он открывает рот и хочет что-то сказать, но Сирша его наконец настигает.
Лайонел перегибается через меня и прижимает руку к оконной раме.
– Почему мальчик на улице? Идите в дом.
Я кладу ладонь на руку Лайонела. Он стряхивает ее, перебирается через меня, возится с ручкой и так резко распахивает дверцу, что она бьется о коляску. Он придерживает раму рукой и вздыхает. На щеках у него проступают красные пятна.
– Лайонел…
– Позаботься о сестре.
Он выпрыгивает из коляски и широкими шагами идет к Тоби, подхватывает его и перекидывает через плечо. Тоби колотит отца по спине. Сирша поворачивается ко мне, поднимает ладони, показывая, что она сдается, и идет за ними. Старая кляча вздыхает и бренчит постромками. Я открываю защелку на окошке, отделяющем меня от кучера.
– Я вам что-то должна?
– Мне в лечебнице заплатили.
– Поможете с гробом?
Извозчик – Чарли – поджимает губы и скребет подбородок в темной щетине. Потом обводит глазами все окна двухэтажного дома и останавливает взгляд на открытой двери.
– Вам бы ее похоронить поскорее.
– Я знаю.
Он отодвигается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Выражение его лица как-то меняется.
– Помогу, – говорит он.
Кэти плавно спускается по лестнице и подходит к экипажу, высоко подобрав юбку голубино-серого цвета, чтобы не запачкать. Отпускает юбку, прежде чем обнять меня, кринолин раскачивается, приходит в равновесие.
– Ах, Мэрион. Сколько смертей.
Глаза у нее беспокойные и похожи на черные пуговки, она сдвинула темные брови, глядя на фургон за нами. Подносит руку ко рту и, пошатнувшись, едва не падает.
– Нам понадобятся еще полотенца.
Я выхожу из коляски, меня мутит и все еще качает после долгой дороги. Оба извозчика берутся за ручки гроба. Лед растаял, и по пыльной дорожке тянется тонкая темная линия.
– В столовой все готово, – говорит Кэти.
– Спасибо.
Она спешит впереди меня.
– Я попрошу Сиршу принести нам еще полотенец.
* * *
Стулья заранее сдвинули к стене, чтобы можно было сесть у гроба. Летние занавески задернули, отчего вся комната приобрела грязно-бежевый цвет. Воздуха нет: из-за жары окна закрыты. Кэти уже раздвинула стол, укрыла муслином полированное дерево. Я поворачиваюсь к буфету. Изучаю узор на новых обоях: переплетающиеся виноградные лозы и пышные пальмы. Под этими пальмами спрятаны прежние бледно-персиковые обои, которые Лидия выписала из Бостона. Но Кэти нравятся новые. Ковер скатали. Шаги мужчин отдаются эхом, и если бы зеркало не закрыли черной тканью, я бы увидела в нем, как они водружают на стол гроб с телом Алисы.
Кэти поставила на буфет букет летних цветов. Я провожу по ним рукой, давлю веточку лаванды, которую она положила у большой чаши с водой. На полу стоит корзина со скатанными цветными тряпочками. Мне следует поблагодарить ее, но мысль еще об одном долге мне тяжела.
В комнате Тоби у меня над головой что-то падает. Наверное, Лайонел играет с мальчиком, отвлекает его, они катают обруч палкой прямо в доме, что Кэти запрещает.
Кожаный ремень вытягивают из латунной пряжки, ящик со льдом или с тем, что от него осталось, отстегивают.
– Порубим его на улице, – говорит один из мужчин.
Они расколют лед, чтобы мы могли обложить им тело, спрятать лед под муслином.
– Это необязательно, – говорит Кэти. – Никто не придет с ней прощаться.
– Я бы хотела посидеть с ней ночью.
Лаванда хрупкая; я вжимаю в соцветие большой палец, подношу его к носу.
Кэти кивает:
– Тогда лед нужен.
Сосновый ящик остается на полу. Мужчины быстро разбираются с крышкой. Я не отрываю глаз от обоев. На каждой третьей лозе узор на стене разворачивается в другую сторону, скрывая ярко-оранжевый цветок. Зачем Кэти поменяла обои? С ними все было в порядке, и из моды они не вышли. Какое расточительство, и это во время войны.
