Текст книги "Дядюшка-флейтист (сборник)"

В своем углу

Угол был очень маленький: всего четыре аршина[17]17
  Арши́н – старинная мера длины, примерно 70 см.


[Закрыть] в длину и три в ширину. Комнатка, скорее даже клетушка, находилась в мезонине деревянного дома. В ней помещались только стол, два стула, один из которых был ломаный, и сундук, служивший девушке постелью. Наташа снимала ее у семьи столяра и была очень довольна своими хозяевами.

Было воскресенье. Наташа только что вернулась от обедни, положила на стол несколько пакетиков и стала прибирать свой уголок. Она вытерла пыль, повесила на стену картинку, изображавшую девицу с цветком в руках, несколько фотографических карточек. Затем она достала из сундучка чашку и коробочку с сахаром. Дверь приотворилась, и показалось доброе, приветливое лицо старушки хозяйки.

– Наталья Сергеевна, возьмите-ка вот два цветочка, поставьте на окно… Сразу веселее в комнате станет.

– Спасибо, хозяюшка, спасибо! Какая вы добрая! Все вы обо мне беспокоитесь… Какие хорошенькие цветочки!

Наташа поставила на окно герань и фуксию, и комната действительно сразу приобрела уютный вид.

– Вы молоденькая… Вам цветочки и подойдут. А нам, старикам, уже не очень-то к лицу, – засмеялась хозяйка. Наташа звонко ее поцеловала.

– Спасибо, хозяюшка. А я сегодня к себе в гости на новоселье жду: дядя мой придет, монах, две подруги… Уж вы одолжите мне посуды – хочу чайком их угостить.

– Бери, милушка, бери все, что есть у меня… Чашек хватит, тарелок тоже, и три ножа есть, и три вилки хороших, и масленка, коли надо, а вот ложек всего две, и то не серебряные.

– Ничего, ничего… Ложек довольно. Ведь только помешать. Мы поделимся.

– А если хотите, голубушка, я к соседке сбегаю, она мне и ложек даст. Я ей тоже не отказываю.

– Нет, не надо. Зачем беспокоиться. Дайте, пожалуйста, еще стул и табуретки. Да пожалуйте и вы с мужем ко мне на новоселье, чайку попить.

– Приду, приду милушка. Муж-то уйдет. Справляйтесь, а я к вам посуду перетаскаю. Тесно только… Ну да ничего, и в тесноте люди живут…

Наташа собиралась угостить своих гостей на славу. Она нарезала на тарелку колбасы, на другую – ситного; положила сладких крендельков и пряников, а на блюдце – варенье. Все было более чем скромно… Хозяйка носила посуду, а Наташа все раскладывала. Она оглянулась кругом и улыбнулась. Немного гостей ожидала девушка, а хлопот, как у всякой хозяйки, было, как говорится, полон рот.

Не успела она все прибрать и приготовить как следует, как послышались шаги, голоса, и в комнату вошел Николай Васильевич с корзиночкой в руках.

Наташа радостно бросилась к нему:

– Дядя Коля, голубчик, как я рада вам! Вы у меня на новоселье!.. А я в своем углу…

– Поздравляю тебя, Наташечка, с новосельем! Вот тебе и хлеб, и соль. Не обессудь. Уж ты-то знаешь мои средства…

– Зачем это, дядя Коля? Я и так рада, что вы у меня!..

Николай Васильевич принес маленький черный хлебец, на верху его стояла солонка собственного изделия, и, кроме того, в корзинке лежали пять пирожных.

– Не правда ли, у меня хорошо, дядя Коля? – улыбаясь, спросила Наташа.

– Очень хорошо, Наташечка… Какие обои миленькие… И обстановка тоже ничего… И вид из окон прекрасный…

Наташа рассмеялась:

– Ну что за вид – во двор… Мужики да куры ходят, да крыши видны… Обстановки-то и нет у меня… Главное, дядя Коля, у меня свой угол! Буду на него зарабатывать сама. И я тут хозяйка – что хочу, то и делаю. Какое счастье! Я так рада!

