Текст книги "Дядюшка-флейтист (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dyadyushka-fleytist-sbornik-159825.jpg)
Автор книги: Клавдия Лукашевич
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Монах пришел
В одно из воскресений, во время приема родных, Наташа сидела в столовой, углубившись в чтение. Подперев голову рукой, она водила пальцем по странице и что-то шептала про себя. Кругом нее, как пчелы в улье, жужжали девочки, веселые и радостные, нетерпеливо ожидавшие родных.
– Наташа Петрова, к тебе какой-то монах пришел, – раздался чей-то громкий голос.
Девочка вскочила, изменилась в лице, прижала руки к груди и дрожащими побледневшими губами повторила:
– Монах?
– Ну да. Чего ты осовела?
– Нет… Вы шутите…
– Какая ты несносная, Петрова! Говорят тебе, пришел монах. Еще не верит… Там, в приемной… Иди ж скорее!
– Правда?! – выкрикнула Наташа и как будто захлебнулась – не то от слез, не то от смеха.
Ее лицо вспыхнуло, большие глаза заблестели и, плача и смеясь, ничего не сознавая от безумной радости, бросилась она в приемную. Все вокруг виделось ей как в тумане, она не замечала ни подруг, ни воскресных гостей…
Вдали, около двери, мелькнул милый, дорогой ей образ. Робкий, сконфуженный, стоял около двери монах. Голова у него была набок, одежда бедная. Он застенчиво переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть.
Всхлипывая, как-то странно качая головой, прижав руки к груди, промчалась Наташа через всю приемную и, зарыдав, бросилась монаху на шею.
– Не приходили… так долго… Я все ждала… – только и вырвалось из настрадавшейся груди.
От волнения они не могли говорить и долго, обнявшись, стояли молча. Наташа плакала, по лицу монаха тоже текли слезы.
Все с удивлением смотрели на эту сцену. Девочки смеялись. Конечно, им были смешны этот кривой, некрасивый монах, такой несчастный, растерянный, и маленькая стриженая девочка, плакавшая на его груди.
К ним подошла молодая учительница и сказала:
– Садитесь, пожалуйста… Вот здесь. Петрова, успокойся и перестань плакать.
– Успокойся, Наташечка! Не плачь, милая… Это от радости, барышня… Я ей довожусь дядей… Давно не виделись… Она очень обрадовалась, – униженно раскланиваясь перед учительницей, говорил монах.
– Садитесь, пожалуйста… Очень приятно познакомиться. Петрова, дай же стул твоему дяде и вытри слезы. Надо смеяться от радости, а не плакать, – говорила Зоя Петровна.
Они сели рядом. Наташа крепко держала дядю за руку, словно боялась, что он исчезнет.
– Наташечка, милая, как ты тут живешь?
Ласковый, родной голос заставил сладко забиться маленькое сердечко. Большие глаза с укором, но и с беспредельным счастьем взглянули на монаха.
– Я был долго болен, Наташечка… Да и написать не мог.
– Я ничего не знала… Все думала о вас…
– Добренькая ты девочка… А тетя к тебе приходила?
– Нет.
– А дядя Петя?
– Никто не приходил…
– Вот какой Петенька, а обещал… Наташечка, милая, ты очень скучала?
Девочка ничего не ответила, только глубоко вздохнула.
– Кто старое помянет, тому глаз вон… Теперь я здоров и буду часто приходить к тебе.
Наташа ожила, улыбнулась, глаза ее заблестели, как звезды, щеки разгорелись.
– Где же вы были так долго, дядя Коля? – уже весело, хотя еще прерывающимся голосом спросила она.
– Я лежал в больнице, Наташечка.
– А я-то все ждала, ждала… Где же вы теперь живете?
– Живу опять в монастыре, работаю.
– А вы не… не?.. – девочка смешалась.
Монах тоже сконфузился и опустил голову:
– Я знаю, Наташечка, что ты хочешь спросить… Был грех один раз… Совестно… Больше пить не стану. Я очень по тебе тосковал. Прийти было не в чем: пальто рваное и худое… Простудился, заболел… Думал, в вине забуду свое горе…
– Не пейте, дядя Коля, водку! Не пейте, миленький! Вы тогда нехороший… Уж я не знаю, как и просить вас! Это ничего, что у вас пальто рваное. Мне ничего не надо, только вы приходите. Мне здесь хорошо! Если вы не станете пить, я всегда буду веселая и буду всегда ждать воскресенья.