– Взяли, – говорит один из мужчин. Один у головы Алисы, другой у ее ног, они снимают крышку почти беззвучно, только шорох муслина да легкий стук дерева. – Если нужен лед, он будет в тени под тисом.
Я смотрю на дверь, на Чарли, который, заткнув шапку за пояс, скатывает кожаные ремни. Он забирает молоток у извозчика, пристраивает его за поясом рядом с шапкой.
Кэти сидит у стола и раз за разом проводит рукой по лифу. Потом берет часы, приколотые к поясу.
– Это всё?
– Всё, мэм.
– На кухне кекс и лимонад. Угоститесь перед уходом.
Она поднимается и закрывает двойные двери. Не убирая ладони с дверной ручки, обводит взглядом комнату, поворачивает ручку туда-сюда. Взгляд ее скользит по длинным половицам.
Не отводить глаз. Не отводить глаз.
Крышка гроба прислонена к стене между двумя окнами. Я вижу торчащие гвозди, готовые встать в свои гнезда. Длинный ящик на столе. Я поворачиваюсь, ухватываю взглядом кончик носа, изгиб лба, заставляю себя смотреть. Это не Алиса. Это тело. Алисы не стало, когда она упала с крыши. Это только тело.
У Кэти дрожат губы. Она отпускает дверную ручку и осторожно проходит в комнату.
– Ты почитаешь из Библии, Кэти?
Ее лицо расслабляется, в глазах облегчение.
– Да, конечно.
– Тогда я обмою ее.
* * *
4573. Над левым карманом Алисы синими нитками вышит номер. Аккуратный маленький номер. Бесформенный хлопковый халат с нелепо большими пуговицами. Пуговица на воротнике оторвалась, а пуговица ниже пришита красными нитками. Я отворачиваю ткань: в чем только душа держалась. Ребра выпирают, груди маленькие и сморщенные, хотя ей всего лишь двадцать четыре. Впалый живот между торчащих бедренных косточек, весь в синяках.
Я двигаю Алису, вынимаю из рукава сначала одну руку, потом другую. Кэти бормочет, сидя на стуле, то и дело она поднимает глаза от Библии, которая лежит у нее на коленях. Бормочет, а за стеклом гудят цикады.
Алиса легкая, словно воздух, а я привыкла к весу мужчин, которых обмывала в полевом госпитале, и ожидала, что она будет такой же. Но, как и мертвые мужчины, она молчит и не жалуется, что стыдно выставлять ее голое тело всем напоказ.
Я кладу халат на стул, хотя мой план – сжечь его. Вода в голубой чашке с филигранью теплая. Я обмакиваю в нее тряпочку, отжимаю ее, слушаю, как капают капли.
Кожа уже начала отделяться от мышц и костей. Я беру руку Алисы, провожу тряпкой между пальцами. Ногти у нее короткие, она их обкусывала – так и не избавилась от этой дурной привычки. Безымянные пальцы у нас одинаково загибаются. Я тру ее кисть, но коричневое кольцо грязи не отмывается. Переворачиваю ее руку ладонью вверх. С тыльной стороны кисть белая, вены сине-черные.
Я обхожу стол. Касаюсь большими пальцами синяка, который идет от виска к виску, провожу взглядом по цветному пунктиру на ее груди, обоих предплечьях. И желтоватым полоскам на кистях. Таким же на бедрах и лодыжках. На пятках. У всех цветных полосок одинаковая толщина. Словно кожаные ремни затянули на дырочку туже, чем надо.
Резко повернувшись, я отдергиваю шторы, мне нужен свет. Кэти выпрямляется и перестает читать.
– Что такое?
Смотреть она не хочет. Ее веки дрожат, она слегка трясет головой.
– Что они с ней сделали?
Кэти встает, и Библия соскальзывает с ее колен, с громким стуком падает на пол. Кэти скользит глазами по телу Алисы и ахает.
– О нет. О, Алиса.