Николай Васильевич тихо рассмеялся, заражаясь весельем девушки, и заговорил ей в тон:

– Заживешь ты теперь, Наташечка, как принцесса. А там, Бог даст, женишок подвернется, и замуж тебя выдадим…

– Я об этом и не думаю… Хочу работать, пробиться на дорогу… Хочу читать, учиться. И пользу кому-нибудь, кроме себя, приносить… Иначе жить скучно… Научите меня, дядя Коля! – взволнованно отвечала Наташа.

Николай Васильевич смутился:

– Право, я и сам-то неученый, Наташечка. Уж не знаю, что тебе и посоветовать… Сразу-то ничего и не придумаешь… Вот, разве книжки тебе божественные могу принести.

– Ну, и не думайте… Время покажет. А сегодня будем кутить! У меня сегодня новоселье… И дорогие гости будут… Вы, моя хозяйка и две подруги приютские. Вы их видели – сестры Андреевы. У них еще дедушка швейцар.

Николай Васильевич сделал испуганное лицо, завертелся на стуле и покраснел.

– Гости? Я не знал, Наташечка… Я не могу, я уйду. Я, ты знаешь, стесняюсь. И притом девицы… Я и говорить-то с людьми разучился. При девицах очень стеснительно. Я уйду, Наташечка, как хочешь. Я приду к тебе в другой раз…

– Ведь у меня не бал, дядя Коля… Странный вы человек. Нечего стесняться, все свои… Не пущу я вас. Я так вам рада!.. Не пущу ни за что!

Николай Васильевич умолк и как-то съежился. Он действительно разучился быть с людьми, стеснялся и боялся.

Вскоре в Наташину комнатку вошли две девушки, свеженькие и миленькие. Подруги звонко, радостно расцеловались. Полились расспросы, рассказы, разговоры…

– Надя, Люба, как я рада вас повидать!

– А, вот как ты живешь, Наташа! Это твой дядя? Очень приятно. Мы вас давно знаем. Наташа вас так любит! Она всегда ждала вас в приюте, и мы все это знали.

Николай Васильевич сконфузился до слез, все кланялся и только говорил: «Да-с, да-с, верно-с…» Он забился в угол комнаты и, казалось, готов был скорее провалиться сквозь землю, чем завести разговор с девицами. Наташе стало жаль его, и она занялась подругами. Обе девушки жили хорошо, спокойно у своего дедушки и работали на стороне. Наташа рассказала кое-что про свою жизнь.

– Знаешь, Наташа, а я недавно встретила Анюту Мухину, – вдруг вспомнила Люба.

– Ну, что? Воображаю, что она тебе порассказала. Чудеса?.. – спросила Наташа и вся обратилась во внимание, приготовившись услышать сказку из «Тысячи и одной ночи».

– Нет, ты ошибаешься… Ты и представить себе не можешь, как жизнь ее обманула… Стала она худая, бледная… Подурнела… Грустная такая, и не узнать ее.

– Да неужели? Что ты говоришь! Может ли это быть? Что с ней? Как мне ее жаль!..

– Правда, правда… Ее мать больше уже не живет у этой графини… У них там вышла какая-то история. Анюта заплакала и сказала: «Ах, в жизни так много горя через роскошь-то…»

– Как жаль Анюту! Бедная, бедная… Как она радовалась на свою жизнь, как ждала богатства и счастья, – печально говорила Наташа.

– Я ее звала к себе. А она сказала: «Никуда не пойду и видеть никого не хочу…» Уж не знаю, что с ней случилось. Конечно, много на свете злых людей. Может, мать ее оклеветали перед графиней… Может, Анюта не сумела графине угодить… Графиня-то важная, капризная…

– Да, да, есть очень капризные барыни, – сказала Наташа, вспомнив Елизавету Григорьевну.

– Ах, как жаль Анюту! Даже вспомнить больно. Правду говорила Верочка Тимофеева, что через золото чаще всего слезы льются.