– Хорошо, Наташечка, ведь я сам знаю, какая эта водка гадость. Пьяный и на человека-то не похож… Обещал тебе и не сдержал слова… Совестно!
– Как я рада, что вы пришли… Я очень скучала о вас, о дяде Пете, о тете Маше, о Липочке… Вы сходите к ним и скажите, чтобы они непременно пришли ко мне… А то я все одна да одна… У девочек всегда по воскресеньям родные бывают…
Не узнать было в этой веселой, разговорчивой девочке вечно тоскующей, молчаливой Наташи Петровой!
Какое счастье, когда можно высказать все, что думаешь, излить душу перед человеком, которого любишь! Который внимательно, участливо слушает каждое слово, которому интересна каждая мелочь твоей жизни, который всем сердцем рад помочь, утешить, защитить!..
Наташа торопилась все выспросить и все рассказать.
– Как живут дядя Петя, тетя Маша, Липочка?
– Не знаю, Наташечка. Я у них не был. Петенька два раза приходил ко мне в больницу. Обещал тебя навестить. Да, верно, нельзя… У него, сама знаешь, много работы.
– Вы сходите к ним, дядя Коля. Скажите, что я о них скучаю. Пусть придут ко мне. Как вы думаете, тетя Маша не рассердится? Она ведь и меня, и вас не любила… Говорила, что мы дармоеды, «милые родственнички», сели на шею…
– Не стоит, Наташечка, про то вспоминать… Все-таки она нас с тобой держала и кормила… Я схожу к ним. Может, и не рассердится…
– Дядя Коля, я все время думала про вас. И по ночам плакала… Тут раз во дворе флейта заиграла. Я как закричу, как брошусь к окну – думала, это вы… И испугалась, и обрадовалась. А играл какой-то мальчишка. Все девочки вскочили, закричали, столы попадали…
Девочка рассмеялась. Монах, глядя на нее, тоже засмеялся.
– Уморительная ты, Наташечка!.. Зачем же я пойду играть по дворам? Ведь это нехорошо, совестно. Ведь, положим, мы нищие, но все-таки из хорошей семьи. А по дворам ходят, видишь ли, милая, положим, тоже хорошие люди, только которым совсем не стыдно… А мне было бы стыдно… Кажется, лучше умер бы с голоду, а не пошел бы играть по дворам.
![](i_008.png)
Девочка серьезно кивнула головой:
– Да, дядя Коля… Я ведь это понимаю. Оттого я и не хотела говорить, что подумала на вас. Мне тоже было совестно. Меня ведь наказали за то, что я не сказала, отчего так закричала.
– Как же это, Наташечка, наказали? Уж лучше бы сказала все откровенно, – огорчился дядя.
– Нет, нет. Я ведь знаю. Все стали бы смеяться над вами…
– Пусть смеются, Наташечка, лишь бы тебя не наказывали.
– Я не хочу, чтобы над вами смеялись!.. Знаете, дядя Коля, когда над вами смеются, мне становится больно тут и тут, – девочка указала на голову и на грудь.
– Добренькая ты моя! И чем только заслужил я твою любовь? Я – гадкий, слабый, несчастный старик… Прости меня, Наташечка, милая!..
– Вы лучше всех людей на свете! Такого доброго, хорошего больше нет на земле, – шепотом говорила Наташа и гладила руку дяди. – Вы не знаете, дядя Коля, какие есть злые девочки!.. Вот у нас в приюте Соня Малкова – всех обижает, над всеми смеется, хитрит, обманывает…
– Ты не дружи с такими, Наташечка, не бери с них примера. Будь со всеми добра и держись в сторонке.
– Я ни с кем не дружу. Меня девочки не любят…
– Не любят? Быть не может! За что же, Наташечка, милая?
– За то, что я скучная, за то, что я Сыч и Незнайка, и за то, что у меня нет гостинцев…
– Что же это значит – Сыч и Незнайка?