Бросив тряпку на пол, я быстрыми шагами иду к двери, дальше в коридор и вверх по лестнице мимо стен с тошнотворными пионами, на втором этаже поворачиваю к комнате Тоби. Дверь распахнута. Тоби визжит и смеется. Я врываюсь в комнату. Лайонел сидит на полу в центре круговой железной дороги. Тоби оседлал в углу лошадку-качалку.
– Ты ее навещал? Ты за все это время хоть раз ее навестил?
Лайонел встает и отходит от чугунных вагончиков. Крепко хватает меня за локоть и то ли толкает, то ли тащит из комнаты.
– Не при ребенке.
– Ты ее навещал?
– Она не хотела меня видеть.
Я задеваю раму плечом, мамин портрет кренится и дальним уголком ударяется о комод.
– Тете больно.
Тоби притиснулся к двери, крепко сжав в пальцах мягкого игрушечного зайца. Лайонел поворачивается к нему, ослабив хватку:
– Вернись в комнату.
Прошмыгнув мимо нас, Тоби отталкивается от Лайонела к перилам и съезжает по ним.
– Не пускай его… Лайонел, не пускай его.
Но мальчишка на удивление проворный. Он проскакивает мимо Кэти, нацелившись на столовую, и останавливается в дверях.
Никто не шевелится. Тоби смотрит на Алису, лежащую на столе, а мы все смотрим на Тоби. Он поворачивает голову – ко мне, к Лайонелу, к Кэти.
Кэти обходит его и плотно закрывает дверь.
– Иди сюда, мой мальчик.
Она опускается на колени и притягивает Тоби к себе, пряча его в складках своей юбки. Он изгибается, дрожа, точно натянутая тетива, и издает крик. Отбивается, впивается пальцами в ее щеку, пинается, стараясь вырваться. Кэти проводит пальцем по царапине на щеке и дает ему пощечину.
– Кэти!
Лайонел протискивается мимо меня.
Мальчик отшатывается от Кэти, его трясет, лицо побагровело от шока и ярости.
– Когда она оставит нас в покое? – спрашивает Кэти, сжав юбку в кулаках. – Когда мы сможем спокойно жить без нее?
Она стоит, вытирая царапину, на щеке уже выступила цепочка из капелек крови. И цедит сквозь стиснутые зубы:
– Хочу, чтобы ее похоронили.
* * *
За домом мы с Лайонелом тащим гроб, обходя валуны и камыши вдоль пруда Тюри. Там, где когда-то стояла теплица, теперь груды обгоревших деревяшек. Дорожка, по которой мы идем, заросла черноплодной рябиной и белыми зонтиками дикой моркови. Приземистый ледник стоит среди кленов и дубов, они окрашивают свет бледно-зеленым и удерживают холодный, влажный воздух. Гроб бьет меня по бедру.
– Почти пришли, – говорит Лайонел, перешагивая через извилистый корень.
Вверх на маленький холм, к семейному участку, где нас встречает взрыв солнечного света, и мерцающий воздух, и глубокая яма справа от могил отца, матери и Лидии. Трава на могиле Лидии усыпана прутиками и перышками. Я не отрываю глаз от темного прямоугольного рта, который вскоре поглотит Алису целиком.
Мы ставим ящик на краю могилы. Наш работник, Элиас Мортон, стоит неподалеку. Лайонел послал за ним. Заплатил вдвое, чтобы тот работал быстро. Седые кудри Элиаса выбиваются из-под цилиндра на истрепанный воротник. Он следит белесыми глазами за Лайонелом, не обращая на меня внимания.
Никаких речей. Мужчины берутся за ручки, низко наклоняются и опускают гроб в могилу.
Я выдыхаю, беру пригоршню земли, разжимаю пальцы, и земля просыпается на сосновую крышку.
– Сочувствую, миссис, – говорит Элиас, глядя на ботинки. – Очень сочувствую.
Лайонел стоит, уперев руки в боки.
– Теперь ей будет лучше, – говорит он, глядя на меня через яму. – Она так и не простила тебя за то, что ты оставила ее с нами.
Пытаясь сдержать рыдания, я отворачиваюсь. Смотреть я больше не могу, ведь я знаю, как ее пугает темнота, а теперь она будет заключена в нее. Ведь я знаю, что брат прав. Нет мне прощения.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?