– Аня Ястребова замужем, живет хорошо. Муж у нее тихий, работящий, любит ее. Какой у нее сынок славный… Ну точно ангелочек. Ты пойди к ней, Наташа, она рада будет.

– Некогда… Моя жизнь тяжелая, надо теперь работу искать…

Хозяйка принесла маленький пузатый самовар. Гости стали пить чай. Бойкая старушка всех веселила своими шутками. Только Николай Васильевич жался в угол и ни слова ни с кем не говорил.

– Да что это ты, святой отец, такой молчаливый… Иди-ка сюда, к нам в компанию, – позвала хозяйка.

– Нет-с… Я после, ничего… Я не хочу чаю, – сконфуженно отнекивался Николай Васильевич.

– Иди, иди сюда, батюшка. Потеснее-то – подружнее!

Николай Васильевич совсем растерялся и все молчал…

Уже стемнело, когда гости разошлись. Ушла и хозяйка. Наташа с Николаем Васильевичем остались вдвоем. Тут он вдруг весело и облегченно вздохнул – точно у него гора с плеч свалилась, и живо заговорил:

– Прекрасно, Наташечка, весело сошло твое новоселье… Прекрасные девицы твои подруги… Так обстоятельно рассуждают… Сейчас видно, что девицы с образованностью…

– Ну а вы-то, дядя Коля, все молчали, точно бука… – улыбнулась Наташа.

– Я ведь, Наташечка, не привык к обществу девиц… Очень стеснительно с ними говорить… Только весело у тебя… Компания очень приятная.

– Тесно очень, еле повернулись. И все-таки хорошо, что у меня свой уголок. А помните, дядя Коля, далекое время… Наши музыкальные вечера – в кухне, у дяди Пети?

– Да, да… Вот что, Наташечка… Я того… Вспомнил… Может быть… Того… Поиграть бы…

Николай Васильевич засуетился, достал из кармана подрясника узелок и развернул его дрожащими руками.

– Флейта, флейта! – воскликнула Наташа и захлопала в ладоши. – Милый, старый дружок!

Да, это была та самая старая флейта и те самые старые, потрепанные ноты. Сколько воспоминаний нахлынуло из прошлого!.. Девушка счастливо смеялась, но в то же время готова была заплакать…

– А можно поиграть? – застенчиво спросил Николай Васильевич.

– Можно, конечно, можно!.. У меня хозяева хорошие, добрые… Ничего не скажут, – весело ответила Наташа. – Сыграйте, дядя Коля. Какая мне сегодня радость! Какой вы добрый, дядя Коля!

Она оживилась, глаза ее заблестели, лицо раскраснелось.

– Вот ты и веселенькая стала, Наташечка… Право, как я рад, что захватил флейту-то… Я не решался. Думал и то, и се, и что хозяева не дозволят играть… Флейтато… Оно беспокойно… Вот Марья Ивановна и Липочка не любили.

– Играйте, играйте, дядя Коля!

Николай Васильевич заиграл.

Дребезжащие, заунывные звуки старой флейты точно жаловались на какое-то горе, плакали о чем-то… Наташа откинула голову и мечтала… Дверь в комнату приоткрылась; показались головы хозяев.

Николай Васильевич кончил играть и сказал:

– Спой, Наташечка…

– Я уже давно не пою…

– Ничего, спой «Среди долины ровныя».

– Хорошо, только я боюсь, как бы не испугать тут всех.

Наташа запела. Это был теперь сильный, звучный молодой голос, отдававшийся во всех уголках маленькой квартирки… Хозяйка с хозяином слушали и утирали глаза. «Точно ангельское пение», – говорила старушка.

Долго пела Наташа. Николай Васильевич проиграл все, что только знал. Эти двое одиноких людей пережили редкие отрадные минуты. Хозяева тоже были очень довольны – послушали пение и музыку.