– У меня, дядя Коля, глаза такие, как у сыча. Все девочки это говорят.
– Какие пустяки! У тебя хорошие, умные глазки. А у сыча глаза круглые и глупые…
– А Незнайка я оттого, что всегда говорю «не знаю».
– Ты не говори так, Наташечка, тебя и не станут дразнить.
– Хорошо. Не буду говорить.
Чего бы не сделала теперь счастливая маленькая девочка!
– Я буду часто приходить к тебе. И гостинцы буду приносить… Наверное, тогда тебя тоже будут любить? – спросил монах, погладив девочку по голове.
– Да, конечно, дядя Коля! Лучше всего вы принесите халвы. У нас все девочки ужасно любят халву.
– Принесу, принесу непременно. Сегодня я тебе только булочку принес сладенькую. Мягкая, хорошая булочка.
– Знаете, дядя Коля, если вы в будущее воскресенье принесете мне халвы, то после приема я пойду в нашу спальню и, когда буду развертывать свой пакет, все девочки будут смотреть на меня… Дуня Григорьева будет целовать меня… Я всем дам понемножку.
– Конечно, Наташечка, надо делиться, только ты и себе оставь.
– Оставлю, ведь я тоже очень люблю халву.
– Тебя тут, наверное, обижают, Наташечка?
– Нет. Тут хорошо. Девочки такие смешные. Одна девочка, Анюта Мухина, богатая-пребогатая… Она поступит к графине, когда кончит приют, а у графини все вещи золотые, серебряные, а все комнаты шелковые…
– Пустяки, Наташечка, не может этого быть… Это все сказки…
– Правда, правда, дядя Коля… Анюта все это сама видела… Правда же!..
Наташа рассмеялась. Она могла теперь говорить без умолку, ее даже трудно было остановить. То она гладила дядю по рукам, то обнимала за шею, то прижималась головкой к его плечу.
В это время раздался звонок, который означал, что родным пора уходить.
– Ах, как быстро прошло время! Уже и звонят!.. – воскликнула огорченная Наташа. – Вы придете в будущее воскресенье, дядя Коля, да? Непременно? Пожалуйста! Я буду вас ждать всю неделю!.. – со слезами на глазах умоляла девочка.
– Не знаю, Наташечка… Если отпустят, приду. Далеко ведь… Я человек подневольный…
– Попроситесь… Я буду каждый день утром и вечером Бога молить, чтобы вы пришли… Придите, дядя Коля, миленький! Мне так скучно без вас!..
– Хорошо… Я постараюсь… Всеми силами… Приду, Наташечка, милая, ты не скучай!..
Монах ушел. Все родные тоже разошлись.
Отравленная радость
Сияющая, веселая, с блестящими глазами, с улыбающимся, восторженным лицом, прибежала Наташа в спальню. Туда девочки обыкновенно приносили по праздникам свои гостинцы и прятали их в шкафчики, стоявшие около кроватей. По праздникам большая часть девочек расходилась к родным, оставались немногие сироты. Они проводили время, кто как хотел, и надзирательница, надеясь на их благоразумие, часто оставляла их одних. Так было и в этот раз.
– Петрова, а что за монах приходил к тебе сегодня? – спросила Соня Малкова.
– Это мой дядя Коля… Я его все ждала… Давно ждала. Я так рада, – улыбнувшись, ответила Наташа и развернула свой пакетик.
– Какой смешной, – захихикала Соня.
Наташа стала серьезной, оживление мигом сбежало с ее лица.
– Вовсе не смешной! Он хороший, добрый, ласковый… Он очень хороший!..
– Как же не смешной?! Голова набок, ногу волочит, волосы висят, как мочало, и одежда вся грязная и рваная…
– Ну так что ж из этого?! – вспыхнув, запальчиво ответила Наташа. – Может, ваш дядя еще хуже, горбатый и с бельмом на глазу… Я ничего не говорю и не смеюсь над вашим дядей!..
– Глупая ты, Петрова… У меня и дяди-то никакого нет!
– Ну или тетя, которую вы любите…
– У меня и тети нет… Я никого не люблю… А твой дядя вот какой кривой… – и девочка прошлась по комнате, прихрамывая, повернув набок голову и строя гримасы.