Так потекла жизнь Наташи. Она нашла поденную работу; ходила далеко, почти за восемь верст каждый день, работала с утра до ночи, склонившись над швейной машинкой, выслушивая строгие требования новой хозяйки, не смея передохнуть ни минутки…

Девушка возвращалась домой поздно, усталая и без сил падала в постель; вставала еще в темноте и снова шла на работу… Только воскресенья были для Наташи днями отдыха и радости: каждое воскресенье к ней приходил Николай Васильевич. Они читали книжки; иногда Наташа пела, дядя играл на флейте. Приходили хозяева, пили чай, старушка шутила. Так и коротали они праздники.

Как любила Наташа свой уголок!..

Однажды вечером, когда Наташа пела, а Николай Васильевич играл, зашла хозяйка и тревожно сообщила:

– Наталья Сергеевна, вас тут спрашивают…

На пороге стояли две полные женщины. Наташа не узнала их, а скорее догадалась, почувствовала, кто это.

– Тетя Маша, Липочка! – воскликнула девушка.

Она смешалась, испугалась. Опять вспомнилось далекое прошлое…

Много лет тому назад, точно так же, за пением и игрой на флейте, застали ее и дядю Колю эти самые женщины. Как досталось тогда и певице, и музыканту! Дядю Колю выгнали. С тех пор их жизнь изменилась…

Теперь Наташа тоже почему-то чувствовала себя виноватой, сконфуженной, она как будто готовилась защищаться… Николай Васильевич растерялся, поспешно убрал флейту и засуетился, пытаясь помочь пришедшим раздеться.

– Тетя Маша, Липочка… Сколько времени мы не виделись… Как это вы меня вспомнили, нашли?

– Мы тебя давно ищем! – сказала тетка, стараясь отдышаться.

– На какую вышину ты забралась, – вялым, гнусавым голосом подхватила другая женщина – помоложе, полная и черноглазая.

– Сейчас, сейчас. Чайку попьем, – засуетилась Наташа. Она выбежала к хозяевам, пошепталась с ними, вызвала Николая Васильевича, с ним тоже пошепталась, и он куда-то исчез.

Наташа с удивлением смотрела на тетку и двоюродную сестру: если бы она их встретила на улице, то не узнала бы – так они изменились. Тетка превратилась в седую старуху, сморщенную, грязную, бедно одетую, а двоюродная сестра Липочка, со своим красным носом, так располнела, что еле дышала. Нужда, но еще более – лень оставили на ее внешности глубокий отпечаток.

– Мы тебя искали… Думали повидаться, все-таки родные. Ты теперь на ногах, пристроилась. Думали уже, не вышла ли замуж…

Наташа молчала. Много воспоминаний пробежало в ее голове: в свое время она тоже их искала и просила прийти, порадовать ее участием в самые тяжелые, одинокие минуты; она умоляла уделить ей хоть немного внимания и ласки… Но ей ничего не дали.

– Вот и жила ты у нас… И дядя Петя тебя облагодетельствовал – в приют отдал. Благодеяния-то теперь редко кто помнит, Наташа, – заговорила тетка.

«К чему она все это говорит?» – удивилась Наташа и переглянулась с Николаем Васильевичем, который, вернувшись из лавки, молча стоял у дверей.

– Липочка, покушайте ливерной колбаски… Вы прежде любили… Вот и варенье брусничное, вот ситный мягкий, теплый еще. Все ваше любимое. Тетя, пожалуйте чай пить, – угощала Наташа гостей.

– Ах, теперь мне все равно, я ничего не люблю, – вяло отозвалась Липочка.

– Вы по-прежнему играете на фортепиано и поете, Липочка? – спросила Наташа.

– Нет, не пою. У нас и фортепиано нет. Как папенька помер – все продали…

– Не до пения, душа моя, когда есть нечего, да с квартиры выгнали… Ведь у нас всего восемь рублей пенсии после мужа осталось…

Наташе стало жаль их, и слезы навернулись на ее глаза.

– Как выгнали? – спросила она.

– Так и выгнали – велели съезжать. У нас три месяца не плачено, и денег нет. Вот я и пришла к тебе. Ты ведь на своих ногах… И всем нам обязана… Возьми ты пока к себе Липу… Она твоего угла не съест. Тесновато у тебя, да ничего, проживете как-нибудь. Я-то у знакомой купчихи пока устроюсь: я ей гадаю на картах, она любит. А Липе негде жить…

– Конечно, тетя… – начала было Наташа, но Николай Васильевич вдруг засуетился в своем углу, закашлял, точно подавился. Наташа взглянула на него – он был красен, как рак, и смотрел на нее умоляющими глазами.

Наташа поникла головой. Она поняла дядю, но ответить иначе не могла…

– Конечно, Липочка, устраивайся у меня. Я рада, что у меня свой угол, – ответила Наташа.

Липочка осталась жить у своей двоюродной сестры. Комнатка, в которой и одной-то было тесно, должна была теперь вместить двоих…

– Ничего, потеснитесь. Люди свои, – ободряющим голосом говорила тетка. – Липа ляжет на сундук, я ей постель и подушки принесла, а ты, Наташа, пристройся-ка на полу…

Вскоре сундук, корзинка и постель Липочки так заполнили малюсенькую комнатушку, что и повернуться было негде.

Наташа поняла, что больше у нее не будет своего угла…

Но что могла она сделать? Она – тихая, кроткая, всю жизнь уступавшая другим. Ничего не мог сделать и Николай Васильевич – кроме того что жалеть Наташу и страдать за нее…

Поденно

Остановившись у парадной двери на пятом этаже большого каменного дома, Наташа еще раз прочла объявление: «Нужна портниха поденно – хорошо шить и кроить по журналу».

Наташа робко позвонила. Дверь открыла деревенская девушка. В прихожей уже стояло несколько девушек, наверное, тоже, как и Наташа, пришедших по объявлению. Все они недружелюбно посматривали на новенькую.

Из комнаты выглянуло двое мальчиков. Они расхохотались и крикнули: «Еще одна такая же пришла. Смешные! Стоят в прихожей, точно солдаты на часах!»

Рядом в комнате слышались голоса. Туда поочередно входили и выходили девушки. Казалось, это был какой-то докторский прием. А в прихожей раздавались звонки и приходили все новые и новые соискательницы – молодые и старые, нарядные и простые.

Дошла очередь и до Наташи. Она вошла в гостиную. У стола сидела полная дама в капоте. Двое мальчиков кувыркались по комнате и хохотали. Дама поднялась и хотела их шлепнуть, но они увернулись.

– Ох, как же мне надоели эти портнихи! Ходят, ходят, а толку мало, – проворчала полная дама. – Ну что ж, вы шили где-нибудь? – спросила она Наташу.

Мальчики шептались, хихикали и указывали на Наташу пальцами. Ей было неловко.

– Вы, голубушка, шить-то умеете? – снова спросила барыня.

– Умею, я училась.

– Мне нужно без претензий и без фокусов. Работать, так работать. Я ведь деньги, а не щепки плачу… Обедать будете в кухне; булочек у меня не полагается… ну остальное, как и везде. С восьми утра и до девяти вечера, шестьдесят копеек в день.

Наташа хотела сказать, что везде полагается с восьми до восьми, но не решилась и промолчала: подумала, что лишний час работы – не беда.

– Вы мне понравились… У вас скромный вид… Завтра и приходите, – сказала барыня. – А все-таки и с другими тоже поговорю.

– Может, вы кого-нибудь наймете, тогда я останусь без работы, – забеспокоилась Наташа.

– Нет-нет… Эти портнихи зазнались, Бог знает чего требуют… А вы, кажется, без претензий.

Барыня не сказала, что ни одна портниха не соглашается работать по ее расписанию, обедать в кухне и не получать хлеба ни утром, ни вечером. Наташа в этом деле была еще новичок.