Подруги засмеялись.
– А Петрова-то как к нему бежала, – сквозь смех с трудом выговорила Дуня Григорьева. – Головой трясла, как баран, сама всхлипывает, вся дрожит… И обняла так своего смешного монаха…
– Фу, такого грязного урода! Я бы ни за что к нему и близко не подошла! – выкрикнула, расхохотавшись, Соня Малкова.
Бледная, дрожащая, сжав кулаки, бросилась Наташа на товарок…
– Вы все злые, злые, отвратительные, гадкие! Вы хуже всех на свете! Вы не смеете моего дядю обижать!.. Я скажу про вас Зое Петровне, начальнице! Злые девчонки!.. – исступленно, не помня себя, кричала Наташа. А потом, громко зарыдав, бросилась на постель.
– Она помешалась, девицы… Петрова, ты не смей толкаться! Мы на тебя пожалуемся! Ты помешалась с твоим монахом!..
– Смотрите, девицы, она уронила свой пакет с гостинцами.
– А что там? Ой, всего-то одна сухая булка… Вот так гостинец принес ей дядюшка-монах!.. – рассмеялась Малкова.
– Не смейте трогать мою булку! Злые, противные, мерзкие! Я вас ненавижу… И все вас будут ненавидеть! – вся красная, с мокрым от слез лицом, закричала Наташа, вскакивая и вырывая у девочек булку.
Казалось, сейчас она бросится драться… Но девочка снова упала на кровать и все еще плакала, когда позвонили к обеду и в дверях показалась наставница.
– Что с Петровой? – указала она на рыдающую Наташу.
– Мы стали спрашивать, что за монах у нее был, а она закричала, заплакала… Она такая сердитая… – оправдывались хитрые девочки.
Наташа не возражала, но продолжала плакать – горько, отчаянно, судорожно. За что они отравили ее радость? Что она им сделала? Злые девочки задели ее самое святое, чистое чувство и заставили страдать маленькое обиженное сердце.
– Не плачь, Петрова, успокойся! Отчего ты так часто плачешь? Это нехорошо! Идите скорее обедать, – сказала детям наставница.
И воспитанницы, как ни в чем не бывало, пошли обедать. Казалось бы, как могли они спокойно есть, причинив товарке незаслуженную обиду?
Но девочки бывают разные…
* * *
Безрадостно текла жизнь Наташи в приюте. Способностями она не отличалась, учиться ей было трудно; она ничем не выделялась среди других воспитанниц. Она дичилась, всех называла на «вы», всегда была грустной и молчаливой.
У некоторых девочек появилось новое развлечение – дразнить Наташу. Это было особенно весело, потому что она остро реагировала на насмешки, волновалась и сердилась. Соня Малкова научилась очень смешно представлять монаха. При каждом удобном случае она ходила, волоча ногу, скривив голову набок, уморительно раскланивалась и гримасничала. Подруги смеялись, часто и другие давали подобные «представления». Эти злые шутки больно отзывались в сердце одинокой девочки, но она больше не бросалась на подруг, не кричала; она молчала, затаив обиду. Когда Наташа видела, что начинаются насмешки над ее дядей, она старалась скрыться или низко опускала голову. Ей казалось, что она одна на свете, всем чужая, нелюбимая; ей было горько и больно.
Случалось, впрочем, что добрая и справедливая Верочка Тимофеева подходила к Наташе, обнимала ее и нежно прижимала к себе. Как радостно забьется, бывало, сердечко девочки, какими благодарными, счастливыми глазами посмотрит Наташа на свою защитницу! При Верочке не смели обижать Наташу – она всегда вступалась за обиженных. Но Верочка было добра и ласкова одинаково со всеми в приюте, она ни для кого не делала исключений и всем бывало с ней хорошо. Наташа очень любила Верочку, но не решалась, не смела подходить к ней. Другие – живые, смелые девочки – всегда успевали завладеть вниманием старшей подруги – обнимут, целуют и никого к ней не подпускают. Милая и добрая девушка иногда пыталась выведать, что таится на уме и в сердце забитой девочки, смотревшей, как затравленный зверек.
– Наташа, отчего ты не поиграешь с другими, не посмеешься? – спросит, бывало, Верочка, обняв девочку.
– Так… – ответит та и глубоко-глубоко вздохнет.
– Ты все скучаешь? О чем ты всегда думаешь?
Девочка вздохнет еще тяжелее и скажет:
– Я ни о чем не думаю… Так…
И все Верины попытки разбивались о молчание Наташи…
Одни воскресенья светили Наташе яркими огоньками. Несмотря на насмешки, на обиды, она вставала в воскресенье с единственной радостной мыслью: «Сегодня дядя Коля придет!»
И он приходил – жалкий, продрогший, бедно одетый…
Наташа уже не бросалась навстречу дяде, как в первый его приход, хотя в глубине души она ликовала и рвалась к нему. Как и другие девочки, она степенно шла через весь зал и садилась около дяди, застенчиво оглядываясь и краснея, – она не решалась, как раньше, приласкаться к нему и даже взять его за руку.
– Наташечка, милая, что ты все какая-то невеселая? – спросил ее однажды Николай Васильевич.
– Нет… Ничего… Я веселая, дядя Коля.
– Что же ты как будто и не рада мне?
– Что вы, дядя Коля… Я рада, очень рада, – тихо ответила девочка.
– Может, у тебя какое-нибудь горе на душе?
– Нет, дядя Коля.
– Или тебя обидели?
– Здесь некоторые девочки часто всех обижают… Вон, Соня Малкова такая сердитая.
– Ты не разговаривай с ней, Наташечка…
– Я и не говорю. Она сама всех задевает.
– Я тебе, Наташечка, сегодня халвы принес… Лавочник уверял, что вкусная-превкусная… Смотри-ка…
Он развернул бумагу. В ней был маленький, не больше полуфунта[13]13
Фунт – старинная мера веса, около 400 граммов.
[Закрыть], кусочек халвы. Девочка смущенно посмотрела на этот кусочек, и в ее голове мелькнуло, что подруги будут смеяться над ней: у нее всегда все хуже, чем у других, всего так мало… Отчего дядя Коля не мог ей принести много-много халвы и других гостинцев?!
– Дядя Коля, вы мне лучше не приносите гостинцев, – печально проговорила Наташа.
– Отчего же, Наташечка? Я так рад побаловать тебя…
– Подруги смеются и дразнят… У меня всегда мало… Они говорят, что у меня и гостинцы нехорошие… И никогда у меня ничего не берут…
Дядя удивленно посмотрел на племянницу и замолчал. Он все понял, но не мог рассказать Наташе, как он целую неделю копил копеечки, чтобы купить ей эту халву, как долго плелся он из своего монастыря, отстоявшего почти на десять верст от приюта, как продрог дорогой в этот холодный, ветреный день…
Наташа тоже замолчала и задумалась. Наконец, как бы очнувшись, она сказала:
– Когда я вырасту большая, я куплю вам, дядя Коля, новый хороший пиджак и другой шарф, только не красный… Красный некрасиво… Все смеются. И пальто, и шляпу куплю…
– Ты хочешь сказать – подрясник, Наташечка… Это же у меня подрясник. Я ведь еще не настоящий монах. Платье, Наташечка, дорого, трудно накопить…
Николай Васильевич сконфуженно оглядел себя, одернул подрясник, поправил шарф, посмотрел вокруг и покраснел, увидев множество устремленных на него насмешливых детских глаз. Он опустил голову и замолчал, как бы что-то обдумывая.
– Наташечка, милая… Лучше я не буду приходить к тебе, – взволнованно произнес монах, заглядывая в лицо девочки слезящимися глазами.
– Ах, что вы, дядя Коля?! – воскликнула Наташа и отвернулась, старалась скрыть свои слезы.
– Не плачь, не плачь, Наташечка! Что подумают люди? – испугался дядя. – Я не хотел тебя огорчить. Я только подумал, что тебя тут подруги дразнят… Одежда у меня очень неважная… Совестно сюда ходить… У вас здесь так светло, чисто…
– Нет, приходите, приходите всегда! – горячо возразила девочка. – Пусть все дразнят, смеются… Пускай меня не любят… Вы все равно приходите!..