Когда Наташа проходила мимо женщин, ожидавших, как и она, работы, у нее шевельнулось чувство жалости: она-то уже пристроена. Но что же она могла сделать – такая же бедная и голодающая, как и они…

На другой день в восемь часов утра Наташа уже сидела на новом месте и стучала машинкой. Барыня надавала ей кучу всякой работы: для себя платье, капот, две кофточки, детям – костюмчики, белье, да еще мужу халат.

Наташа усердно принялась за работу. Поместили ее в столовой, у окна. Комната была проходная, и это ее смущало. Только она расположилась кроить, как мимо нее юркнули два мальчика, толкнули ее, что-то утащили со стола и, как ураган, со смехом пронеслись мимо.

Наташа смутилась и не знала, что делать. Через несколько минут Наташу стало что-то щекотать за ухом; сначала она отмахивалась, а потом поймала назойливый предмет рукой. Оказалось, шалуны-мальчишки привязали к аршину[18]18
  Арши́н – здесь: мерная линейка.


[Закрыть] перо и забавлялись из-за двери.

– Оставьте меня в покое!.. Вы мне мешаете работать. Я вашей мамаше скажу, – серьезно пригрозила Наташа.

– Фискалка! Ябеда! – послышалось из-за двери.

Девушка поняла, что эти мальчишки отравят ей существование в этом доме…

В двенадцать часов хозяйка послала новую портниху завтракать в кухню. Там кухарка ей сказала:

– Я, милая моя, живу тут недавно… Уж очень плохо насчет харчей… Все вычитывают, урезывают… Ребят своих барыня на убой откармливает, а людям все вареное мясо да вареное мясо… Верите ли, уже смотреть на него не могу.

Наташа молча села за стол; ей действительно дали только вареного мяса. Завтрак был скудный и несытный.

Хозяйка вышла в кухню, посмотрела пытливым взглядом и выговорила кухарке:

– Опять ты рано затопила печку! Конечно, тебе не жаль хозяйских дров… А отчего хлеб тут валяется?

А потом обратилась к портнихе:

– Вы, милая, подолгу здесь не рассиживайтесь. Не теряйте времени даром.

Наташа, торопливо закончив завтрак, вернулась в столовую. Через некоторое время в нее стали лететь бумажки; из-за двери слышалось хихиканье.

На обед был жидкий суп, вареная говядина и каша. Всего мало, все невкусно; хозяйка опять вышла в кухню и повторила свой наказ – не терять времени за едой.

После обеда – снова шалости мальчиков, которые то кидали в девушку бумажками, то пускали заводных зверей, то просто дразнились.

Наташа шила, не разгибая спины, молчала, терпела… Но в душе у нее поднималась горькая, гнетущая обида. Работой Наташи хозяйка осталась очень довольна, и это несколько ободрило девушку.

На другой день мальчишки так шалили, что довели Наташу до слез. Они уносили из столовой вещи, хватали работу, дергали девушку за платье, бросали в нее всякую всячину. Наташа потеряла терпение и пожаловалась матери. Та рассердилась:

– Ну, голубушка, уж вы и неженка! Что могут сделать дети? Дети везде одинаковы. И мальчики всегда шалуны, – но все-таки прикрикнула на сыновей.

Эта мамаша баловала своих сорванцов и всю свою любовь выражала тем, что кормила их на убой. Дети, позанимавшись час с учительницей, остальное время оставались без присмотра, ничем не были заняты, а потому придумывали всевозможные глупости и надоедали всем в доме. Их отец держал какую-то лавку, и его никогда не было дома.

Хозяйка, Матрена Никитична, была просто жадной. Она постоянно возникала за спиной у Наташи, не давала ей передохнуть, разогнуться от работы. «Не теряйте времени, я ведь не щепки плачу», – все время твердила она.

За ней непрерывно следили зоркие детские глаза, и если Наташа иногда на минутку выходила в кухню, то кто-нибудь из мальчиков обязательно ябедничал матери: «Маменька, а портниха-то в кухне прохлаждается… Ты за дверь, а она – шмыг в кухню, с Анной там болтает!..»

Хозяйка рассерженно вылетала в кухню:

– Чего вы тут, Наташа, прохлаждаетесь, время теряете?! Я ведь вам не щепки плачу!..