Наташа говорила быстро, волнуясь, едва сдерживая слезы. Она хотела, чтобы дядя понял, как испугали ее его слова.
– Если вы не будете ко мне приходить, то я умру, – убежденно закончила она свою речь. – Да, непременно умру… Ведь у меня только вы… Еще, правда, дядя Петя, но он не приходит ко мне…
– Как ты нехорошо сказала, Наташечка! Зачем умирать? У тебя вся жизнь впереди… Поживешь еще долго, милая, и весело, и хорошо… И будешь счастлива…
– Да, дядя Коля, когда я вырасту, то найму себе маленькую комнатку и буду жить вместе с вами… Я выучусь хорошо работать… Я ведь буду портнихой, дядя Коля, и вам сошью… По вечерам мы станем книги читать… Вы будете на флейте играть, а я петь…
– Доживем ли мы до такой счастливой жизни, Наташечка, милая? Дай-то Бог!..
– А где ваша флейта? – вдруг, оживившись, радостно спросила девочка.
– Моя флейта спрятана… Не играю на ней. Скучно. Сейчас вспомню, как мы с тобой игрывали, как ты, бывало, хорошо пела… Поешь ли ты здесь, Наташечка?
– Нет, не пою…
– Отчего же? Ты бы пела… Всем обязательно понравилось бы. У тебя такой славный голосок…
– Мне совестно. Подруги, наверное, смеяться станут…
– Над чем же смеяться? Если кто умеет петь – это большое дело. Хорошая песня в горе утешить может…
– Помните, дядя Коля, какая чудесная песня «Среди долины ровныя»? – вспомнила Наташа.
– Да, это песня, можно сказать, самая распрекрасная. Теперь уже таких складывать не умеют… Ты хорошо так ее пела, Наташечка…
Девочка улыбнулась тихой, счастливой улыбкой.
В таких отрадных воспоминаниях проходили воскресенья, но кончались они порой печально…
Возвратившись в спальню, девочка видела насмешливые лица подруг; кто-нибудь обязательно представлял то ее, то дядю Колю. Она находила у себя на столике портреты, в которых узнавала дорогого ей человека, выставленного в смешном виде. Очень часто ее рисовали на большой классной доске, а иногда пели глупую песенку, которая кончалась словами: «Дядюшка монах, закричал: “Ах-ах-ах”!».
Нужен был характер, нужны были кротость и терпение, чтобы скрепя сердце переносить все эти обиды.
Год за годом
Незаметно прошло восемь лет.
Из маленькой стриженой девочки с большими удивленными глазами, молчаливой и запуганной, как лесной зверек, выросла худенькая, невысокого роста девушка, с длинной темно-русой косой, застенчивая и молчаливая. Большие умные глаза по-прежнему смотрели пытливо и печально. Да и нечему было ей особенно радоваться. Год за годом, восемь однообразных лет канули в вечность. Еще два года и Наташа окончит учение в приюте и выйдет юной, неопытной девушкой, которой предстоит одинокий путь в этом огромном мире, где так много соблазнов и искушений, горя и бед, где она может затеряться, как песчинка на дне морском… Кто пригреет, поддержит и наставит неопытное дитя? Ведь семнадцатилетняя девушка, выпущенная из стен закрытого учебного заведения, конечно, в сущности, – неопытный ребенок…
За восемь лет, проведенных в приюте, Наташа научилась неплохо шить и кроить, и в будущем это должно было стать для нее источником существования.
В жизни приюта произошло несколько важных событий: ушла прежняя начальница и появилась новая, очень строгая и раздражительная; Зоя Петровна вышла замуж, и воспитанницы с грустью проводили свою любимую наставницу; умерла воспитанница Дуня Григорьева: она наелась слив с косточками, и это стало причиной ее тяжелой болезни и смерти. Наташа и другие воспитанницы искренне сожалели о кончине подруги – молодость снисходительна и быстро забывает обиды.
Если бы спросили Наташу, что произошло в ее жизни за это время, она бы не смогла рассказать ничего особенного.
Все восемь лет она безвыходно провела в приюте, в его узком, ограниченном мирке. Лучшими днями ее жизни были воскресенья; она всегда ожидала их с тревогой и мучительным вопросом: «А вдруг дядя Коля не придет?..» Случалось, что он не приходил одно или два воскресенья. А однажды не пришел пять воскресений подряд… Наташа за это время немало выстрадала и, по обычаю наивных детей в закрытых учебных заведениях, надавала себе множество обещаний. Каждое воскресенье девочка просыпалась раньше всех – с тревожными мыслями все о том же. В полумраке раннего зимнего утра, лежа на кровати с открытыми глазами, Наташа вспоминала и думала: «Придет ли он сегодня? Если придет, то с сегодняшнего дня ровно две недели не съем ни одной конфетки и ничего сладкого!..» В другой раз она горячо молила Бога: «Господи, помоги, сделай, чтобы дядя Коля пришел!» – и обещала класть утром и вечером по пятьдесят земных поклонов. После болезни, после своих постоянных невзгод Николай Васильевич приходил сконфуженный, виноватый. Но он умел одним ласковым словом успокоить и порадовать девочку.
– Дядя Коля, а я так ждала, так беспокоилась… Сегодня обещание дала… – взволнованно и радостно говорила девочка.
– Какое обещание ты дала, Наташечка, милая? – улыбаясь, спрашивал ее монах.
– Если вы придете, то я должна на коленях проползти три раза вокруг какой-нибудь церкви…
– Ну вот, Наташечка, какие ты неисполнимые обещания даешь! Разве Богу, милостивому и справедливому, это нужно?
– Я для себя, дядя Коля.
– И для себя это не идет. Поползешь ты – народ будет смеяться; коленки себе попортишь… Только искушение одно. Уж лучше я за тебя сделаю.
– Нет, нет. Я должна сама.
– Проси прощения о том обещании. Бог простит, ты еще дитя… А в другой раз давай хорошие, угодные Богу обещания. Ну, там, для церкви что-нибудь сработать, или бедному помочь, или от грубости, от лени воздержаться… Это хорошо.
Наташа подумала, что дядя Коля прав, что есть обещания гораздо лучше и угоднее Богу, чем то, что она придумала.
За долгие годы жизни в приюте лишь однажды Наташа была особенно удивлена и обрадована. В воскресенье в приемной зале вместе с дядей Колей она увидела высокого, сутуловатого, белокурого господина, прилично одетого и в очках. Она сразу узнала дядю Петю, раскраснелась, подбежала и от волнения не знала, что говорить, что спрашивать.
– Как выросла наша девочка… Какая стала славная… – приветливо сказал дядя.
– Наташечка у нас девица скромная и учится отменно… Только скучает она, Петенька… Всегда одна… Я только прихожу. Да что во мне-то, – сказал монах, веселый и довольный.
– Ах, дядя Коля! – воскликнула девушка, – зачем вы так говорите. Я всегда рада, когда вы приходите.
– Извини, Наташа, я того… обещал тебе приходить. Но видишь, из работы не вылезаю, Машеньке и Ли-почке тоже времени нет, – бормотал дядя Петя, краснея и запинаясь.
– Что делают тетя Маша и Липочка? Как бы хотела их видеть… – говорила Наташа.
– Да они все по дому… Дела хозяйкам много… Только жаль вот, Липа очень располнела…
– Они движения имеют мало, – вставил словечко Николай Васильевич.
– Да, говорю ей: «Ходи больше и не кушай много…» Ты ведь скоро кончишь, Наташа, надо подумать о тебе.
Наташа сразу выросла во мнении подруг, когда они узнали, что у нее такой «важный» дядя. Он принес ей корзинку лакомств и подарил три рубля.
С этими тремя рублями вышла целая история. Когда оба дяди собрались уходить, Наташа постаралась незаметно сунуть бумажку в руку дяде Коле. Тот удивленно растопырил пальцы и уронил деньги.
– Что это, Наташечка?
– Это вам… Вам нужно, дядя Коля… Возьмите, – сконфузившись до слез и покраснев, шептала девушка. – Возьмите и купите другой шарф.
– Нет, Наташечка, тебе нужнее… Зачем ты мне даешь? Что это, право?..