– Я только что вышла… Мне надо швы разгладить, – возражала Наташа.

– Знаю я, знаю! Уж вы мне не говорите, сама вижу… Все портнихи одинаковы!

Наташу обижала такая явная несправедливость. Но больше всего – до бессильных слез – ее изводили своими шалостями мальчишки, которые просто отравляли ей жизнь. А она ничего не могла с ними поделать. Мать же и слушать ничего не хотела. Она зорко следила за тем, чтобы Наташа не прогуляла ни минутки и чтобы не съела лишнего. Впрочем, работой и усердием девушки Матрена Никитична была очень довольна и даже иногда хвалила свою портниху.

Так проходили дни.

По вечерам, особенно под праздники, Наташа всегда с опаской возвращалась домой.

В одну из суббот хозяйка потребовала, чтобы она закончила какую-то кофточку, и девушка долго засиделась за работой. Со страхом бежала она ночью по темным улицам. На окраине, где она жила, народ под праздники гулял, бывали буйства и драки… В тот вечер Наташа попала в разгульную толпу: там дрались пьяные; вдруг ей в ногу попал камень, а пьяные мужики со смехом погнались за беззащитной девушкой…

– Господи, что за жизнь! – воскликнула Наташа, со слезами вбегая в свою комнатку. Правда, комнатка эта, за которую она платила свои трудовые деньги, давно уже стала не ее… Тетка приходила каждый день, бесцеремонно располагалась и гадала дочери на картах. Эти две женщины ничего не делали, жили совершенно бесцельно; неизвестно откуда они получали какие-то пособия, подачки; интересовались они лишь своим будущим, о котором пытались узнать по картам. Липа так располнела, что ей трудно было даже спускаться по лестнице.

На жалобы Наташи тетка с Липой не обратили никакого внимания. Только тетка вяло проворчала:

– Ну что ж за беда! Эти пьяные, они всегда такие…

Воскресенья тоже не радовали Наташу: теперь она часто брала на праздники сверхурочную работу.

Однажды за шитьем девушка вполголоса запела.

– Ах, да не ной ты, Наташа! Просто в ушах звенит… Голова трещит, – гнусавым голосом заныла Липа. Наташа замолчала и больше не пела.

В другой раз тетка сказала:

– Ты бы пошла, Наташа, погулять. Душно в комнате. Липочка приляжет отдохнуть…

Наташе хотелось возразить, что пойти погулять должны они, что она устала и имеет право отдохнуть, но, конечно, она ничего не сказала, а покорно встала и ушла из дома.

Николай Васильевич теперь приходил редко. Они сидели с Наташей в углу на сундуке и тихо разговаривали. Не по себе им было тут, слова замирали на губах, говорить не хотелось.

Однажды по уходе старика Липа вдруг сказала:

– Ну что это, право, Наташа, этот полупомешанный дядюшка все шляется сюда… Только мешает нам всем.

Наташа вспыхнула, глаза ее сверкнули гневом, она встала и заговорила таким голосом, какого двоюродная сестра в ней и не подозревала:

– Нет, Липочка, этого никогда не будет! Дядю Колю я не выгоню! Он для меня первый друг. И вы мне так не говорите!.. Этого не будет, чтобы я его выгнала. Уж лучше я отсюда уйду навсегда!..

Липочка испуганно взглянула на Наташу и больше разговоров об этом не заводила, но дулась на Наташу и подолгу шепталась с матерью. В их разговорах полушепотом прорывались слова, памятные Наташе с детства: «От родственников житья нет… Благодарности никто не помнит… В счастье-то все дружки-приятели…»

Наташа слушала, терпела и молчала.

От сидячей работы, от плохого питания Наташа побледнела и похудела; у нее начались постоянные головные боли. Она страдала молча, стараясь никому не показывать свое состояние. Да и кому было до нее дело? Кто мог ей помочь?

Только одни внимательные, любящие глаза следили за ней и все замечали… С ней вместе страдал и ее друг.