Все трое стояли смущенно, не зная, как поступить. Наконец дядя Петя нашелся:
– Это я тебе, Наташа… Сбереги. Как у меня будут, я и Коле тоже дам.
Расстались они все весело. Дядя Петя обещал навещать Наташу, обещал прислать к ней тетю Машу и Липочку, обещал, что подумает, как устроить ее после выпуска. Жизнь показалась девушке обновленной, будущее представлялось ей заманчивым: и у нее кто-то есть, она не одинока, о ней думают и заботятся.
Два воскресенья после этого никто не приходил. Наташа опять затосковала. Наконец, неожиданно в будни, явился Николай Васильевич. Он вошел, и у девушки, хорошо изучившей своего дядю, как говорится, упало сердце: он сильно изменился, похудел, постарел; вид у него был растерянный и испуганный.
«С ним что-то случилось…» – мелькнуло в голове Наташи. – «Уж не пьет ли опять?» – со страхом подумала она.
– Дядя Коля, отчего вы долго у меня не были? Здоровы ли вы?
– Здоров, Наташечка… Только одно было огорчение… Как ты? Что у тебя новенького? – Николай Васильевич едва выговаривал слова.
– У вас совсем больной вид, дядя Коля.
Николай Васильевич закрыл лицо руками и заплакал.
– Дядя Коля, голубчик, миленький, что с вами? Отчего вы плачете? Скажите мне… – испугалась Наташа и обняла дядю Колю, стала гладить его руки.
– Наташечка, пройдет… Ты не огорчайся, милая… Со всяким бывает… Мне тяжело…
«Он, наверное, выпивши», – с горечью подумала девушка. Ей стало больно и досадно – ведь он давал обещание!
Некоторое время оба молчали.
Николай Васильевич, конечно, почувствовал настроение девушки:
– Наташечка, ты не огорчайся, – снова заговорил он. – Все мы под Богом ходим. Воля Божья!.. Надо смиряться и не роптать.
Наташа вздрогнула.
– Дядя Коля, скажите, не мучьте меня… Что случилось?
Николай Васильевич опять заплакал:
– Братец Петенька приказали долго жить…
– Как? Что вы говорите? – всплеснула руками Наташа.
– Вчера… Марья Ивановна очень убиваются…
Наташа заплакала. К ним подошла учительница, расспросила, стала утешать, хотела увести Наташу и напоить ее водой.
– Нет, я посижу с дядей, – сквозь слезы сказала девушка.
– Если ты хочешь, Наташа, я попрошу начальницу, она тебя отпустит на похороны, попрощаться с дядей.
Впервые за восемь лет Наташа вышла из приюта – и по такому печальному поводу…
Какие чувства испытала девушка, когда дядя Коля привел ее к тому же самому дому, из которого восемь лет тому назад ее, маленькую стриженую девочку, тетя Маша повела в приют! Как памятен ей этот дом! Кругом все изменилось: выросли новые дома, стала чище улица. Но девушка сразу узнала домик, где она жила с семьей дяди Пети и с дядей Колей. Рой воспоминаний нахлынул на нее. С сильно бьющимся сердцем вошла Наташа в знакомую квартиру. Там все было по-старому. Только в маленькой, узкой зале, завешенной, по обычаю, белым, на столе лежал покойник. Наташа и Николай Васильевич горько плакали, прощаясь с ним.
Тетка Марья Ивановна и ее дочь Липочка сначала не узнали своей родственницы. Обе они давно и думать забыли, что где-то в приюте растет маленькая племянница Петра Васильевича. Но потом все-таки поняли, кто это, и удивились – так выросла и изменилась Наташа. Они стали горько плакать, жаловаться на свою судьбу и вспоминать, рассказывать о покойном.
«Как они постарели… Липочка такая полная, неподвижная… Бедные, как они будут жить без дяди Пети…» – думала Наташа и от всего сердца жалела их, забыв все свои прежние обиды.
Наташа вернулась в приют совсем разбитая, с измученной душой и с сознанием еще более глубокого одиночества.
Так в жизни всегда и бывает: надежды разбиваются, горе сменяет радость. Но случается и наоборот…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.