– Наташечка, отчего ты такая бледненькая стала? – спрашивал Николай Васильевич.

– С чего мне розоветь, дядя Коля… Голова вечно болит, – грустно ответила Наташа.

За последнее время она даже стала раздражительной.

– Наташечка, я же вижу, как тебе трудно.

– Конечно, трудно! Света Божьего не вижу. Еда плохая. Да и дома не отдохнуть… Что заработаешь, надо за комнату отдать, а сапоги или что другое купить не на что… Иногда последнюю копейку тетя или Ли-почка выпросят.

– Тяжело, Наташечка, знаю. Потерпи, может, лучше будет. Никто своей судьбы не знает…

– Терплю, дядя Коля, терплю… Все выношу. Сил пока еще хватает. Жду…

Наташа говорила так раздраженно и насмешливо, что Николай Васильевич смотрел на нее со страхом. Он никогда не слышал от нее такого тона и таких слов.

Однажды Николай Васильевич застал свою племянницу заплаканной и такой грустной, что у него в душе все перевернулось.

– Сил моих больше нет… Измучилась я с ними! – воскликнула девушка, здороваясь с дядей.

– Что еще случилось?

– Ужасный случай… Там, где я работаю, ушла на минутку в кухню. А мальчики прибежали в столовую. Они такие шалуны, удержу нет. Стали вертеть машинку; один подсунул палец, а другой повернул и проколол палец брату. Не могу забыть этот ужасный крик! Я так испугалась, мне даже дурно сделалось. А хозяйка меня же бранила, кричала, что я недосмотрела… А разве я виновата?..

Вспоминая прожитый день, Наташа горько плакала.

– Наташечка, ты бы уж не мучила себя так! Ушла бы… Бог с ними!

– Ну куда я уйду? Буду снова ходить искать работу? Наверное, еще хуже будет… Здесь хоть работой моей довольны…

– Куда ей идти? В другом месте точно хуже будет. И не такие еще хозяйки есть, – отозвалась тетка.

– Уж вы ее не учите! Сама не маленькая. Чем она жить-то будет? – сердито прогнусила Липочка.

Николай Васильевич хмуро посмотрел на них.

Наташа продолжала ходить поденно в тот же дом. Шалуны-мальчишки на другой день уже забыли свое горе и придумывали все новые каверзы.

В один из морозных вечеров Николай Васильевич поджидал Наташу около того дома, где она работала. Он был взволнован и не обращал внимания на сильный мороз. Едва девушка вышла, как старик бросился к ней и торопливо, сбивчиво заговорил:

– Я думал о тебе, Наташечка, все искал… Нашел… Хвалят очень…

Наташа удивилась, встретив дядю, и спросила:

– Отчего вы, дядя Коля, тут? Что случилось?

– Место тебе нашел.

– Что вы беспокоитесь, дядя Коля… Я не пойду… Все равно – везде одинаково.

– Нет, Наташечка… Ну как же! Иные люди хорошие. Хвалят. Завтра же сходи.

– Нет, не пойду! Все равно. Здесь я уже привыкла…

– Нет, пойди. Я нарочно шел издалека. Замерз… Искал долго. Люди недаром хвалят…

Девушка не соглашалась, Николай Васильевич настаивал и упрашивал.

– Хвалят их. Дама-то докторша. У них портниха долго жила, да замуж вышла. Я-то давно искал тебе место… Измучился, глядя на тебя… Очень все одобряют.

– А вдруг верное потеряешь?! Трудно здесь, плохо. Мальчики ужасные… Что же делать?..

– Иди, Наташечка, завтра же иди. Вот и адрес.

– Добрый вы, дядя Коля… Только для вас пойду, чтоб вы недаром хлопотали.

– Иди, иди. Тете и Липочке не говори. Я-то ведь давно бегаю, Наташечка… Не могу смотреть на тебя.

Девушка была благодарна дяде за его хлопоты, заботы и тревоги. Она пожалела старика и согласилась пойти на новое место.